Лучшего заглавия, чем «Около царской семьи», Алексей Андреевич Волков для печатаемых им воспоминаний и придумать не мог. Оно соответствует вполне содержанию предлагаемой нами книги и так же, как последняя, просто, правдиво и незатейливо.
Автор не ищет эффектов ни в стиле своего рассказа, ни в подборе фактов, сцен и явлений, сохранившихся «на экране его памяти».
Не «мудрствуя лукаво», глубоко и искренне чувствуя важность того, чему свидетелем ему довелось быть, с кем судьба судила ему жить, кому служить, он рассказывает только факты, не пытаясь их ни комментировать, ни раскрашивать. Многие из его читателей поставят, пожалуй, автору в упрек такой, выражаясь по-модному, кинематографический характер его рассказа. Между тем именно эта незамысловатость и простота излагаемых, а иногда лишь упоминаемых фактов представляют самое ценное в воспоминаниях А.А. Волкова и превращают их в ценный исторический документ и для современников, которые воображают, что они все знают по досужим толкам и городским сплетням, и для будущего историка нашего сложного и страшного времени.
Стоит обратить внимание на несколько чисто эпизодических указаний автором: сцены ночной рыбной ловли Александра III, посещение Вильгельма II, первое посещение Столыпиным императорской яхты (и его появление среди «чужих» придворных), телефонные разговоры Протопопова с дворцом в февральские дни [1917 года]; последнее посещение (доклад царю) М.В. Родзянко и так далее, и так далее, чтобы понять правильность сказанного.
Автор – вне своей службы и вне круга тех, кому он служил верой и правдой, – лицо неизвестное. Но события, которые произошли в России с 1917 года, выдвинули его на страшное место и поставили рядом с царем и царицей. Простой русский человек, глубоко верующий, преисполненный чувства долга и любви к родной земле, всосавший с молоком матери верность своему царю, ни на минуту не задумался пойти на смерть за свои убеждения. И, чудом избегнувший расстрела, как просто, без всякой позы, он в своем лаконическом «Вместо введения» говорит: «Теперь, оглядываясь назад, я не могу упрекнуть себя в том, что, служа царской семье в ее счастливые дни, я отвернулся от нее в дни ее бедствий. Сознание этого дает мне душевный покой»…
Это «сознание» дает и нам полное представление о нравственном облике А.А. Волкова, о котором сходятся, впрочем, отзывы всех знавших его.
Здесь мы приведем одно лишь свидетельство о нем Сергея Николаевича Смирнова, известного общественного деятеля и администратора (главы Санкт-Петербургской думы, археолога и строителя, бывшего губернатора города Павловска[52]), отправившегося в 1918 году вместе с сербской миссией на розыски и спасение княгини Елены Петровны (дочери сербского короля и жены убитого в Алапаевске Иоанна Константиновича).
С.Н. Смирнов сидел с А.А. Волковым в одной камере, в Пермской тюрьме. Вот что он пишет об авторе предлагаемых воспоминаний:
«Волков был уже пожилой человек, почти 59 лет, 17 лет служил в Царском Селе при Большом дворе, а последние полтора года перед революцией он служил личным камердинером императрицы Александры Феодоровны. Ни один человек не мог пройти к ней или выйти от нее помимо него. Никто не мог позвонить иначе, как через него. Он утверждал, что за все полтора года его службы лично у императрицы у нее лишь четыре раза был Распутин, причем каждый раз при государе или детях. „Я не знаю, останусь ли я жив, – говорил Волков, – но я твердо знаю, что сплетни, грязные сплетни про нее и Гришку – ложь, гнусная ложь“.
Волков был из крестьян Тамбовской губернии, попал благодаря высокому росту в гвардию, в лейб-гвардии Павловский полк, а потом в сводный батальон, откуда взял его к себе (при уходе его с военной службы) на службу великий князь Павел Александрович. Был он и в Афинах, хорошо помнил великую княгиню Александру Георгиевну[53], дочь греческой королевы, ездил с Павлом Александровичем по Европе после смерти его первой жены. Он, Волков, произвел на меня хорошее впечатление. Живя при дворе, он не скопил себе ничего, но поставил семью на ноги. Незадолго перед революцией он получил от кабинета его величества ссуду в 8000 рублей и выстроил себе дом в Царском Селе, собственно, между Царским Селом и Павловском, на левой стороне от железной дороги. Постепенно он начал выплачивать долг, но грянула революция, скоро его увезли и подкосили старания попрочнее стать на ноги и этого хорошего человека.
