Каха

Чертова Медуза Горгона.

Как же я ненавидел ее.

Как же я до невозможности ее хотел…

Стоило мне лишь один раз ввинтиться в нее взглядом, когда Марьяна наконец-то вошла в столовую и я форменно поплыл. Будто бы впервые увидел красивую девчонку и схлопотал болезненный удар под дых со словом "вау" на губах.

— Жесть, Цыренов, ну у тебя и рожа, — заржал кто-то рядом из моих парней, но мне было плевать.

— У него глаза сейчас из орбит выпадут.

— И харя от улыбки треснет…

А мне их слова все равно, что об стенку горох. Я был парализован девчонкой, которая вот уже полторы недели кряду планомерно пила мне кровь. И кажется, до предела меня обесточила.

Чем только?

Эфемерная, хрупкая. Завораживающая и почти нереальная в своей идеальной красоте. Она ей меня одновременно и отталкивала, и притягивала, как магнитом. А я все пытался рассмотреть хотя бы один недостаток в ее этом космическом образе и не мог его отыскать.

Не мог!

Эту девчонку будто бы под меня кто вылепил, чтобы я просто пялился на нее как одержимый и дурел.

Чума…

Это ведь всегда было проще пареной репы — склеить телку. По сути, им много для счастья-то и не надо. Рендер на вход минимальный — моя симпатичная мордаха в восьмидесяти процентах случаев работала безотказно. Остальные же двадцать можно было утрясти букетом цветов, да сказкой про белого бычка и мою внезапную влюбленность.

А тут, как проклял кто.

Нет — и все!

И я уже реально не знал, на какой козе к ней подъехать, чтобы получить свое и по полной программе. О! А программа у меня за все это время получилась разнообразная. Если сначала я хотел Марьяну просто весело и непринужденно протестить в горизонтальной плоскости, то теперь собирался на максимум ее себе присвоить. И клал я толстый слой шоколада на то, что у меня были обязательства перед семьей и чертовой Толмачевой в придачу.

Вообще насрать!

Врать я умел виртуозно — это раз. А два — я задолбался просто фантазировать насчет Крапивы утром, в обед и вечером. А ночью видеть с ней сны с пометкой двадцать один плюс. И решил, что с меня хватит конфетно-букетного периода. Хватит красивых подкатов. И вдвойне хватит романтичного и покладистого мальчика-зайчика, который лишь мило скалился, когда его снова и снова закидывали в бан.

Я пас Марьяну весь день до самого последнего урока, а потом понял, что она решила действовать по уже отработанной схеме — выждать время и свалить из института позже всех. Но я эту тему еще с первого раза выкупил, вот и сейчас понял, что с последней физкультуры она со всеми девчонками не вышла.

Ну а дальше ловкость рук и никакого мошенничества.

Магнитный ключ-карту от женской раздевалки я с полпинка нарезал у нашей старосты. У нее чуть апоплексический удар от счастья не приключился, когда я к ней подвалил и восхитился насыщенным цветом ее рыжих волос. Растеклась, как мороженка в погожий день, а затем, словно блаженная пошагала дальше, не замечая стратегически важной пропажи.

Охранницу на посту было отвлечь еще проще. Я просто навалил ей в уши отборного дерьма, сказав, что за углом девчонки затеяли драку и грузная женщина припустила спасать мир. А я спокойно прошел туда, где по моим подсчетам Крапивина уже давно была одна.

Думал, что найду ее в раздевалке.

А когда понял, что она все еще в душевой, то словил резкий, болезненный, но вместе с тем охренительно прекрасный удар бурлящего предвкушения в солнечное сплетение. Ибо понял, что прямо сейчас моя строптивая гарпия была голой.

И совсем не ждала меня встретить.

М-м-м…

Никогда прежде мой мотор за ребрами не впахивал на таких диких оборотах, как в тот момент, когда я стоял перед тяжелой дверью, отделяющей меня и Марьяну. Никогда еще моя кровь не неслась по венам с такой скоростью, бурля, как чертова лава. Никогда еще я так не растягивал момент своего оглушительного триумфа.

Потому что все! Кошки-мышки закончились.

И я все же дернул дверь душевой на себя.

И почти тут же растерял все ориентиры, стыд, совесть и чертовы тормоза. Потому что я сразу же и на полной скорости врезался взглядом — в нее! В мою королевскую кобру. А дальше меня повели лишь инстинкты. Голодные. Злые. Взмыленные ее отказами.

И она все это во мне увидела. За секунду оценила всю прелесть ситуации, стремительно несущейся под откос. Вздрогнула и отступила на шаг назад, вскидывая ручки-палочки к груди, на которой болталось тщедушное полотенце.

Черт!

Ее бы сейчас и броня не спасла — отвечаю. Нет, не в этот раз так уж точно.

