— Нет его, не приходил, — Зыков отвёл взгляд в сторону тёмного угла риги, где на ворохе гнилой соломы лежали раненые.

Я промолчал. Говорить не было сил, да и спорить с очевидным не хотелось. Гена не появился у установленного места. Я надеялся, что он просто задерживался, но не… не хотел думать, что с ним что-то случилось. За последнее время, Сидоров стал мне очень дорог, как боевая единица и как человек.

Навязчивая мысль, что он больше не придёт, лезла в голову сама. Я не стал с ней бороться. Просто загнал её туда, откуда доставать некогда.

«Гена — потом, — сказал я себе. — Сейчас — раненые, охранение, выход. Начну думать про него, не сделаю ни того ни другого.».

На удивление, это сработало. Я выдохнул и повернулся к старшине.

— Пока сидим — докладывай. Люди, раненые, боезапас, охранение, выход. Всё коротко.

Зыков присел на корточки рядом, заговорил ровно, по-солдатски:

— Всего под двадцать. Из них пятеро сами не идут: двое на носилки, один на спину, ещё двое — доковыляют, если вести под руку. Патронов навалом, взяли на складе. Носилки из жердей готовы, вещмешки собраны. Охранение — Архип у входа, я по тылу. Выход через задний пролом, Архип его ещё днём приметил. Готовность — пять минут.

— Раненые.

— Воронов… ты и сам видел. Ранение, которое гноится. В бреду, гангрена пошла. Без нормального врача и лекарств — сутки, край. У Гаврилова ещё хуже. Сквозное через грудь. Дышит, ну ты слышишь как. Тоже сутки, если повезёт. Прохор на ногах, осколком зацепило бок у чёрного хода — кровотечения нет, но загноится, станет носилками. Пока идёт сам.

Я кивнул, оглядел ригу.

Здание, к слову, уцелело каким-то чудом. Крыша просела с одного края, черепица осыпалась, оставив в пролётах зияющие дыры, сквозь которые пробивалось зарево далёких пожаров. Стены, состоящие из брёвен, все были в трещинах, да и попахивало от них так… словно здание гнило изнутри. Но запах брёвен не мог перебить то, чем воняло внутри.

Я постоянно морщил нос, когда сквозняком приносило запах плесени, крови или двойную эту смесь.

Я сидел на перевёрнутом ящике у входа, привалился плечом к шершавому косяку. Тело ломило так, будто меня прокатили между жерновами мельницы. Контузия вновь напомнила о себе: в ушах звенело, перед глазами периодически плыли мутные круги, а в груди при каждом движении хрипело и булькало. Но голова работала, и это было главным.

— Костя, — позвал я санитара, что сидел над Вороновым. — Что по лекарствам осталось?

Костя порылся в сумке, отозвался тихо:

— Три пакета сульфаниламида. Склянка йода. Бинтов на пару перевязок. Морфия — две ампулы.

— Порошок — Воронову и Гаврилову. По полтора пакета. Морфий не колоть без команды, только если совсем зайдётся. Бинты — по счёту, не мотать зря.

— А тебе?

— Мне пока не помрёт. Работай.

Костя кивнул и склонился обратно над Вороновым — его он вёл всю дорогу от больницы, знал каждую его повязку. Молодой санитар, тот, что вышел с нами из подземелья, возился с Гавриловым.

Гаврилов дышал так… что аж на душе кошки скребли. Я понимал, что и меня может ждать такое будущее. Дыхание мужика было слышно на расстоянии. Он свистел, булькал, кашлял с очень неприятным звуком.

— Ты как? — спросил у него молодой санитар. — Легче не становится?

Гаврилов лишь помотал головой.

— Помрёт, — донёсся до меня голос одноглазого. — Я бы не тратил на него бинты.

Санитар только было хотел что-то возразить Рыжему, но быстро прикрыл рот. Он и сам понимал, что этот боец не выкарабкается.

Прохор сидел рядом, привалившись к стене, придерживал бок. Ему повезло больше всех — если такое вообще можно назвать везением.

Тарасов расположился чуть поодаль, спиной к стене, положив на колени ТТ. Он перебирал патроны, потом поднял голову:

— Мои двое ещё одного марша по темноте не переживут, — сказал он глухо. — Если уходим — уходим один раз и до конца. Без возвратов. Я своих второй раз бросать не стану.

— Не бросим, — ответил я.

Самым хреновым в этом затишье было то, что мы держались на честном слове. Я понимал, ещё чуть-чуть, и кто-нибудь сорвётся. Сил — просто нет и не будет. Единственное, что не давало окончательно скиснуть, — это мысли о Сидорове.

