Марьяна

Сегодня на пары я приехала с отвратительным настроением. Во-первых, потому, что мама не позволила мне выбросить в мусоропровод веник от Царенова. А, во-вторых, потому, что вчера она еще сдержалась от расспросов. А вот сегодня любопытную Варвару понесло и за завтраком она начала лить елей в честь властелина институтских понтов.

Ко-ко-ко, такой мальчик!

— Дочь, ну жест-то широкий, согласись! Парень ведь не просто в интернетиках этих ваших тебе виртуальные цветы прислал из смайликов, а реально заморочился. Адрес твой опять же узнал…

На этом месте у меня едва ли не пошел носом чай, который я хлебала. Как сдержалась? Чудом, не иначе! Да и маме не стоило знать, что этот пафосный Альфа-Кебаб, заполненный дешевым фаршем, совсем недавно лично доставил меня домой, не забыв на прощание сунуть мне в рот своеобразный чопик из приличной суммы денег.

И не из-за широты своей полугрузинской души, а во имя моего молчания.

Так себе романтика первой встречи…

— И не курьера отправил, а сам пришел. Тоже плюс к карме, разве нет? И это я молчу, что букет о-го-го какой. И пахнет как вкусно, чувствуешь? — она вдохнула в себя цветочный аромат и замычала, прикрывая веки.

— Мам, перестань, — закатила я глаза, — и больше веники от него не принимай, если опять притащит. Договорились?

— Хорошо, поняла, — рассмеялась родительница, — букеты под запретом. Но конфеты-то хоть можно брать?

— Тоже нельзя. Скажи, что у меня на них аллергия и на его существование в том числе.

— Ладно, тогда я жду рассказ, по какому поводу такой симпатичный парнишка попал к тебе в немилость?

— Бабник он, мам, — пожала я плечами, — ни одной юбки в институте не пропускает. Кто в лицее при вузе учился, много мне про него интересного и не очень рассказали, мам. Плохой он парень! Очень плохой!

— Ой…, — скривилась та ответ, а я хмыкнула.

— Да и не до мальчиков мне сейчас. Учиться надо. Соревнования на носу, опять же. Так что, я на ближайшие года три, а то и все пять точно для парней занята буду. У меня, если что, первым делом самолеты…

Но всю дорогу до института я нет-нет, да мысленно возвращалась в Кахаславу и тому букету, что он мне притащил. А перед глазами, как приклеенная стояла та самая записка, что отыскалась между нежных бутонов.

"Знай: я смотрю только на тебя…"

Эффектно зашел, ничего не скажешь. Аж выбесил! Этот принц прекрасно знал, куда именно давить, чтобы у девушки в его честь слюнка потекла. И я все пыталась прикинуть, как бы я отреагировала, если бы была не в курсе его гнилой сущности?

Да никак!

Я ведь не дура. Я бы точно не впечатлилась от подачек самоуверенного сердцееда, у которого уже жизнь наперед с другой девушкой расписана. Мне что, делать совсем нечего? То-то и оно…

— Приехали, — вырвал меня этой репликой из мыслей водитель. Я кивнула ему и уже было потянула ручку двери, чтобы побежать на пары.

Но замерла.

Потому что к главному входу в институт, как по красной ковровой дорожке, вышагивала отличная парочка — гусь и гагарочка. Они буквально потирались друг о друга, о чем-то оживленно болтая. Толмачева, словно заправская обезьянка висла на своем Кахатолие. А тот, ее не отталкивал. Наоборот — самодовольно лыбился, пятерней наминая ее филейную часть.

— Какая гадость, — скривилась я, но из машины вышла только тогда, когда эти двое скрылись в стенах учебного заведения.

И припустила вслед, планируя между делом не попадаться на глаза всяким там мерзким монаршим особам. А то с меня станется от души плюнуть им в рожу! Ибо внутри меня кипело негодование, бурлило и требовало выхода. Но почти тут же потухло в моменте, стоило мне зайти в женскую раздевалку.

А там снова картина маслом — в толпе зевак как по нотам отыгрывала очередное жестокое шоу местная королева.

— Что ты там копаешься, убогое существо? Снимай быстрей. Я жду, — высокомерный голос Толмачевой резанул меня по ушам, а от вида трясущейся Юльки стало тошно.

— Прости, Лола. Пуговицы тугие, — бледной и растерянной овцой блеяла Сафонова, расстегивая на себе блузку. Глаза ее были полны слез, подбородок дрожал, а руки тряслись, как у знатного забулдыги.