Потому что меня капитально снесло от вида испарины, блестящей на ее коже, и мокрых прядей волос, что разметались по ее плечам. Чертова совершенная доминанта, что лупила меня током каждый раз, когда я ее видел.

Вот и сейчас пропал.

— Я же сказал, что иду искать…

Улыбнулся я ей и подорвался, видя, как нервно она облизнула свои офигительно прекрасные полные губы. Я мечтал он них полторы недели…

Гребаную вечность!

— Ты как сюда попал, Царенов? — с крышесносной хрипотцой спросила Крапивина, а меня от звука ее голоса подкинуло на новую высоту, казалось бы, уже невозможную.

— Неправильный вопрос, моя хорошая, — медленно шагнул я к ней ближе, в пропаренном, влажной, пропахшем яблочным шампунем помещении.

— Ты сдурел, что ли? — округлила они свои невероятные серо-зеленые глаза.

— Сдурел, — кивнул я.

— Немедленно выйди отсюда! — дрожащим указательным пальцем тыкнула она мне на выход, но я только усмехнулся.

— Нет.

— Каха!

Ее голос дрогнул. Потому что я снова и снова наступал на нее, а она от меня убегала. Пока не уперлась плечами в мокрый кафель душевой.

Сейчас между нами было всего несколько шагов. Пять или шесть, прежде чем не останется ни миллиметра. Особенно между нашими губами. И вот эти ее жалкие попытки затянуть полотенце потуже на груди, уже нас не спасут. Мы уже стремительно неслись с ней в чертов ад.

И слава богу!

— Я сюда не разговаривать пришел, Мара, — тихо, ласково прошептал я, когда между нами остался лишь жалкий метр. Я ведь уже уперся руками в стеклянные матовые перегородки между душевыми кабинками. И теперь лишь нависал над ней, смакуя тот момент, когда переступлю последнюю черту.

Но моя Крапива не была бы собой, если бы и сейчас не попыталась от меня скрыться. А потому повернулась и со всей дури саданула ладошкой по кнопкам, заставляя воду из верхней лейки рухнуть вниз упругими, горячими каплями.

Хорошая попытка. Но нет.

Я был в брюках и рубашке. Очевидно, эта девчонка верила, что между ней и чертовой одеждой я выберу второе. Ну так у меня для нее были плохие новости — она совсем меня не знала.

И того, как я, черт побери, на ней свихнулся. Критически!

А потому я лишь мог подарить ей эту звенящую секунду, где бы она еще думала, что переиграла меня по всем фронтам. А затем я улыбнулся ей хищно и резко сократил между нами расстояние до преступного минимума.

И все. Мышеловка захлопнулась.

Она лишь успела в панике крикнуть?

— Каха… нет!

Я же подхватил ее под упругую задницу и закинул на себя, а затем намотал на кулак белокурые мокрые волосы, жестко фиксируя ее голову, и прорычал:

— Слова "нет" не существует, Мара.

А в следующее мгновение мои губы обрушились на ее рот.

Жадно.

Жарко.

И сразу по-взрослому…

Каха

Я

Я вскипел за секунду.

Стон против воли вырвался из меня и смешался с ее дыханием. Сладким. Одурманивающим. И злым! Язык коснулся языка, и меня в моменте вынесло в астрал. А я еще сильнее припечатал собой Марьяну в мокрую стену, потому что меня на максимум пришпилило ее вкусом, запахом и ошпаривающей близостью.

В миллион раз ярче, чем я это себе представлял.

Навынос!

По кайфу!

Просто вау…

А когда я снова толкнулся в нее, высекая из этого тесного и влажного соприкосновения искры, то окончательно потек флягой, потому что Марьяна тонко и чувственно простонала в ответ. Прямо мне в рот, вызывая волну электрических мурашек прокатится по моему раскочегаренному телу.

Этот жар осел внизу живота. Там, где уже кипел свинец и член ломило от мучительного нетерпения, заставляя меня терять связь с ускользающей от меня реальностью. Я рядом с этой девчонкой планомерно вылетал в чувственный и такой желанный астрал…

И планировал ее прихватить с собой, черт побери!

Кажется, где-то здесь я и потерял над собой контроль. Потому что она наконец-то перестала мне сопротивляться. Больше не выворачивалась и не стучала по моей спине своими крошечными кулачками. Не царапала острыми ноготками кожу на шее, отчего меня почему-то еще больше крыло. Она выдохлась. Сдалась…

Да и куда ей было маленькой и хрупкой против меня тягаться? Смысл? Никакого…

В моей голове оглушающим набатом гремели лишь голые и голодные инстинкты.

Взять! Присвоить! Пометить!

Моя Крапива! Только моя!

