В Екатеринбурге. – Тюрьма. – И.Л. Татищев. – Слухи о наступлении белых
Поутру приехали комиссары: двое прежних, Хохряков и Родионов, и новый – Белобородов.
Вошли в вагон 2-го класса и предложили находящимся в нем пересесть в извозчичьи экипажи.
Из вагона появился сначала Нагорный, помогая выйти наследнику, затем – великие княжны. Нагорный, носадив наследника в пролетку, вернулся к вагону и хотел помочь великим княжнам нести вещи. Сделать это ему не дали. Все члены царской семьи вместе с комиссарами разместились в экипажах и поехали в Ипатьевский дом. Через полчаса вместе с теми же извозчиками возвратились к поезду комиссары. Комиссар Родионов подошел к вагонам и сказал:
– Волков здесь?
– Здесь, – ответил я.
– Выходите, сейчас поедем.
Я вышел, взяв с собою чемодан и большую банку варенья, но мне сказали, чтобы я банку оставил, так как ее привезут мне после (банки этой я так и не получил).
Из вагонов вышли также: генерал Татищев, графиня Гендрикова, госпожа Шнейдер, повар Харитонов и мальчик Седнев. Посадили нас в экипажи, довезли до какого-то дома. Дом этот был обнесен высоким забором. Это обстоятельство навело меня на мысль о том, что здесь заключена царская семья.
Я ехал в переднем экипаже, один. Подъехали к дому, чего-то ожидаем. Никто из него не выходит и не приглашает входить. Высадили только Харитонова и Седнева. Всех остальных повезли куда-то дальше.
Я спросил у извозчика:
– Куда везешь?
Извозчик не отвечал ничего. Спрашиваю во второй раз:
– Далеко еще до дома?
Опять вместо ответа – молчание.
Подвезли к какому-то зданию. Комиссар Белобородов сошел с пролетки и крикнул:
– Открыть ворота и принять арестованных!
Стало ясно, куда нас привезли.
Привели в контору, записали.
Когда мы были в конторе и нас записывали, генерал Татищев, среди тишины, обратился ко мне со словами:
– Правду говорят, Алексей Андреевич: от тюрьмы да от сумы – не отказывайся.
– Благодаря царизму я родился в тюрьме, – сказал, услыхав слова Татищева, комиссар Белобородов.
После того как нас переписали, хотели осмотреть наши чемоданы, но не осмотрели, а куда-то унесли их, пообещав прислать после. Развели нас по камерам. Гендрикову и Шнейдер поместили в больничную камеру, а меня с Татищевым – в отдельную, наверх. На другой день из Ипатьевского дома привели к нам в тюрьму и посадили в нашу камеру камердинера государя, Чемодурова. Посажены мы были в политическое отделение тюрьмы, где находились и заложники.
Когда мы шли по коридору, то послышалось:
– Кого ведут?
(Потом мы узнали, что нас приняли за англичан, так как на мне и на Татищеве были надеты заграничные английские пальто.)
Татищев ответил:
– Из Тобольска.
В ответ послышалось:
– Понимаем.
Много раз просили мы возвратить отобранные у нас вещи, но, несмотря на обещания, вещи возвращены не были, и ни я, ни Татищев своих вещей более не видели.
В тюрьме, помимо смотрителя, находился еще комиссар, который разрешил нам с Татищевым приобретать за наш счет продовольствие. Мы отказались. У меня не было денег, а у Татищева хотя и были деньги, но они принадлежали царской семье.
В свое время была получена денежная поддержка для царской семьи. Сумму, оставшуюся неизрасходованной, генерал Татищев и князь Долгоруков, чтобы удобнее уберечь при обысках, возможных в условиях нашего существования, а также от похищения, разделили на равные части и таким образом сохраняли.
Случайно доходили до нас вести из Ипатьевского дома; получались они через тюремного доктора, который виделся с доктором Деревенько и передавал нам известия о состоянии здоровья наследника.
Около 25 мая старого стиля в камеру вошли два надзирателя и попросили Татищева в контору, сказав, что в конторе его ожидает вооруженная стража.
