Поскольку миссис Дейл из Малого дома не была урожденной Дейл, нет надобности упоминать, что фамильные особенности в ее характере отсутствовали. В ее дочерях, которые, возможно, взяли больше от матери, чем от отца, особенности эти были не слишком заметны, однако внимательный наблюдатель различил бы в них дейловские черты. Обе девушки были верны и неизменны, быть может, упрямы, иногда чуточку немилосердны в суждениях о людях и склонны гордиться принадлежностью к Дейлам, хотя и не склонны много об этом говорить. Однако была в них и другая гордость, более благородная, и ее они получили от матери.

Миссис Дейл, безусловно, была женщина гордая. Не то чтобы она гордилась чем-то, относящимся до нее самой. По рождению она стояла гораздо ниже мужа, учитывая, что дед ее был практически никто. Для своего общественного слоя состоянием она располагала довольно значительным и сейчас жила в основном на доходы с него, однако оно не давало оснований гордиться богатством. И миссис Дейл в молодости была красавицей. На мой взгляд, она и сейчас оставалась очень миловидной, но в этом фазисе жизни она, уже пятнадцать лет как вдова, с двумя ныне уже взрослыми дочерями, не гордилась своей красотой, как не гордилась сознательно тем, что она леди. Миссис Дейл была леди с головы до пят, по уму, по сердцу, по образу мыслей, по воспитанию и по натуре – и даже по рождению, – несмотря на деда, которого я упомянул – meo periculo[1]. И сквайр, хотя не питал к невестке особой любви, признавал это и во всех смыслах обходился с нею как с равной.

Однако нынешние жизненные обстоятельства требовали от нее быть либо очень гордой, либо раболепной. Миссис Дейл была бедна, и все же ее дочери заняли положение, на какое обычно могут претендовать лишь дочери богачей. Заняли они его как племянницы бездетного оллингтонского сквайра и, на взгляд матери, могли принимать дядюшкину доброту без ущерба для самоуважения – как ее, так и собственного. Она нарушила бы материнский долг, если бы из гордости лишила их тех преимуществ, которые мог дать им дядюшка. Ради них она согласилась жить в Малом доме и пользоваться многими благами, принадлежащими ее деверю, однако для себя она не приняла ничего. Сквайр не одобрил выбор своего младшего брата, Филипа Дейла, и при жизни Филипа явственно показывал, что не смягчится к невестке никогда. Он и не смягчился. Хотя деверь и невестка много лет прожили в тесном соседстве, можно сказать, почти что одной семьей, отношения их оставались прохладными. Между ними не прозвучало ни одного резкого слова. Они очень часто виделись. Сквайр мало-помалу проникся к вдове младшего брата самым глубоким уважением. Вдова мысленно признавала, что сквайр искренне любит ее дочерей. Однако они никогда не беседовали по-дружески. Миссис Дейл ни разу не обмолвилась сквайру о своих денежных делах, а сквайр не делился с нею планами касательно ее дочерей. Так они жили в Оллингтоне раньше и так жили сейчас.

Жизнь эта давалась миссис Дейл нелегко и требовала от нее мучительных усилий. Она считала, что ради счастья девочек должна похоронить себя заживо, поэтому никогда не жаловалась и не показывала в их присутствии, что чем-то недовольна. Они не были бы счастливы, если бы понимали, что мать чем-то для них жертвует. Дочери должны были думать, что она в чепце от солнца собирает зеленый горошек или подолгу читает у камина и проводит часы в одиноких раздумьях исключительно по складу характера. «Маменька не любит ходить в гости». «Думаю, маменьке хорошо только у себя в гостиной». Я не говорю, что девушек учили так говорить, но им внушали мысли, которые вели к таким словам. И поначалу они действительно так думали. Однако сперва одна, а затем и вторая поняли, что это не так и что мать страдает ради них.

На самом деле миссис Дейл могла бы оставаться так же молода душой, как и они. Она тоже могла бы играть в крокет, игриво сгребать сено, кататься верхом и внимать тому или иному Аполлону, если бы считала это уместным. Сорокалетние женщины, даже вдовы, не превращаются в нелюдимых старух или суровых моралисток, отвергающих любые удовольствия. Некоторые считают, что именно такими они должны быть в эту пору жизни. Признаюсь, я так не думаю. На мой взгляд, женщины, да и мужчины тоже, должны оставаться молодыми, сколько сумеют. Не то чтобы женщине следует хотя бы на год преуменьшать свой возраст в сравнении с тем, что записано в семейной Библии ее отца. Если ей сорок, пусть говорит, что ей сорок, но если она молода сердцем, пусть так себя и ведет.