Потому что этому притяжению невозможно было сопротивляться. Я считывал ее невербальные сигналы и дурел. Ну а как иначе? Она задышала! Ее стройное и такое соблазнительное тело реагировало на все, что я на нее обрушил. Оно горело. Оно отвечало так, как мне того хотелось. Я кончиками пальцев чувствовал, как Марьяну разматывает до состояния горящего факела.

Из-за меня!

А я не мог остановиться. Этот поцелуй стал грязным, влажным и до трясучки откровенным. Я прикусывал ее губы, втягивал их в себя и сладко посасывал, а затем снова нырял языком в ее глубину, настойчиво накачивая эту девчонку собой под завязку: своим жаром, своим нетерпением, своим кипящим желанием.

А когда она несмело ответила мне, то мне и вовсе мозги отшибло. Напрочь! Они превратились в долбанный сахарный сироп от горячечного восторга. Просто потому, что теперь я знал — ей все это нравится!

Я!

Вот такой!

Из-за нее свихнувшийся!

Я оторвался от ее совершенных губ и впился, как одержимый в ее шею, оставляя на нежной, бархатистой коже засосы. Смотрел мельком на эти отметины и отлетал в чертов рай, испытывая дикий кайф просто клеймить ее собой.

Наверное, где-то тут Марьяну немного проняло и ее чуть вернуло с небес на землю. Не то, чтобы ее могло это как-то спасти от меня. Но да, она снова пыталась вывернуться, оторвать мой рот от своей кожи, к которой я присосался, как одурманенный ею клещ.

И она зарычала. Даже изловчилась извернуться так, чтобы куснуть меня за скулу. Но что мне были ее трепыхания, правда?

— Каха!

— М-м, — снова накинулся я на ее губы, буквально задыхаясь от эйфории оттого, что держал ее в своих руках. И оттого, что она сопротивлялась мне.

Но не так, где бы я понимал, что ей не нужен.

А так, где я точно знал, что нужен ей весь!

— Пусти!

А я сжал до предела ее лицо, сминая пальцами скулы так, что она беспомощно открыла рот и простонала, и словил ее поплывший, абсолютно стеклянный взгляд. А затем прошипел надсадно:

— Я не знаю такого слова…

И снова был поцелуй. Жалящий. Сумасшедший. Срывающий стоп-краны. Вот и мои отлетели к чертям собачьим. Потому что то, что я делал дальше, было за гранью добра и зла.

Я вдавливал ее собой в стену. Ритмично. Жестко. На чувственном автопилоте толкался своим зудящим стояком между ее ног. И дурел, ловя прошивающие насквозь удары молнии в позвоночник.

Чума!

Руки же жили своей жизнью.

Они рванули мокрую ткань полотенца вниз, открывая алчному и голодному взгляду вид на упоительно прекрасную картинку. На то, о чем я мечтал по ночам, как проклятый. Но реальность оказалась лучше любых моих, даже самых смелых фантазий.

На десять баллов из пяти, черт возьми!

Я замер, не веря, в то, что это все с нами все-таки происходит. Я на пару секунд вообще отключился от этой реальности, дрейфуя в каком-то сладком сиропе безграничного ликования.

Я запоминал! Ею все! Идеальную. Пару упругих, высоких, округлых девочек, увенчанных нежно-розовыми сосками, которые уже превратились в твердые, набухшие бутоны. Она маняще торчали вверх, призывая меня поскорее наклонить голову и сначала нежно их облизать.

А потом и сожрать их полностью!

Как я мог им отказать? Никак!

Я обрушился на Марьяну, уже мало себя контролируя. С низким, голодным стоном я склонился к ее груди и накрыл влажным, горячим кольцом самую ее вершинку. Обвел жадно затвердевшую бусинку, а затем всосал ее в себя.

Спятил тут же, услышав тонкий, словно бы через силу вырвавшийся из горла Марьяны стон. Заторчал! Капитально.

И пустил себя под откос. Я посасывал ее соски, облизывал их и перекатывал на грани укуса между зубами. И одновременно с этим моя правая рука скользнула ниже. Туда, где взмыленный член ритмично натирал нежные складочки между ног девчонки. Толкался в клитор снова и снова, заставляя хотеть меня.

И она хотела!

На максимум!

Стоило кончикам моих пальцев лишь вскользь мазнуть по ее нежной щелочке, как меня унесло в дальние дали. Ибо она была мокрая, скользкая и такая же сдуревшая от желания, как и я. Крышечка моя на этом моменте знатно засвистела просто потому, что ничего я так сильно не хотел в своей жизни, как вот этого.

Где бы на все согласная Крапива развела передо мной свои стройные ноги. И текла, позволяя мне все.

Все!