Он должен увести немцев по ложному следу. Он должен вернуться, и мы двинемся дальше. А если не вернётся — я сам приму это решение. И оно будет моим, ничьим больше.

Время тянулось мучительно медленно. За стеной риги густел ветер, раскачивая ветки старой ивы, которые скребли по крыше с мерзким звуком. Где-то вдалеке, через два-три двора, хлопнула дверь. И после этого нервы, так сказать, натянулись до предела.

Слышали это все. И всем это очень не понравилось.

Я вслушивался в темноту, пытаясь разобрать, свои ли это, чужие, или просто ветер играет пустыми дверями. В тот же момент ко мне подошёл Зыков. Присел рядом на корточки, посмотрел мне в глаза.

Что-то в его лице мне не понравилось.

— Стас, — Зыков понизил голос. — Хватит ждать… нам пора уходить.

— Знаю, — хрипло ответил я. — Только вслепую тоже нельзя. Мы не знаем, что творится на путях, а идти нам мимо них.

— Он не вернётся, — Зыков покачал головой, будто и не слышал. — Если бы смог, был бы здесь час назад. Ты сам знаешь правила. Нельзя рисковать всеми ради одного. У нас пятеро не ходячих, они без помощи не протянут сутки. Ни еды, ни тепла. Возьмут немцы след и накроют — ляжем все. Все.

Я смотрел на него и понимал, что он прав. Военная логика была на его стороне. Ты меняешь двадцать жизней на одну. Но другая логика — человеческая, фронтовая, та, что держала нас вместе все эти месяцы, — упиралась намертво: бросить своего нельзя. И всё же старшина был прав по счёту.

Значит, спорить надо было не с ним. А с самим собой.

— Слушай сюда, — сказал я, и голос сел ещё сильнее. — Двадцать минут. Не час, не «сколько выйдет» — двадцать минут. За это время: тележку оттащить в кусты, подальше, и опрокинуть — пусть след ведёт в сторону. У входа затоптать, что натоптали. Носилки — к пролому. Воду разлить по флягам. Архип — на тропу, слушать. Через двадцать минут выходим. С Геной или без.

Зыков молчал, ждал продолжения. Он знал, что это ещё не всё.

— А если не придёт, — я посмотрел ему прямо в глаза, — я его спишу сам. Вслух, при всех. Тебе этого делать не дам.

Старшина не сразу ответил. Потом медленно кивнул:

— Двадцать так двадцать.

— И вот ещё, Зыков. Ты всё делал правильно. Довёл людей, дождался. За это спасибо.

Он ничего не ответил. Просто положил мне руку на плечо, сжал крепко, как будто это должно было что-то изменить, и поднялся. Начал раздавать команды бойцам — тихо, без лишних слов.

Архип, не оборачиваясь, повёл плечом в мою сторону. Старик был прагматиком до мозга костей и лишнего не говорил, но этот жест я понял: он был согласен со старшиной. И всё равно принял моё решение без спора.

Тарасов проверил крепления носилок из жердей, распределил патроны между ходячими, назначил своих в носильщики. Молодой боец, тот, что ковылял сам, держась за стену, приволок трупный запах с тележки — её как раз поволокли к пролому. Работа пошла.

Оставалось минуты три из моих двадцати, когда снаружи раздался треск. И он был такой… словно кто-то наступил на ветку. Не та дверь, что хлопала через пару домов. А именно ветка, у самого укрытия.

Архип медленно поднял винтовку; ствол двинулся в сторону щели в стене. Я вытащил пистолет и коротко кивнул Зыкову.

Треск повторился ещё раз, ближе. Затем — какой-то шорох.

Кто-то шёл к риге. Я привстал, опираясь рукой о ящик. Тарасов уже лежал на полу, выставив ствол ТТ в сторону двери. Зыков медленно отступил в сторону, увлекая за собой Костю. Послышались шаги, тяжёлые, шаркающие, и стихли у самого входа. Потом дверь начала медленно отворяться.

Зыков рванул к двери, открыл её на себя, а Архип в это время вскинул винтовку и прицелился.

— Не стрелять, — раздался хриплый, едва узнаваемый голос. — Стас… это я.

У меня аж ноги подкосились. Я чуть не упал, ухватившись за косяк.

В дверном проёме стоял Гена Сидоров. Живой, мать твою. Измученный, мокрый от пота, в рваном плаще, из-под которого торчал край больничного халата. Лицо его было чёрным от грязи и копоти, на щеке — свежая ссадина, губы обметаны, глаза воспалены и лихорадочно блестели.