Думаю, миссис Дейл поступила неправильно. Я бы посоветовал ей присоединиться к игрокам в крокет, а не оставаться среди грядок с горошком. Грядки эти отделялись от лужайки лишь невысокой стеной и редкими кустами, так что миссис Дейл слышала каждое слово четверки игроков. Она слушала не из подозрительности, а от любви. Звонкий, словно колокольчик, голосок Лили ласкал ее слух, как музыка богов. Миссис Дейл слышала про леди Хартлтоп и вздрогнула от ехидства Лили. А когда Лили сказала, что маменька останется дома есть горошек, с печалью подумала, что таков ее удел.

«Милая моя девочка! Все правильно!» – сказала она себе и, когда услышала, что они прошли по мостику в сад Большого дома, вернулась в дом с корзинкой горошка и села на порожек в гостиной, глядя на весенние цветы и ровную лужайку.

Разве ей не следует благодарить Бога за этот дом? Разве ее межи прошли не по прекрасным местам? Разве она не счастлива в своих девочках – в своих ласковых, добрых, любящих дочках? Коли уж так вышло, что муж, лучшая ее половина, так рано у нее отнят и всем беспечным радостям пришел конец, разве не утешительно, что ее горькое вдовство скрашено житейским благополучием? Так уговаривала себя миссис Дейл и все же понимала, что несчастлива. Она часто мысленно повторяла, что решила оставить младенческое, и теперь горевала о том, от чего отказалась. Со своего места она по-прежнему слышала голосок Лили – слышала даже тогда, когда ничье ухо, кроме материнского, его бы не различило. Сейчас, когда в Большом доме гостят молодые люди, ее дочкам естественно быть там же. Сквайр не пригласил бы молодых людей, не будь за его столом дамского общества. Она же… Миссис Дейл знала, что никому там не нужна. Изредка ей следует туда ходить, чтобы ее отсутствие не выглядело демонстративным. Однако других оснований присоединиться к обществу в Большом доме у нее нет; это не доставит удовольствия ни ей, ни кому-либо еще. Пусть дочери сидят за столом ее деверя и пьют из его чаши. Их зовут от чистого сердца. Она не будет желанной гостьей в Большом доме – как и ни в одном другом доме, ни за одним столом!

«Маменька останется дома есть горошек».

Миссис Дейл сидела, подперев голову рукой, и повторяла про себя слова Лили.

– Мэм, извините, кухарка спрашивает, можно нам забрать горошек и полущить?

Голос служанки вывел ее из задумчивости. Миссис Дейл встала и отдала девушке корзинку.

– Кухарка знает, что барышни обедают в Большом доме?

– Да, мэм.

– Для меня готовить не нужно. Я пораньше выпью чаю.

Так что миссис Дейл не выполнила назначенную ей обязанность.

Однако она вскоре взялась за другое дело. Если семья из трех человек живет на триста фунтов в год и тем не менее хоть как-то вращается в обществе, приходится очень тщательно думать о множестве мелочей, даже если вся эта семья состоит из дам. Миссис Дейл прекрасно об этом знала. Поскольку ей хотелось, чтобы ее дочери всегда были чистенькие и хорошо одетые, ей приходилось много часов посвящать заботам об их туалетах. Сквайр зимой присылал теплые шали, и подарил девочкам по амазонке, и заказал им в Лондоне коричневый шелк на платья – такой маленький отрез, что скроить из него два платья оказалось за пределами женского искусства, и коричневый шелк оставался затруднением до сего дня, ибо память у сквайра была хорошая и он желал видеть плоды своей щедрости. Разумеется, помощь его была не лишней, но если бы сквайр давал племянницам те деньги, которые на них тратил, пользы было бы куда больше. Так или иначе, девушки всегда были милы и опрятны; они и сами не бездельничали, но главной их камеристкой была матушка. Сейчас она поднялась в их комнату, достала муслиновые платья и… но, возможно, такого мне рассказывать нельзя! Миссис Дейл, впрочем, не стыдилась своей работы. Она велела принести горячий утюг и собственными руками разгладила все складочки, расправила рюши, пришила новые ленточки на место оторвавшихся – проследила, чтобы все было как следует. Мужчины и не думают, сколько такого труда уходит, чтобы порадовать их глаз, пусть даже на короткое время.