Пальцы сначала медленно, но настойчиво заскользили по ней, размазывая влагу. А затем я накрыл перевозбужденную пулю клитора и начал выписывать на нем дразнящие, ритмичные круги. И все целовал ее грудь, ласкал ее соски и все ближе подводил ее к краю, за которым уже не осталось сомнений.

Мара — моя девочка!

Вот ведь — она прямо сейчас хрипло стонала и дугой выгибалась в моих руках. Сучила тоненькими ручками по моей спине. А еще мелко и сладко дрожала в шаге от оргазма. А я планомерно ускорялся, растирая ее все сильнее, все интенсивнее. Напористо и пошло, кайфуя от влажных, возбуждающих звуков того, как ее киска плавилась под моими пальцами. Пока Мару не прошила первая крышесносная судорога.

Затем еще одна и еще…

Резко. Мощно. Жарко.

Она не заметила, как ее зубы с рычанием впились мне в плечо. Но мне было все равно, ибо я был в шаге от рая — мои пальцы были все уделаны в ее соках, она пульсировала от кайфа и стонала в голос. И виной всему этому был я.

Только я!

Все растаяло как дым. Вот — Мара только что сопротивлялась. А вот уже под моими пальцами расплавилась и зашипела, закатывая глаза от наслаждения.

Такого яркого.

И такого понятного. Без слов…

Абсолютно голая в моих руках.

И уже плевать ей было, что чертово полотенце бесформенной мокрой кучкой валялось где-то на полу. Точно так же, как и мне фиолетово стало на то, что я промок до нитки. Главное — она была со мной.

Она была моей.

И ничего не было на свете прекраснее, чем смотреть в ее поплывшие, пьяные вхлам глаза. На ее распухшие от поцелуев губы. На ее часто-часто вздымающуюся грудь с затвердевшими сосками. На смачные засосы, что я оставил везде, где только мог дотянуться. И слушать ее хриплое, сбившееся от страсти дыхание было тоже до одури круто!

Еще лучше, чем во сне…

И я думал, что прямо сейчас пойду до конца и все-таки ее трахну. Завалю где-то здесь или распну у стены — какая разница? Я ведь за этим сюда и шел — чтобы ее поиметь и забыть. Чтобы закрыть вожделенный гештальт. Чтобы больше не думать об этой занозе, что так глубоко ввинтилась мне под кожу. Чтобы банально сделать и забыть.

А не смог.

Сначала просто таращился на Мару, в каком-то полнейшем ступоре, потонув в ее наслаждении. А потом сгреб ее в охапку и прижался лбом к ее лбу, пытаясь хоть как-то успокоить свою внутреннюю печку, которая полыхала диким пламенем. Притормозил, насильно разрывая взвинченные до максимума нервы. Член в брюках заломило от ужаса, что я решил выжать чертовы тормоза до отказа. Но я приказал ему лежать.

Лежать смирно, блядь!

Потому отчетливо понял: мне будет мало одного быстрого перепихона в душевой. Мне нужно было получить от этой девчонки на максимум из возможного. Чтобы обдолбаться ею. Чтобы не вот так на бегу. Чтобы много, долго и во всех позах. Чтобы она сама хотела меня!

Чтобы она точно так же помешалась на мне, как и я на ней.

Понятно?

И только я было уже собирался сказать, что пора заканчивать эти смертельные догонялки, как внезапно завертка за нашими спинами с оглушающим звуком провернулась. А спустя всего секунду дверь душевой с грохотом распахнулась.

И на пороге появилась высокая и грозная фигура нашего физрука.

И грянул гром…

— Это что здесь такое происходит? Вы, что совсем страх и совесть потеряли творить такое в стенах института, а? Бесстыжие!

Крапивина тихо пискнула и тут же попыталась выпутаться из моей стальной хватки. Но я все еще, как безумный цеплялся за нее, не в силах отпустить. Мне было физически больно оторвать от нее руки!

— Царенов! Немедленно вон отсюда! — заорала шокированная преподавательница.

— Да блин! — рявкнул я, смотря, как эпически стремительно обтекает Мара.

Но шанса на спасение у меня уже не было. И на реабилитацию тоже. Весь достигнутый прогресс был за мгновение слит в унитаз. Раз — и все!

А-а-а!!!

— Вон! — горлопанила женщина. — И чтобы я первый и последний раз такое видела. Понятно? Иначе сразу же сдам вас ректору, бессовестные! Предупреждаю, я не шучу!

И только тогда я медленно и нехотя, буквально насилуя свои руки, ссадил Марьяну с себя. Она все еще тяжело дышала, но тут же подняла с пола мокрое полотенце и спряталась за ним от меня, как за щитом.

А я посмотрел на нее в последний раз — мокрую, разморенную, растрепанную и с моими метками на шее. И рубанул:

— Жду тебя на улице. И попробуй только свалить.

И лишь тогда покинул помещение.