31 июля 1918 года Волков решил подать заявление о том, что он крестьянин, человек трудящийся и т. д. Я ему составил краткое такое заявление в Чека. Прошла неделя, и его вызвали в Чека на допрос. Это было уже после того, как в „Известиях“ Уральский областной совет оповестил о расстреле государя в ночь с 16 на 17 июля, добавляя, что Всероссийский центральный комитет, ВЦИК, утвердил этот расстрел и что семья Николая Романова отвезена в более безопасное место (ввиду наступления чехов и взятия ими Екатеринбурга). Лишь в феврале месяце следующего года в газете левых эсеров „Всегда вперед“ прочитали в Бутырке статью „Стыдно“, где описывали расстрел четырех великих князей в Петрограде местной Чека, во главе с женщиной Яковлевой, заменившей Урицкого, убитого Каннегиссером. Эта компания только „уведомила“ Совет народных комиссаров о совершенном расстреле. Вообще, Петроградская коммуна и ее шеф Зиновьев всегда действовали самостоятельно. Так вот в этой статье, после нескольких теплых слов о некоторых великих князьях из убитых, а особенно об ученом Николае Михайловиче, говорилось: „Неужели недостаточно было убийств членов семьи на Урале“.
Это было первое косвенное признание, что на Урале убили не одного государя, да и то осмелилась сказать это эсеровская газета, вскоре же закрытая.
Ну так вот, зная из газет об убийстве государя, а также о том, что при этом будто бы пощадили всю семью и служащих, Волков, подавая свое заявление и заканчивая его просьбой об освобождении, был убежден, что просьбу его исполнят. Через неделю, числа 7-го августа его увели на допрос в Чека; это было около 11 часов утра, а вернули лишь в 5 часов, когда подсобралась партия арестованных, подлежавших к отправке в тюрьму. Допрос оказался формальным, но скорее доброжелательным, и у нашего милого Алексея Андреевича возросли надежды на освобождение. Как я уже писал, мы с ним сдружились и гуляли вместе, вместе ходили в церковь, вместе любовались тюремными нравами, причем он, как более опытный тюремный житель, помогал мне в распознавании людей. Живя в одной камере, переживая вместе много горя и несчастья, мы, конечно, иногда выбалтывали свои задушевные мысли. Я часто говорил о жене, детях. Солдаты (сербы) рассказывали о себе, Волков о своей семье…»
Дальнейший ход событий, после этого страшного дня и трагической ночи с 21 на 22 августа, мы узнаем из рассказа самого А.А. Волкова. С.Н. Смирнов, сам спасшийся чудом от расстрела, только на свободе, за границей, узнал о чудесном спасении А.А. Волкова, который в двух письмах рассказал своему бывшему соузнику, как он спасся и что с ним было после избавления от смерти. Я привожу из этих писем два места, добавляющие несколько деталей к рассказу автора об уводе на расстрел (см. ниже в тексте взятое из этих писем описание ночи с 21 на 22 августа и в конце воспоминаний обстоятельства отъезда автора из Маньчжурии в Эстонию).
Читателей – вполне естественно – будет очень интересовать все, что Алексей Андреевич пишет о царской семье, о государе и, особенно, о государыне и о Распутине. Автор, однако, не удовлетворит ни любителей сенсаций и сомнительных разоблачений, ни партийных людей, ищущих всюду подтверждения своим предвзятым утверждениям. Он говорит только о том, во что искренно верит, что знает, что лично видел и слышал. Как рассказывает выше С.Н. Смирнов, А.А. Волков последние полтора года перед революцией «служил личным камердинером императрицы Александры Феодоровны: ни один человек не мог пройти к ней или выйти от нее, помимо него. Никто не мог позвонить иначе, как через него». Он (Волков) утверждал, что за все полтора года его службы, «лично у императрицы, у нее лишь четыре раза был Распутин, причем каждый раз, при государе или детях».
– Я не знаю, останусь ли я жив, – говорил Волков, – но я твердо знаю, что сплетни, грязные сплетни про нее и Гришку – ложь, гнусная ложь.
«Гнусные сплетни», «гнусная ложь» исходят отчасти от самого Распутина, который во время оргий в разных притонах, под пьяную руку, не только «рекламировал свою близость к царской семье» (см. «Царь и царица» В.И. Гурко), но «дошел до того, что во время одного из своих пиршеств, а именно в загородном московском ресторане „Яр“, в пьяном виде, указывая на надетую на нем расшитую рубашку русского покроя, кричал: „Сашка сама шила!“»
Когда, по инициативе некоторых друзей, я в 1915 году допрашивал Распутина в мастерской известного скульптора И.Л. Аронсона (лепившего его бюст), в присутствии Сологуба, его жены А. Чеботаревской, самого Аронсона, редактора «Солнца России» А.Э. Когана и др., я лично убедился в том, что Распутин сознавал, что он зря компрометирует имя царицы.