Татищев побледнел. Надзиратели показали ему бумагу, в которой было написано: «Высылается из пределов Уральской области». Мы попрощались с Татищевым, и его увели.
Он оставил прекрасное меховое пальто, просил меня отослать его тетке, которую он очень любил. Я подумал, как трудно мне будет сохранить это пальто. Затем мне пришло в голову, что это пальто будет нужно самому высылаемому Татищеву.
Пальто это я возвратил ему, уже находившемуся в конторе.
На другой день жена надзирателя говорила, что Татищев расстрелян. Расстрелян возле самой тюрьмы. Опознали его по английскому пальто.
Желая навести точные справки, мы обратились к начальнику тюрьмы, который поговорил об этом с доктором, обещавшим удостовериться лично.
Осмотрев расстрелянного, доктор не признал в нем Татищева. С той поры о Татищеве я не имею никаких сведений. Убит он в Перми или же где-либо в другом месте, – я не знаю[83].
Сидели мы с Чемодуровым вдвоем, потом посадили к нам в камеру третьего, священника. Всякое воскресенье водили в церковь, где служило заключенное духовенство.
Служба благоговейная, торжественная, а на душе тяжело. Видишь плачущих родных, близких заключенных, угнетают черные мысли.
Прошли слухи о наступлении белых. Комиссары заставили заключенных заложников, знавших мастерство – сапожников, портных, – себя обшивать, служащим выдали жалованье вперед за три месяца. Кое-кого из маловажных уголовных преступников стали выпускать из тюрьмы. Выпустили и некоторых заложников. Мы же остались в заключении.
Наступило время, когда политических заключенных стали в арестантских поездах эвакуировать в западном направлении. Дошла очередь и до нас троих: меня, Гендриковой и Шнейдер. Чемодуров остался в Екатеринбургской тюрьме.
Привели нас в контору, где ожидали двое каких-то людей с портфелями. Первым привели меня, женщин же ожидали довольно долго: они обе были больны. Посадили нас на извозчичьи пролетки и привезли в помещение одной из прежних гостиниц, где теперь помещались какие-то учреждения. Здесь нас принял некто, одетый в солдатскую форму, переписал и отпустил. На вопрос, куда нас повезут, он ответил:
– Или к семье (подразумевается, царской), или в Москву.
Это происходило 11 (24) июля, когда царская семья была уже убита.
Усадили нас снова на тех же извозчиков: на одного Шнейдер и Гендрикову, на другого – меня с невооруженным солдатом. Привезли на вокзал. Солдат сказал, чтобы мы остались на извозчиках, он же пойдет искать наш вагон.
Стало темнеть. Сидя на пролетке, я думаю: «Куда-то везут, видимо, не миновать смерти». Слез с извозчика, подошел к Шнейдер и Гендриковой и тихо говорю:
– Слезайте.
Они делают знаки, что отказываются. Вернулся солдат, побранился, что нет никакого порядка, никто ничего не знает. Вновь отправился искать поезд.
Я опять предложил моим спутницам сойти с экипажа и тихонько уйти. Они не согласились. Без них же уйти я не решился, опасаясь, что Гендрикову и Шнейдер тотчас после моего бегства расстреляют.
Возвратился солдат и повел нас в арестантский вагон, который уже был полон народом из нашей Екатеринбургской тюрьмы.
Была здесь княгиня Елена Петровна[84], ездившая повидаться с мужем, князем Иоанном Константиновичем, бывшим в Алапаевске.
Узнав, что ее муж и другие алапаевские узники переведены на тюремный режим, Елена Петровна не хотела уезжать из Екатеринбурга. Тогда из гостиницы ее доставили в тюремный вагон. С княгиней вместе была арестована и сербская миссия в составе майора Мичича, солдат Милана Божича и Абрамовича. Секретарем миссии состоял С.Н. Смирнов.
Всех нас в вагоне было 33 человека. По пути к нам в вагон посадили еще двух крестьян, арестованных, по-видимому, за работой, следы которой на их одежде и руках были ясно видны.
В Пермь мы приехали 14 (27) июля. Восьмерых: меня, Гендрикову, Шнейдер, княгиню Елену Петровну и миссию – посадили в одну тюрьму, остальных – в другую.