— Шевелись! Не видишь, я мокрая, — еще выше задрала нос Толмачева, а ее свита принялась гудеть и злобно улюлюкать, когда Юлька наконец-то скинула с плеч белую рубашку, оставаясь стоять перед всеми лишь в хлопчатобумажном лифе.

Толмачева чуть повернулась в мою сторону, и я увидела, что ее собственная блузка была испачкана кофейными подтеками. Очевидно, это и стало движущей силой того, чтобы над маленькой и беззащитной Юлей Сафоновой снова поиздевались те, кому была чужда эмпатия, человечность и элементарная совесть.

— Вот, держи, — передала свою блузку Толмачевой моя подруга, а та наконец-то благосклонно ей кивнула. Но почти тут же изменилась в лице и изобразила рвотный позыв.

— Блин, что это вообще? Что за гадость? — строго воззрилась она на Рюмку. — Ты чего мне дала, дура? Она же воняет!

— Нет, не может быть…, — задохнулась от стыда Юлька, затравленно оглядываясь по сторонам.

— Фу! Разит, как от бомжары! Такое носить нельзя. Согласны, девочки? — все сильнее заводила толпу Толмачева, и она на нее велась.

— Да! — загалдели все вокруг.

И под этот дикий ор Лола скомкала в руках блузку Юльки, а затем походкой от бедра проследовала к урне и эффектно в нее забросила чужую вещь. Но и на этом не остановилась. У одной из своих припевал взяла стаканчик с кофе и, глядя прямо Сафоновой в глаза, вылила остатки напитка на ее блузку. Намеренно! Чтобы спасать было уже нечего.

Первый шок от такой очевидной подлости сошел на нет. Я растолкала толпу и уже было ломанулась к Толмачевой, чтобы как следует донести ей значение понятия "честь" и "человеческое достоинство". Но не успела. Мне наперерез, словно бы читая мои кровожадные мысли, кинулась Юлька и прошептала умоляюще:

— Не надо, Марьяна. Не надо! Пожалуйста, не вмешивайся. Ты сделаешь только хуже.

— Но также нельзя, Юль, — попыталась достучаться я до девушки, но тщетно.

— Не порть мне жизнь окончательно. Мне и так, как видишь, приходится несладко. Все!

И я опустила руки. Потому что слишком хорошо понимала эту девочку. Ей было страшно дать бой, потому что она искренне в себя не верила. И была готова терпеть, только бы агрессор не перешел на новую ступень травли.

А пока нам обеим оставалось лишь смотреть на то, как лучезарно улыбалась Лола Толмачева, нежась в лучах своей славы. Как она смеялась и красовалась перед девочками, которые мечтали быть похожими на эту лучезарную дрянь. Как она открывала свой шкафчик и доставала из него сменную блузку.

И никто больше не обращал внимание на Юлю, что пыталась собрать в кучку свою не единожды битую гордость, чтобы склеить ее потом, в одиночестве. Все вокруг радовались, что на месте жертвы не они, и спешили присягнуть на верность своей сумасшедшей королеве, дабы не попасть к ней в немилость.

Глупое стадо.

— Чего ты вылупилась? — все-таки заметила мой злой взгляд Лола. — Хочешь мне что-то сказать?

Юлька тут же больно ущипнула меня за руку, а я подмигнула Толмачевой и кивнула:

— Просто любуюсь.

Спустя всего минуту раздевалка опустела. Юлька отыскала в шкафчике чистую футболку. Прозвенел звонок, и мы поторопились на пару. А у меня из головы все не выходил утренний инцидент. Я пыталась подобрать нужные слова, чтобы поговорить с Сафоновой, образумить ее как-то. Уверить, что вместе мы сможем дать отпор. Думала даже подключить к этому ее старшего брата.

Вариант рассказать о травле взрослым сразу списала в утиль. Не помогут. Вот уж точно, кто сделает только хуже. Они ведь верят, что разговорами с агрессорами можно что-то решить.

Так вот — нельзя.

Звери не тратят время на диалоги. Они боятся только себе подобных. Точка!

И так я затерялась в своих мыслях, что не замечала ничего вокруг. И всю большую перемену пыталась вразумить подругу быть сильной и наконец-то дать отпор. Подключила и Юрку, призывая и его достучаться до сестры. Короче, убила на это полчаса, но так и осталась ни с чем. Точнее, с четким пониманием, что Лола чем-то крепко держит Сафонову за жабры. Осталось только понять чем.