Таким образом, после всех официальных расследований, после опубликованных мемуаров, воспоминаний, этюдов (В.М. Пуришкевича, князя Ф.Ф. Юсупова и особенно книги В.И. Гурко), подтверждающих показание нашего автора, последнее, несомненно, является решающим для историка.
Разумеется, вся политическая сторона этого страшного вопроса о трагической роли, сыгранной Распутиным в истории страны и династии, – вне компетенции автора, и он правильно и добросовестно поступил, не коснувшись ее. До сих пор еще этот вопрос трактуется разно. Историк П.Н. Милюков, общественный деятель В.М. Пуришкевич, В.А. Маклаков, князь Ф.Ф. Юсупов, следственная комиссия, Н.А. Соколов[54] и другие внесли много света, каждый по-своему, в литературу по этому вопросу.
Но, как мне кажется, наиболее полное резюме этой литературе дал В.И. Гурко в своей книге «Царь и царица». И я думаю, что несколько беглых ссылок на книгу Гурко объяснят и дополнят прямое и категорическое утверждение А.А. Волкова.
Прежде всего, упомяну о том заключении В.И. Гурко, «что в особенности вреден и в особенности преступен был не Распутин, а та среда, которая его восприняла, из неудержимого желания perfas et nefas[55], либо разыгрывать политическую роль, либо проникнуть к власти, либо достигнуть почестей и материальных благ».
Какая же это среда? В. Гурко дает достаточно указаний и имен, чтобы ответить на этот вопрос. Первоначальный состав пестрого и разнообразного «окружения Распутина» был почти исключительно женский: А.А. Вырубова-Танеева, девица Головина, его прежние «почитательницы» – Лахтина и Гущина, фрейлина Никитина (служившая связью между Распутиным и Штюрмером) и другие «определенные психопатки, едва ли не страдавшие половой психопатией»[56]. Затем стали появляться «различные честолюбцы, сулившие ему великие блага за проведение их к верхам власти»: князь Шаховской, добивавшийся через Распутина и Вырубову назначения министром торговли и промышленности, А.Н. Хвостов (министр внутренних дел), С.П. Белецкий (товарищ министра внутренних дел); затем, после падения этих двух, – Бадмаев[57], А.Д. Протопопов, П.Г. Курлов, девицы, промышленники и «наконец, такие, сравнительно мелкие, но пронырливые и ловкие сошки, как Андронников и полу-журналист, полу-агент департамента полиции Манасевич-Мануйлов, которые, впрочем, уже давно сошлись с Распутиным».
Ни скромный, честный и наблюдательный автор предлагаемых воспоминаний, далекий, впрочем, по своему положению от всяких интриг и «гнусностей», никто другой из придворных, в интригах не замешанных и к ним не причастных, как благородные князь Волконский[58], генерал Татищев[59], Боткин[60], баронесса Буксгевден[61], Гендрикова[62], чтица Е.А. Шнейдер и многие другие, и представить себе не могли, что вокруг и около трона идет такая вакханалия, которая, как справедливо замечает В.И. Гурко, должна была привести к «крушению русской государственности при том нравственном разложении правящего слоя, которое столь ярко выявила распутинская эпопея».
Но эта сторона, естественно, находится вне поля зрения А.А. Волкова, записки которого тем и ценны, что не судят, не мудрствуют лукаво, не «обвиняют и не защищают», не врываются в исторический процесс, а только передают, что видел и слышал их автор, оставшийся преданным и привязанным к тем, которым служил верой и правдой вплоть до самопожертвования. В этом и заключается главное достоинство настоящей книги. Поэтому она и является вкладом в историю нашего времени, как ценный, правдивый, бесхитростный документ, относящийся к эпохе двух последних царствований.
Его показания будут приняты будущим историком нашего времени в числе других авторитетных свидетельств (незаконченное расследование о Распутине в Государственной думе по инициативе А.И. Гучкова; материалы Следственной комиссии Временного правительства, воспоминания М.В. Родзянко, В.М. Пуришкевича и др.).