– Ах, маменька, какая ты добрая! – воскликнула Белл, когда девушки вошли в комнату – у них только-только оставалось время переодеться к обеду.

– Она всегда добрая, – сказала Лили. – Хотела бы я, маменька, чаще делать такое для тебя.

И она поцеловала мать. Однако сквайр всегда требовал от гостей пунктуальности, поэтому девушки торопливо переоделись и снова вышли в сад. Мать проводила их до мостика.

– Ваш дядя ведь не обиделся, что я не приду? – спросила миссис Дейл.

– Мы его не видели, – ответила Лили. – Мы зашли в поля и совершенно забыли, который час.

– Думаю, дядя Кристофер не выходил на прогулку, иначе бы мы его встретили, – очень мягко добавила Белл. Говоря, она держала мать за руку.

– Что ж, до свиданья, милые. Я буду ждать вас между десятью и одиннадцатью. Но если вы и засидитесь, ничего страшного.

Они ушли, а вдова снова осталась одна. Дорожка от моста вела прямиком к задней части Большого дома, так что минуту или две миссис Дейл видела, как девочки почти бегут к усадьбе. Потом их платья мелькнули на повороте к террасе. Миссис Дейл не могла пройти дальше лавровой изгороди – иначе кто-нибудь мог заметить, что она смотрит вслед девочкам, – но когда исчез последний промельк розового муслина, ей стало горько, что нельзя за ними пойти. Тем не менее миссис Дейл стояла, не двигаясь с места. У Хопкинса не будет повода говорить, что она следила за дочками, когда те шли в дом ее деверя. Хопкинсу не понять, отчего она за ними следила.

– Вы чуть не опоздали. Я думал, ваша матушка придет с вами, – сказал дядя Кристофер.

Это было в его характере. Знай сквайр собственные чувства, он бы признался себе, что предпочитает не видеть миссис Дейл за своим столом. Без нее он в большей мере чувствовал себя безраздельным хозяином. Однако, если она не приходила, он часто выражал огорчение и сам верил, что огорчается.

– Мне кажется, маменька устала, – сказала Белл.

– Хм. От одного дома до другого не так уж далеко. Если бы я сидел взаперти всякий раз, как устану… Впрочем, не важно. Идемте за стол. Мистер Кросби, вы поведете мою племянницу Лилиан.

И, подав руку Белл, сквайр пошел в столовую.

– Если он еще будет ругать маменьку, я уйду, – сказала Лили спутнику, из чего можно заключить, что за долгий день вместе они все и впрямь очень сблизились.

Миссис Дейл, немного постояв на мостике, пошла домой. Чем именно она заменила жареную утку с зеленым горошком, которые приготовили бы на обед, будь девочки дома, мы выяснять не станем, однако легко догадаемся, что съедено это было без особого аппетита. Она взяла за стол книгу – роман, скорее всего, ибо миссис Дейл не брезговала романами, – и, отпивая чай, прочитала страницу-две. Однако книга скоро была отложена, поднос, на котором остывала подогретая тарелка, – забыт, и миссис Дейл откинулась в привычном кресле, думая о себе, о своих девочках и воображая, как бы ей жилось, будь жив тот, кого она всем сердцем любила в их недолгие годы вместе.

Все Дейлы были неизменны в своих привязанностях и антипатиях. Муж любил ее беззаветно, любил так сильно, что поссорился с братом, не желавшим поддерживать родственные отношения с его женой; тем не менее братья были очень друг к другу привязаны. Много лет утекло с той поры, однако чувства остались прежними. Переехав в Оллингтон, миссис Дейл намеревалась завоевать расположение сквайра, но давно поняла, что он не смягчится, и даже больше этого не желала. Она не принадлежала к тем мягкосердечным женщинам, которые порой благодарят Бога за то, что могут любить всех. Когда-то миссис Дейл могла бы стать деверю заботливой сестрой – теперь не могла. Он сразу повел себя с ней холодно и упорно отвергал любые ее попытки завязать дружбу. С тех пор прошло семь лет, и все эти годы миссис Дейл держалась со сквайром так же холодно, как и он с ней.