Я хотел броситься к нему, обнять, ударить — сделать что-то, чтобы поверить, что он настоящий, а не мираж, порождённый контузией и усталостью. Но я только стоял и молчал, не в силах разжать горло; свело судорогой.

— Ну, наконец-то, — Тарасов первый нарушил оцепенение. Он опустил пистолет и сел прямо на пол, вытирая лицо ладонью. — Гена, мы тебя уже списали.

Сидоров ввалился в ригу, прикрыл за собой дверь и привалился к ней спиной.

— Чуть… чуть-чуть и не дошёл бы, — прохрипел он. — Короче, там у мельницы целый наряд попался, с собаками… мне аж в воду лезть пришлось, чтобы обойти это оцепление. Да и чтобы запахи сбить. Вы не представляете, что там происходит!

— В смысле? — я прищурился.

— Там… эшелоны гонят, Стас. Понимаешь? Всё… я не знаю, что будет с городом, и что будет дальше!

Не знает. Да, не знает. А вот я знаю. И это чертовски хреновое время.

— Так, что за эшелоны? — я включился в диалог.

Гена оторвался от двери и подошёл к нам. Руки его тряслись. Он достал из кармана скомканный, мокрый кусок бумаги и разгладил его на колене. На бумаге — карандашные каракули: время, чёрточки, цифры.

— Считал вот. Я по каменной мостовой шёл, в канаве прятался. А там, за насыпью, — составы. Один, второй, третий. Лежал в кювете, пока два эшелона мимо прошли. Первый — платформы с техникой. Танки, тягачи, пушки на прицепах — в темноте толком не разобрал, но много, платформ двадцать. Второй — теплушки. Личный состав. Часа полтора назад шли, я время черкал.

— Молодец, что считал, — сказал я. — Это дороже автомата. Куда шли?

— На восток, — кивнул Гена. — К переправе. И у моста ещё бригады пути ковыряют, ремонтники. Охраны на перегонах вдвое против прежнего.

Он замолк, задумался о чём-то, потом добавил:

— Ещё у моста что-то перегружали. Ящики какие-то.

— После того, что мы устроили в больнице, они теперь свои запасы стерегут как зеницу ока, — сказал я. — А техника с пехотой на восток — дело обычное, их тут каждый день гонят. Меня другое цепляет.

Я переглянулся с Зыковым. Тот и так всё понимал.

Дело было не в том, куда шли эшелоны. Дело было в том, что вокруг станции сейчас — столпотворение. Разгрузка, ремонтники, охрана в два кольца. И если мы полезем к путям напролом, нас там перемелют, даже не заметив.

— Значит, к станции не суёмся, — заговорил я быстро, чувствуя, как адреналин прогоняет усталость. — Обходим стороной, полем и оврагами. И уходим сейчас, пока эшелоны не разгрузили, а солдаты не рассыпались по округе. Гена, ты молодец. Зыков, собираем людей. Немедленно.

В этот момент со стороны поля раздался лай. Не далёкий отголосок — близкий, яростный.

— Нашли след, — Архип произнёс это тихо, но все услышали. — Идут по колее от тележки. Говорил я, что след останется.

Гена вскинулся, побледнел:

— Или я их за собой… чёрт, может, не сбил до конца.

— Потом разберёмся, — отрезал я. — Сейчас — уходим.

Я подтянулся к щели в стене, держась за брёвна. Сквозь неё было видно тёмное поле и кустарник на краю. В просветах между ветками мелькали фонари. Два, три, четыре. Они двигались цепью, огибая старое кладбище и направляясь прямо к риге.

— Hier entlang! — донёсся до нас громкий голос. — Sie sind hier! (Сюда! Они здесь!)

Они шли быстро. Собаки заливались лаем, немцы переговаривались, звякало снаряжение. Время вышло.

— Подъём! Уходим! — скомандовал я. — Бросаем всё, кроме оружия и раненых!

Группа моментально отреагировала на приказ. Кто-то подхватил Воронова, кто-то — Гаврилова. Костя взялся за конец носилок, молодой санитар — за другой. Прохор, придерживая бок, всё же подставил плечо ковыляющему бойцу. Рыжий, стиснув зубы, ухватился за второй край. Гена вытащил из-под плаща немецкий автомат — подобрал, видно, у мельницы в переполохе — и передёрнул затвор.

— Зыков, тыл! — крикнул я. — Прикрываешь! Гена, веди к оврагу, в сторону от путей!