Наиболее интересными в этом отношении являются последние, недавно вышедшие книги В.И. Гурко («Царь и царица») и князя Ф.Ф. Юсупова («Конец Распутина»). Можно соглашаться или не соглашаться с характеристиками, оценками и заключениями этих авторов, их отношением к лицам и событиям. Но ценен в их книгах главным образом фактический материал: 1) попытка В.И. Гурко привести в систему сведения, факты, имена всего ансамбля эпопеи, вошедшей уже в историю под общим именем распутинщины; 2) почти исповедь князя Ф.Ф. Юсупова.
Гурко прямо ставит вопрос: кто больше виноват в распутинщине – царь и царица или среда, в которой распутинщина могла родиться и вырасти. И сам же, как мы видели, решает вопрос: виновата главным образом среда… «В особенности, – поясняет он, – вреден и преступен был не Распутин, а та среда, которая его восприняла из неудержимого желания, per fas et nefas, либо разыгрывать политическую роль, либо проникнуть к власти, либо достигнуть почестей и материальных благ». (Читатель не посетует на нас за повторение этой цитаты.)
Мы выше видели, кто составлял первые ряды в этой «среде». Но эта «среда» в широком смысле, как социальная среда, была гораздо обширнее и захватывала мир придворных, высшей и средней бюрократии. Читайте Юсупова, который рассказывает о малодушии людей этого мира, выражавших ему свое сочувствие в его обличениях, но умолявших его не называть их! В.И. Гурко смелее и прямо изобличает среду, называет даже по именам наиболее преступных из них.
Показания министров и крупных государственных и общественных деятелей в Следственной комиссии достаточно характеризуют этот мир, эту среду, этих жен министров (даже «либеральных»), которые обивали пороги и у Распутина, и у Вырубовой (как, например, Извольская, что не помешало дочери посла, Е. Извольской, для которой выхлопотали звание фрейлины[63], облить грязью свою государыню). Дальнейшие воспоминания, мемуары, дневники, появление которых не прекратится, а наоборот, нам принесут имена и государственных деятелей, и бюрократов, и вызовут изумление у непосвященных в закулисную работу близких к трону людей и кругов, в нечистые руки которых попали судьба и страны, и власти, и самого трона. И тогда станет понятна та мысль, которая напрашивалась у многих государственно настроенных публицистов, не оппозиционеров, и которую В.И. Гурко – человек правого крыла русской общественности – так резко выразил в своем заключении:
«Появление человека, сумевшего внушить доверчивой, мистически настроенной царской чете, что он обладает даром прозорливости и исцеления, было лишь простой случайностью. Это обстоятельство только ускорило процесс распадения государственности, но само по себе породить его не могло.
Можно даже с уверенностью сказать, что и без происшедшего, благодаря Распутину, резкого изменения путей и способов достижения власти, крушение русской государственности, при том нравственном разложении правящего слоя, которое столь ярко выявила распутинская эпопея, было, во всяком случае, не за горами» («Царь и царица»).
И думается мне, что это суждение В.И. Гурко предупреждает и если не предрешает, то, во всяком случае, очень близко к суждению будущего историка. Последний внесет свои дополнения и поправки в это суждение. Он будет свободнее и В.И. Гурко, и нас в своем суждении о царской чете, жизнью своей заплатившей за свои царственные и человеческие грехи. Трагическая, варварская смерть царя и царицы, их невинных детей и верных приближенных слишком близка к нам и взывает к нашим чувствам людей, современников, разделяющих со всем русским обществом ответственность и вину и перед родиной, и перед павшими жертвами за – хотя и временную – гибель России, а потому она нам представляется достаточным искуплением за вольные и невольные грехи. Историк, повторяю, будет свободнее…
Но и историк, и мы, современники, тем строже должны относиться, как это сделал и Гурко, и другие, к представителям той среды, «нравственное разложение которой» явилось благоприятной почвой для распутинщины…
Вслед за другими государственно настроенными публицистами и писателями мы, после страниц правды и верности нашего автора, считаем своим долгом отметить настоящих живых виновников, о которых говорит и монархист Гурко, и дочь погибшего благородного Е.С. Боткина, Татьяна Евгеньевна Боткина-Мельник. Мы тем более обязаны это сделать, что многие из этих виновных благополучно очутились за границей и, как ни в чем не бывало, продолжают то же дело «разложения и отравления общественности», как будто с 1916–1917 годов ничего не случилось!
Если мы все, за исключением социалистов, осуждаем керенщину и ее деятелей, то наша элементарная обязанность сделать это и по отношению к более или менее сознательным представителям распутиниады, среди которых – увы! – мы найдем и некоторых членов кружка Распутина!..
Е. Семенов