— Марьяна, спасибо, конечно, что так за меня переживешь. Но предупреждаю тебя на берегу: вздумаешь вмешиваться в наши конфликты с Лолой, и мы больше не друзья. Я хочу учиться спокойно. Мне война с Толмачевой не нужна. Это понятно?

— Более чем, — отшвырнула я от себя салфетку и только тогда напоролась глазами на Царенова, что прямо в этот момент сидел и пытался исподлобья высверлить дыру в моей черепной коробке.

Затем он демонстративно взял со стола свой телефон. Многозначительно покрутил его в руке и что-то в нем написал, почти не разрывая нашего зрительного контакта. А спустя секунду на мой мобильный пришло сообщение:

"Ладно, я почти поверил, что меня не существует. Но нам нужно поговорить, Мара. После пар — у выхода. Без опозданий".

Блин!

Марьяна

Бедный мальчик.

Ему, наверное, больно. Он так страдает. Корона настолько сильно сдавила его несчастную самодовольную черепушку, что она не выдержала и треснула, вызывая непроизвольные приступы словесной диареи. Беда! Кручина!

Надеюсь, что однажды он поправится и реабилитируется. А пока…

Пошел он в задницу, этот Царь недоделанный!

И я, знаете ли, не стала утруждать себя в написании ответного сообщения. Я демонстративно заблокировала гаджет, а затем и вовсе встала из-за стола, давая понять, что нам пора.

— Звонок вот-вот прозвенит.

— Ага, — кивнула Юлька и тоже поднялась на ноги.

Спустя всего минуту мы уже двигались по направлению к выходу из столовой, а я чувствовала, как чей-то пристальный янтарный взгляд изо всех сил пытается высверлить дырку в моей многострадальной голове. Я же лишь передернула плечами и пошагала дальше, ну, просто потому, что плевать мне было на всяких там блудливых королевичей, которые от своих шизанутых цариц удумали погуливать направо и налево.

Спасибо, конечно. Но нам такого добра не надо.

Подняла голову еще выше, и сама себе кивнула. А затем припустила за Сафоновой, которая шла чуть впереди меня, сгорбившись и будто бы уменьшившись в размерах. И мне снова до боли в груди захотелось ее поддержать хотя бы вот так — морально, просто находясь рядом с этой девочкой, которую совершенно незаслуженно затравила жестокая, захлебнувшаяся вседозволенностью и безнаказанностью сбрендившая королева. Но не успела.

Юля уже свернула к нужной нам аудитории, когда меня за руку дернул Юрка и толкнул в сторону, за кадку с раскидистым фикусом. Навис с высоты своего худощавого роста, поджимая губы и зыркая на меня максимально недобро.

— Марьяна, — тихо, но непривычно жестко отчеканил парень, — отстань от сестры. Серьезно.

— Но…, — уж было кинулась я возражать, да только Сифон тут же меня перебил и еще больше насупился.

— Ты. Не. Помогаешь. Ясно?

— И что делать, Юр, м-м? Молча смотреть, как твоя сестра шнурует каждое утро лакированные туфли Толмачевой, словно преданная рабыня?

— Да, — кивнул он, — потому что лучше так, чем как это было в прошлом году, когда они еще учились в школе.

— Что? — недоуменно дернула я подбородком.

— Что слышала! Год назад уже была тут одна спасительница сирых и убогих. Вступилась за Юльку, даже попыталась Толмачевой волосы повыдергивать, чтобы та сестру не доставала. Ну и вроде бы на пару недель все затихло. Воцарился мир и покой. А потом бац — и новенькую с позором выгнали из лицея. И не абы за что, а за воровство. Подставили ее или нет, не знаю, но доказательства были неопровержимыми. А когда Юлька без защитницы осталась, то Лола, как с цепи сорвалась. И до конца года трепала ее, как Тузик грелку. И вот сейчас вроде бы все устаканилось, Марьяна. Пусть так и остается. Я тебя, как человека прошу — не лезь в это дело больше. Юльке есть чем рисковать…, — и вдруг на последнем предложении он как-то сдулся, глаза его забегали, и сам парень ссутулился, понимая, что сболтнул лишнего.

А я еще раз убедилась, что Сафонова не просто так в прислужнице к Толмачевой угодила. Ее в этот незавидный ранг возвели насильно. И посадили на цепь!

— Ладно, — кивнула я парню, — я тебя услышала, Юр.