Однако сносить это было очень тяжело. Девочкам любить дядюшку было не только естественно, но во всех смыслах желательно. С ними он холоден не был. Им он выказывал ласку и щедрость. Не будь ее, он взял бы обеих в дом и все бы смотрели на них как на его приемных дочерей. Разве ей не лучше было бы устраниться?

Лишь в минуты сильнейшего душевного упадка задавала она себе этот вопрос и тут же с негодованием корила себя за слабость. Не годится ей жить вдали от девочек; не годилось бы, даже будь их дядя вдвое добрее, даже если бы так они стали наследницами Оллингтона. Разве не главное для них – чтобы мать была рядом? И, задавая себе этот ужасный вопрос (нарочно себя им мучая, мысленно говорила миссис Дейл), разве она не знает, что дочерям их мать дороже всего на свете и они не променяли бы ее заботу и ласку на опеку дядюшки, как бы роскошен ни был его дом? Сейчас мать дороже им всего на свете. К другим любовям, если те случатся, она ревновать не будет. Если они полюбят, и полюбят счастливо, возможно, вечер ее жизни еще будет согрет теплом. Если они выйдут замуж и мужья их примут ее любовь, уважение и дружбу, она, возможно, еще сбежит от могильной холодности Большого дома и будет счастлива в каком-нибудь скромном сельском домишке, из которого сможет иногда выбираться к тем, кто ей действительно рад. Неподалеку от Оллингтона, в Гестуике, жил некий врач, про которого миссис Дейл когда-то думала, что он сможет стать ее дорогим зятем. Ее тихой красавице Белл он вроде бы нравился, а сам врач определенно проявлял к Белл более чем просто интерес. Однако уже некоторое время назад эта надежда, или, вернее сказать, эта мысль, сошла на нет. Миссис Дейл ни о чем у дочери не допытывалась; она была не склонна к таким расспросам. И тем не менее в последние месяц-два она с огорчением видела, что Белл почти холодно смотрит на человека, который пришелся по душе ее матери.

За этими раздумьями прошел долгий вечер. В одиннадцать миссис Дейл услышала приближающиеся шаги. Молодые люди, разумеется, проводили девушек, и мать, выйдя в по-прежнему открытую стеклянную дверь гостиной, увидела их всех на лужайке.

– Вот и маменька, – сказала Лили. – Маменька, мистер Кросби хочет играть в крокет при луне.

– Мне кажется, слишком темно, – заметила миссис Дейл.

– Ему света хватит, ибо он играет совершенно независимо от воротец, – возразила Лили. – Ведь правда же, мистер Кросби?

– Я бы сказал, что для крокета достаточно светло, – ответил мистер Кросби, глядя на яркую луну. – И потом, так глупо ложиться спать.

– Да, ложиться спать глупо, – сказала Лили, – но в сельской местности люди глупые. Бильярд, в который можно играть при газовом свете, куда лучше, не так ли?

– Здесь, мисс Дейл, ваша стрела пролетела мимо цели, ибо я никогда не беру в руки кий. Про бильярд вам следует говорить с вашим кузеном.

– Бернард – великий игрок в бильярд? – спросила Белл.

– Я поигрываю иногда, немногим лучше, чем Кросби в крокет. Идемте домой, Кросби, выкурим по сигаре.

– Да, и тогда мы, глупые, сможем лечь в постель. Маменька, тебе надо было тут завести для нас курительную. Не люблю считаться глупой, – сказала Лили.

И они разошлись: дамы – к себе, молодые люди – в сторону Большого дома.

– Лили, милая, – сказала миссис Дейл, когда дочери зашли с нею в ее спальню, – мне кажется, ты излишне сурова к мистеру Кросби.

– Она поддевала его весь вечер, – заметила Белл.

– Я уверена, мы очень добрые друзья, – сказала Лили.

– О да! – воскликнула Белл.

– Ты ревнуешь, Белл, и сама знаешь, что это так. – Тут Лили, увидев, что немного раздосадовала сестру, подошла и поцеловала ее. – Мне не следовало говорить, что она ревнует, правда, маменька?

