У Акинфичей собирались хозяйственно. Готовили припас, оружие, возы с добром и снедью. Михайло Иваныч Акинфов, только что отдав наказы ключнику и оружничему, пожевал губами, оглядел горницу. Помыслил о племяннике, Федоре Свибле, возлюбленнике князевом. Постеречи Москвы оставлен. Честь не мала нашему роду! Себя от племянника не отделял и потому не завидовал. Вместо зависти гордость была, родовая. Да, впрочем, Акинфичи и добром не делились до конца: как уж покойник-батюшка заповедал, чтобы вместях! Сам-то он шел в сторожевой полк. Правду баять, ратное дело неверное. Вси головами вержем. А и честь не мала! Не менее вельяминовской. Сам Владимир Андреич во главе! Хотя, конешно, и Микуле с Тимофеем дадено немало… Ну, дак не тысяцкое, все же! Как Ивана казнили – укоротили им носа!

Он вынул, посопев, хорошо наточенный и смазанный от нечаянной ржи клинок прадедного древнего меча. Решил, ради такого похода, взять с собою семейную святыню. Ежели, по грехам, рубиться придет… Выдвинул тусклый металл со змеистым узором харалуга. Впервые промелькнуло, что кроме чести и спеси могут быть и сеча, и раны, и кровь, и, не дай Бог того, в полон уведут! Глянул сумрачно на образа домовой божницы. В полон уведут, много станет окуп давать за его-то голову! Помыслив, погадал о племяннике: поможет ли с выкупом? Даве баяли, не сказал, не время и не место было о таковом, да и… Помогут! Родичу не помочь – поруха роду всему! Успокоил себя. О смерти не подумалось ни разу, ни тут, ни опосле. Как-то не влазила нечаянная смерть на бою в степенный и основательный обиход налаженного боярского хозяйства. Смерть мыслилась потом, после, как завершение – и достойное завершение – трудов земных. С попом, соборованием, исповедью, с пристойным голошением плачеи, не инако. А впрочем, о дне и часе своем невемы. Все в руце Его!

– Не побегите тамо, мужики! Нас, баб, на татарский разор не бросьте! – с суровой усмешкой произносит дебелая супруга, усаживается супротив, расставив полные колени, натянувши тафтяной подол, грудастая, тяжелая. Внимательно облюбовала глазом хозяина: воин!

– Бронь-то каку берешь? Бежать надумаете, дак полегше какую нать!

– Эвон силы-то, что черна ворона! – возражает супруг, не обижаясь поддевкой матерой супружницы. Раздумчиво говорит: – На Воже выстояли, против Бегича самого. И воеводы нынче добрые. Должны выстоять. Должны! – повторил в голос, как о решенном допрежь. Хитро оглядел жену, домолвил: – Воротим с прибытком, верблюда тебе приведу, хотя поглядишь на зверя того!

– Ну ты, верблюда… Я ево, поди, и забоюсь! Бают, плюет он, твой верблюд. Парчи привези. Персицкой, шелковой, на саян! Да рабу, девку-татарку, не худо! Верные они, узорочья какого у госпожи николи не украдут!

Любуя, оглядела мужа. В его-то годы, а все еще хорош! И седины к лицу. Воин! Верхом, в шеломе, в броне с зерцалом и наколотниками – никому не уступит!

И ни разу не шевельнулось в душе, что отправляет мужа на смерть.