— Супер! — буркнул он, крутанулся на месте и побежал на свое занятие, потому что прямо в эту самую минуту и прозвенел звонок.

Да и мне пришлось выкинуть все тухлые мысли из головы, окунаясь в учебу.

Но на последней паре я все же вспомнила, что у меня помимо обездоленной и горемычной Юльки прямо по курсу есть еще одна проблема, а именно ходячее полугрузинское величие, которое зачем-то собралось мне что-то сказать после занятий.

Можно подумать, мне интересно!

Но с опаской в свой телефон я все же заглянула, а затем закатила глаза и застонала, понимая, что Кахаслав преисполнился решимости довести меня до ручки да там и оставить:

"Ну, ты прямо выпрашиваешь…"

Пф-ф-ф!

— Вот же неугомонный, — пробормотала я себе под нос.

А после звонка решительно двинула к преподавателю Виктории Сергеевне, которую все упорно звали Ележевика. Это была грузная, престарелая женщина, с отдышкой и прихрамывающей походкой, а потому мой план должен был сработать на ура.

— Чего тебе, Крапивина? — спросила старушка, когда я поравнялась с ее столом.

— Хотела предложить вам помощь с методичками и учебными пособиями, Виктория Сергеевна.

— А-а, — кивнула она и поправила свои жидкие седые волосы, — это ты хорошо придумала, девочка. Собери все вон в ту коробку и унеси ко мне в кабинет.

— Так точно, — улыбнулась я и приступила к делу, особо никуда не торопясь. Водитель отписался, что застрял в пробке в получасе езды от вуза, а я просияла. Лорд Нарцисс явно столько ждать меня не будет — банально гордость не позволит. А там уж я еще что-нибудь придумаю, чтобы непрозрачно намекнуть Кахаславу, что его разговоры мне никуда не упирались.

Так-то!

Ровно через тридцать минут я закончила свои дела. А когда водитель отписался, что ждет меня на парковке, я распрощалась с Ележевикой, подхватила свой рюкзак и врубила пятую космическую скорость, торопясь побыстрее покинуть институт.

Выбежала из аудитории и просияла.

Коридор был пуст.

Лестница тоже.

Ну, я и вчесарила.

Один пролет преодолела, перепрыгивая через сразу две ступеньки. Второй. Третий. И улыбнулась, когда впереди уже мелькнул просторный холл. Осталось только его проскочить — а там уж я вылечу в дверь, как пробка из бутылки, и скроюсь в машине.

И до завтрашнего дня выдохну.

И вот уже мои ноги пробежали последние ступеньки. И уже было помчали меня дальше…

Но внезапно коснулись лишь воздуха. Да и само мое тело взмыло вверх, потому что меня кто-то резко перехватил за талию и прижал к груди. Твердой. Горячей. И очень-очень наглой груди. Вероятнее всего, полугрузинской, потому что мои рецепторы тут же взвыли оглушительными пожарными сиренами, ощущая до боли знакомый аромат. Восточный. Агрессивно-животный. Сладкий.

Ненавистный!

Так пахла кожаная куртка, которая до сих пор висела в моем шкафу. Та самая, которую мне пренебрежительно швырнули, когда поспешно увозили из богатого дома, заполненного спесивыми и распоясавшимися подростками.

И теперь обладатель этого запаха, обездвижив меня и застав врасплох, тащил под лестницу.

Я даже пикнуть не успела — а меня уже утрамбовали в холодную стену. И передо мной возникла знакомая нахальная улыбка и темно-карие глаза, которые смотрели на меня, как на сочный бифштекс.

А в следующий момент мир сошел с ума.

И этот царевич недоделанный рехнулся вместе с ним тоже.

Потому что он внезапно подался на меня всем своим телом. Всем! Вы слышите? Но и этого ему было мало. Он еще и обездвижил меня полностью, жестко зажав лицо в своих горячих ладонях.

А затем…

Боже, боже!

Я открыла рот, чтобы сказать Царенову пару ласковых и еще пару неласковых слов, но он, скотина такая, воспользовался этим. Подло! Нагло! Совершенно недопустимо!

А затем резко сократил расстояние между нами и поцеловал…

Марьяна

Хотя давайте будем честны!

Никакой это был не поцелуй. В меня просто-напросто требовательно и с самой натуральной животной напористостью засунули язык и принялись им шурудить так усердно, что у меня закружилась голова!

Да какой там!

У меня все кишки морскими узлами в моменте посворачивались, пребывая в шоке оттого, что со мной творили! Потому что это было ни капельки не нежно. И не осторожно. Это было жестко!