– Мне кажется, Белл этого не заслужила, – ответила миссис Дейл.

– Вы же не хотите сказать, будто приняли мои слова всерьез. Как будто мне есть хоть какое-то дело до мистера Кросби.

– Или мне, Лили.

– Конечно, тебе до него дела нет. Однако я, маменька, от него без ума. Он такой очаровательный Аполлон. Я буду всегда называть его Аполлон, Аполлон Феб! А когда я нарисую его портрет, у него вместо лука будет в руке крокетный молоток. Право слово, я чрезвычайно обязана Бернарду, что тот привез мистера Кросби, и мне очень жаль, что послезавтра он уезжает.

– Послезавтра! – повторила миссис Дейл. – На два дня и приезжать-то не стоило.

– Да, не стоило нарушать нашу тихую жизнь, чтобы тут же умчаться прочь, – сказала Лили.

– Но он сказал, что, быть может, приедет еще, – сообщила Белл.

– Да, у нас еще есть надежда, – сказала Лили. – Дядя Кристофер просил его приехать в длинный отпуск. Сейчас у него всего лишь короткий отпуск. Ему лучше, чем бедному Джонни Имсу. Джонни Имса отпускают всего на месяц, а мистер Кросби может взять два месяца, когда пожелает, да и вообще круглый год почти что сам себе хозяин.

– А еще дядя Кристофер пригласил его поохотиться в сентябре, – добавила Белл.

– И хотя он не ответил, что приедет, я думаю, он собирается, – сказала Лили. – Для нас еще надежда, маменька.

– В таком случае Аполлона надо заманивать ружьем, а не крокетным молотком.

– В том-то и беда, маменька. Мы почти не будем его видеть, да и Бернарда тоже. Они же не возьмут нас в лес загонщиками?

– От тебя было бы чересчур много шума.

– Ты так считаешь? Я думала, загонщики должны криками поднимать птиц. Я бы очень устала кричать на птиц, так что, думаю, лучше я останусь дома заниматься моими платьями.

– Надеюсь, мистер Кросби приедет снова, потому что дяде Кристоферу он очень понравился, – сказала Белл.

– Интересно, понравится ли некоему джентльмену из Гестуика его приезд, – сказала Лили и тут же, взглянув на сестру, поняла, что той эти слова неприятны.

– Лили, у тебя слишком длинный язык, – одернула ее миссис Дейл.

– Я ничего не хотела сказать, Белл. Прости меня, пожалуйста.

– Пустяки, – ответила Белл. – Просто Лили говорит не думая.

На этом беседа окончилась, так что дальше они лишь обменивались редкими словами по ходу переодевания, да еще на прощанье пожелали друг другу спокойной ночи. Однако девушки спали в одной комнате, и, едва ее дверь за ними затворилась, Белл в сердцах произнесла:

– Лили, ты обещала больше не говорить со мной про доктора Крофтса.

– Да, я знаю и очень виновата. Прости меня, Белл, я постараюсь, чтобы больше такого не было.

– Постараешься!

– Но я честно не понимаю, отчего мне нельзя о нем говорить – если только я тебя не поддразниваю. Я не знаю ни одного мужчины приятнее. И только потому, что я люблю тебя больше, чем себя, я не завидую, что он…

– Лили, что ты мне минуту назад пообещала?

– Хорошо, с завтрашнего дня не буду. И я не понимаю, отчего ты против него.

– Я никогда не была ни за, ни против него.

– Только подумай! Он отдаст левую руку за то, чтобы ты ему улыбнулась. Даже и правую, и это то, что я хотела бы видеть. Теперь я сказала все.

– Ты сама знаешь, что мелешь вздор.

– Этого хотела бы я, и маменька, я уверена, тоже, хотя она ни разу слова о нем не сказала. По-моему, он лучший из всех, кого я знаю. Что мистер Аполлон Кросби в сравнении с ним? А теперь, если тебя это огорчает, я больше не буду о нем говорить.

Так как Белл пожелала сестре доброй ночи с более чем обычной нежностью, можно заключить, что пылкие слова Лили, несмотря на просьбу молчать о докторе Крофтсе, были ей приятны. И Лили прекрасно знала, что это так.