Мы выскочили через заднюю стену риги, в проломе, который Архип нашёл ещё раньше. Ноги путались в высокой мокрой траве.

— Schnell! Sie sind hier drüben! — крикнул кто-то из немцев. (Быстро! Они здесь!)

Луч фонаря скользнул по мне, осветил на миг дорогу перед глазами.

«Твою же мать!»

Я упал в траву, перекатился. Тарасов, бежавший рядом, развернулся и дважды выстрелил из ТТ. Фонарь, который «нашёл» меня, тут же упал, раздался крик и звук падающего тела. Только вот… всё, позицию мы сдали.

— Halt! — рявкнули в темноте, уже вслед. — Halt!

— Бежим! — просипел я, поднялся и рванул вперёд.

Первые метры я держался на адреналине. Ноги несли сами, злость гнала. Но уже на второй сотне тело вспомнило, что оно едва живо. Дыхание рвануло горлом, в груди забулькало, перед глазами поплыли круги, и земля качнулась под ботинками. Я споткнулся, полетел вбок — но Архип уже был рядом. Подхватил под мышку, потащил, не давая рухнуть.

— Держись, командир, — выдохнул он мне в ухо. — Немного осталось.

Мы неслись через поле, спотыкаясь о кочки, проваливаясь в ямы. Впереди чернел овраг, заросший кустарником. За спиной свистели пули, немцы открыли беспорядочный огонь, пытаясь понять, куда именно мы побежали.

Архип, дотащив меня до гребня, на миг оставил, вскинул трофейную винтовку, прицелился. Грянул выстрел. Один фонарь, маячивший на краю поля, дрогнул и упал.

— Гранату! — крикнул Зыков.

Старшина швырнул немецкую «колотушку» в сторону преследователей. Раздался глухой хлопок, и на несколько секунд стало тихо. Немцы залегли. Следом Гена метнул вторую, из трофейных. Время, которое мы выиграли, хватило, чтобы скатиться в овраг и нырнуть в темноту кустов.

Меня сволокли вниз по склону, я приземлился на четвереньки, хватая ртом воздух. Подняться сразу не смог. Так, на карачках, и выхрипел:

— В воду. По руслу, вниз — сколько выдержим. Собаки след потеряют.

Мы побежали по дну оврага, по щиколотку в грязи. Носилки раскачивались, раненые стонали, но мы не останавливались.

Через некоторое время над головой вновь засвистели пули. Немцы не видели нас, били вслепую… и кто-то из наших вскрикнул и осел.

— Кто? — просипел я, но Зыков уже подхватил упавшего под руку.

— Ходячий, зацепило ногу. Тяну!

— Не бросать! — Архип снова вздёрнул меня на ноги. — Идём!

Через сотню шагов, у поворота русла, я всё-таки заставил остановиться на десять секунд.

— Считаемся, — прохрипел я. — Быстро.

Считались на ходу, вполголоса, передавая по цепи. Все были. Раненного в ногу тащили двое. Тяжёлые — на носилках и на спине, живые. Никого не потеряли. Пока.

— Дальше, — выдавил я. — Давай, давай.

— Давай, давай, давай! — шипел Зыков, подталкивая в спину отстающего.

Вскоре Гена вывел нас к разрушенному дому на другом краю поля.

— Отсюда можно уйти по развалинам, — прорычал он. — Передышка?

— Какая на… й, передышка? — прохрипел я. — В воду, я сказал. По ручью. Собаки в развалинах нас за минуту вынюхают.

Мы свернули к руслу. Холодный воздух драл горло, каждый вдох резал под рёбрами, ноги не слушались, но мы шли по воде. Сзади всё ещё стреляли, но уже не по нам, а наугад. Люди хрипло дышали, устав от этого марш-броска.

И вот тут собаки начали отставать. Сначала растерянно заметались по берегу, потеряли след, потом лай захлебнулся и отдалился. Вода сделала своё.

Небо над станцией уже серело — не рассвет ещё, но его предвестие. Где-то там, за спиной, гуднул паровоз, длинно и тяжело. Эшелон вышел на восток.

Я слушал этот гудок, скорчившись на плече Архипа, и думал не про немцев за спиной. Про рельсы. Про то, что вся эта силища, что немец гонит на восток, идёт по одной ниточке. По железной дороге.

Мысль мелькнула и пропала — сейчас было не до неё. Сейчас надо было просто дотащить своих до леса…

Уважаемые читатели, сегодня день ВМФ. А один из соавторов, моряк. Бурдин. Поэтому, я сегодня буду пьяный, красивый, и счастливый! Завтра выходной)