И как-то…

Ох!

Как объяснить?

Царенов будто бы решил, что даже жалкий сантиметр личного пространства между нами — это катастрофически много. И ликвидировал этот зазор с решительностью бульдозера. А затем будто бы поставил себе за цель накачать меня под завязку своим сладким запахом и вкусом мятного леденца, чтобы я, по всей видимости, до конца своих дней вспоминала весь этот кошмар и заикалась. А иначе, как объяснить то, что он, такой горячий и настойчивый сейчас будто бы вылизывал мой рот? Покусывал мои губы. Втягивал их в себя. И еще…

Он зачем-то ритмично в меня врезался. Всем своим мощным телом. Потирался пахом о низ моего живота так, будто бы от этих движений как минимум зависела его жизнь. А мне уже и дышать нечем стало…

Он ведь даже и не думал сбавлять обороты. Эта яростная атака на мой рот становилась только все глубже, все агрессивнее. И все эти гадкие поползновения в мою сторону таранили меня синхронно с его языком: он то отступал на мгновение, то снова врывался, заставляя меня задыхаться и терять связь с этой реальностью.

Ведь шутки ли, меня с каждым его толчком будто бы молниями шарашило!

И я пыталась вырваться. Честно! Даже напрягла свое взбитое в тугую пену серое вещество, дабы вспомнить всевозможные приемы высвобождения из такого крепкого захвата. Пару раз даже дернулась всем телом, но тщетно. Потом рискнула его от себя отодрать. Вцепилась пальчиками в рубашку на его груди, но парень лишь тихо зарычал и еще сильнее впечатал меня в стену.

А я почувствовала, как его сердце оголтело бесновалось в груди.

И жар его кожи я тоже ощутила. И стальную твердость мышц. И его дрожь.

Или то была моя?

Не знаю…

Но воздух уже почти закончился. Легкие горели. Это моя кровь давно от ужаса происходящего вскипела в венах и раскочегарила меня до состояния визжащего на плите чайника. А кого бы нет? Ведь меня этот любвеобильный полугрузинский царевич все никак не отпускал.

Наоборот!

Он пошел дальше!

И теперь он удерживал мою голову лишь одной рукой, целуя взахлеб, с тихими стонами, влажно и максимально по-взрослому. А второй принялся лапать меня во всех стратегически важных местах, издавая при этом низкий, вибрирующий и явно довольный звук, от которого у меня по позвоночнику побежали колючие огненные мурашки.

Ведь он делал это так…

Ну, так! Понимаете?

Будто бы я дала ему на это свое разрешение. Будто бы я давно и со всеми потрохами принадлежала ему одному, и он имел полное право обращаться со мной так нагло и беспардонно. Будто бы он точно знал, что за то, что его ладонь накрыла и сжала мою грудь, я не откушу ему голову. И мой зад облапал он по той же причине.

А затем совершенно бесстыжим образом задрал на мне юбку и…

И все, блин!

Он сделал это одновременно. Все-таки сунул свою оборзевшую до невменоза руку, куда не следовало. А затем наконец-то отлепился от моих губ и спустился ниже, с оттяжкой проводя по мочке уха языком так, что меня едва ли не порвало от острого приступа неприятия и огненной волны электричества, что прокатилась по телу и осела пульсирующим жаром на кончиках пальцев. И дальше он набросился в каком-то абсолютно неадекватном, перекрытом состоянии на мою шею.

И, боже помоги ему, я готова была убить этого блохастого мартовского кота, если он оставил там засос!

— Ах, ты мерзкая пиявка! Руки от меня убери! — требовательно зарычала я, но Царенов только тихо рассмеялся в ответ и рубанул жестко.

— Нет!

А затем, словно бы в подтверждении своих слов, снова в меня толкнулся!

И где-то тут я и закончилась. Я замолотила руками куда придется. По башке его тупой. По спине и плечами. А затем извернулась и со всей дури клацнула зубами, врезаясь ими уже в его шею. И укусила. Сильно!

— Ауч! — в моменте отпустил меня этот свихнувшийся королевич, прижимая ладонь к пострадавшему месту и смотря на меня с комичным удивлением.

А вот выкуси, примитивное одноклеточное!

И я правда бы рассмеялась ему в самодовольное лицо и, быть может, в него даже смачно плюнула, если бы не торопилась так эпически унести отсюда ноги куда подальше. Я подхватила рюкзак с пола и врубила пятую космическую скорость, делая пару торопливых шагов к свободе, но меня снова тормознули за руку.

И терпение мое истлело. Тело стало текучим, почти невесомым. Я мягко увела локоть вниз, разрывая захват. Запястье скользнуло и вывернулось, словно вода. Крутанула бедрами и корпусом. А затем с силой толкнула парня в спину, позволяя ему под весом собственной инерции падать в пустоту.

У меня же появилась достаточная фора времени, чтобы окончательно унести отсюда ноги. Но я и пары шагов прочь не сделала, как вросла конечностями в пол. И не абы почему. А просто потому, что этот языкастый кровосос рявкнул мне:

— А ну, стоять!

И вдруг начал хохотать. Нет, серьезно! Просто откинул голову назад и на полную катушку предался веселью. А я повернулась к нему и смотрела во все глаза, как он, привалившись к стене, потешается. Надо мной? Да он труп, если так.

— Кружок самообороны, Мара? — прекратив гоготать, как обкуренный гусь, Царенов облизнулся и томно прикрыл глаза, медленно сканируя меня взглядом.

— Ага, — кивнула я, — так что не смей никогда тянуть ко мне свои культяпки. Понял?

— Никогда не получится, Мара, — на тихом выдохе и очень серьезно задвинул этот потыканный ловелас, а затем добавил, — я буду это делать снова. И снова. Обещаю тебе.

— Так, все! Я отказываюсь слушать этот бред…, — закатила я глаза и решительно развернулась, чтобы все же свалить из этой дурки, но снова мимо.

— Ты мне понравилась. Очень.

Бам! Бам! Бам!

Чего это с моим сердцем? А-а, я знаю! Оно просто пребывало в знатном афиге оттого, что нес этот полудурошный принц.

— В любовь с первого взгляда веришь, Мара?

Блин, вот же соловей! Вот же гнойный прыщ на идеальном покрывале моей жизни! Ну, ладно, ты сам напросился! Я показательно тыльной стороной ладони и с максимальной степенью гадливости отерла свой рот, а затем скривилась. И выдала, сложив руки на груди и прищурившись:

— Верю, Каха. А еще я верю, что влюбленные мальчики, таская букеты одной девочке, никак не должны при этом прикасаться к филейным частям совсем другой особи женского пола. Как считаешь?

А ему хоть бы хны. Как об стену горох. Лишь пожал широкими плечами и, как ни в чем не бывало, отбился:

— Я свои намерения обозначил. На свидание позвал? Позвал. С цветами под окна твои приехал? Приехал. Не постеснялся и к тебе подняться, дабы там как-то более непрозрачно намекнуть, что я на тебе, Марьяна, завис. И я хочу, чтобы это было взаимно. А ты что?

— Послала тебя! И правильно сделала! — змеей прошипела я.

— Вот, — кивнул он, — а мне теперь что, с пяток лет от тоски чахнуть? Другое дело, если бы ты тоже обозначила свои серьезные на меня намерения. Я нравлюсь тебе? У нас есть шанс быть вместе?

И подмигнул мне нагло.

— Ой, — теперь пришла моя очередь смеяться, — и что тогда? Ты бы поклялся мне, что больше никогда ни к одной девушке не прикоснешься, да?

— Да! — протянул он ко мне свои грабарки. — Прямо сейчас торжественно клянусь, Мара, что вот эти самые руки, если и будут хватать кого за филейные части, то только тебя. Да и вообще, я бы этого и сегодня утром не сделал, если бы не знал, что ты уже ко мне сильно неравнодушна и вот так дико приревнуешь меня к Лоле.

Пф-ф-ф!

Чего???

— Умные мысли преследовали этого парня, но он был быстрее…, — усмехнулась я, качая головой.

— А какие тогда ко мне могут быть претензии, если нет? — Царенов отлепился от стены и медленно пошел на меня. — Я Толмачеву знаю с детского сада, она мне, считай, как младшая сестра. Это была лишь безобидная шутка. Ясно? Представь себе, мы можем иногда поржать от души, что наши предки спят и видят, как мы с Лолой однажды поженимся. И не только они. Думаешь, я не знаю, какие про нас сплетни по институту гуляют? Да брось, это ведь даже звучит бредово.

И на последних словах он окончательно сократил между нами расстояние. А затем протянул свою ладонь, заискивающе склоняя голову набок и переходя на шепот змия-искусителя:

— Ну же, детка, дай мне шанс…