В восемь часов утра улица Крево от проспекта Булонского Леса до авеню Бюжо уже была забита машинами по перевозке мебели, их было двенадцать. Господин Феликс Давей, занимавший пятый этаж дома № 8, покидал свои апартаменты. Вывозил свою коллекцию мебели, к которой проявляло интерес столько иностранных корреспондентов, что ни день наведывавшихся к нему, и господин Дюбрей, эксперт, объединивший в одни апартаменты квартиру на шестом этаже того же дома и две другие, тоже на шестом этаже, в двух прилегавших к дому № 8 домах; вывозил в тот же самый день, что, конечно же, было чистым совпадением – эти господа друг с другом были незнакомы.

На одну деталь в квартале обратили внимание, но заговорили об этом много позже: ни на одной из машин не было написано ни адреса, ни фамилии переезжавшего, и ни один из грузчиков не зашел в близлежащую лавочку или кабачок. Они так прекрасно работали, что к одиннадцати часам все было закончено. По углам в пустых комнатах остались лишь кучи бумаг и тряпок, как обычно после переезда.

Господин Феликс Давей, элегантный молодой человек, одетый по самой изысканной моде, но державший в руках гимнастическую палку, вес которой указывал на то, что у ее обладателя недюжинные бицепсы, господин Феликс Давей спокойно прошел и сел на скамейку, стоявшую на аллее, в которую упирается проспект Булонского Леса; сел он лицом к улице Перголези. Возле него молодая женщина в типичном для дамы среднего сословия костюмчике читала газету, пока ребенок возился с совочком в песочнице.

Через некоторое время Феликс Давей, не поворачивая головы, спросил ее:

– Что Ганимар?

– Ушел сегодня в девять утра.

– Куда?

– В префектуру.

– Один?

– Один.

– Телеграмм ночью не было?

– Никаких.

– В доме вам по-прежнему доверяют?

– Да, в высшей степени. Я немного помогаю госпоже Ганимар, и она рассказывает мне обо всем, что делает ее муж… Мы провели все утро вместе.

– Это хорошо. До новых распоряжений продолжайте приходить сюда каждый день к одиннадцати часам.

Он поднялся и пошел в китайский павильончик возле площади Дофина, где скромно перекусил – два яйца, овощи, фрукты. Затем вернулся на улицу Крево и сказал, обратившись к консьержке:

– Я загляну наверх, а потом сдам вам ключи.

Свой обход он закончил комнатой, служившей ему кабинетом. Там он взял в руку конец газовой трубы, шедшей вдоль камина, – одно из колен было разъемным, – вынул медную пробку, которой была закрыта труба, приладил к ней маленький аппаратик в форме рожка и свистнул.

В ответ раздался чуть слышный свист. Поднеся рожок к губам, он прошептал:

– У вас никого, Дюбрей?

– Никого.

– Я могу подняться?

– Да.

Он положил трубу на место, размышляя: «До чего может дойти прогресс? Наш век буквально кишит маленькими изобретениями, делающими жизнь очаровательной и удивительно яркой. И такой забавной!.. Тем более если умеешь так играть в жизнь, как я».

Он повернул один из мраморных завитков на камине. Мраморная доска в камине пришла в движение, зеркало над ним поехало по невидимым полозьям, и открылось зияющее пространство, в котором виднелись первые ступеньки лестницы, встроенной прямо в камин; все это было очень чистое, чугунные детали до блеска начищены, фарфоровая плитка – белоснежна.

Он поднялся наверх. На шестом этаже – то же отверстие в камине. Господин Дюбрей ждал его.

– У вас со всем покончено?

– Да.

– Все вывезено?

– Все, полностью.

– А обслуга?

– Остались только трое из охраны.

– Пойдемте туда.

Друг за другом той же дорогой они поднялись на этаж, где жили слуги, и в мансарде увидели троих, один из них смотрел в окно.

– Ничего нового?

– Ничего, хозяин.

– На улице все тихо?

– Абсолютно.

– Еще десять минут, и я ухожу окончательно. Вы тоже уйдете. С этой минуты о малейшем движении на улице предупредите меня.

– Я постоянно держу палец на кнопке сигнала тревоги, шеф.

– Дюбрей, вы велели всем, кто занимался переездом, не касаться проводов этого сигнала?

– Разумеется, все работает прекрасно.

– Тогда я спокоен.

Оба джентльмена спустились в квартиру Феликса Давея. Вернув в прежнее положение мраморный завиток, он весело воскликнул:

– Знаете, Дюбрей, хотел бы я видеть физиономии тех, кто обнаружит все эти восхитительные фокусы, сигнальные звонки, сеть электрических проводов, акустические трубы, невидимые ходы, скользящие половицы, потайные лестницы… Настоящая феерия!

– И какая реклама для Арсена Люпена!

– Реклама, без которой можно прекрасно обойтись. Жаль покидать так прекрасно оборудованное жилище. Придется все начать сначала, Дюбрей… И по новой модели, потому что повторяться нельзя никогда. Чума на этого Шолмса!

– Он все еще не вернулся, этот Шолмс?

– А как бы он мог это сделать? Из Саутгемптона есть только один пароход, тот, что выходит в полночь. Из Гавра идет только один поезд, утренний, восьмичасовой, который приходит в одиннадцать часов одиннадцать минут. Поскольку он не сел на пароход, отчаливающий в полночь, – а он не сел на него, инструкции у капитана были очень четкие, – он может прибыть во Францию только вечером, через Ньюхевен и Дьепп.

– Если он вообще вернется!

– Шолмс никогда не бросает партию недоигранной. Он вернется, но будет слишком поздно. Мы уже будем далеко.

– А мадемуазель Дестанж?

– Я встречаюсь с ней через час.

– У нее?

– О нет! Она вернется к себе не раньше чем через несколько дней, когда буря утихнет… и когда у меня не останется других дел, кроме нее. Но вам, Дюбрей, надо поторопиться. Погрузка всех наших вещей – дело долгое, и ваше присутствие на пристани совершенно необходимо.

– Вы уверены, что за нами не следят?

– А кто может следить за нами? Я боялся только Шолмса.

Дюбрей удалился. Феликс Давей еще раз обошел помещения, поднял с пола какие-то разорванные письма, потом, увидев кусочек мела, взял его в руку и нарисовал на темных обоях столовой рамку и написал в ней так, как пишут на мемориальных досках:

Эта маленькая шутка доставила ему удовольствие. Насвистывая какую-то веселую мелодию, он глянул на надпись и воскликнул:

– А теперь, когда я урегулировал свои отношения с историками и грядущими поколениями, пора сматывать удочки. Торопитесь, уважаемый Херлок Шолмс, не пройдет и трех минут, как я покину свое убежище, и поражение ваше станет окончательным… Еще две минуты!.. Вы заставляете себя ждать, мэтр!.. Еще минута!.. Вы не идете? В таком случае объявляю о вашем поражении и своем триумфе. И на этом смываюсь. Прощай, королевство Арсена Люпена! Я тебя больше не увижу. Прощайте, пятьдесят пять комнат в шести квартирах, где я царствовал! Прощай, моя комнатушка, скромная моя комнатушка!

Звонок резко оборвал его лирическую тираду, звонок был пронзительный, короткий и резкий, он прозвенел два раза, потом еще два и затих. Это был сигнал тревоги.

Что случилось? Какая непредвиденная опасность вдруг возникла? Ганимар? Но нет…

Он хотел было вернуться в кабинет и бежать оттуда. Но прежде подошел к окну. На улице – никого. Неужто враг уже в доме? Он прислушался, и ему показалось, что он различает какой-то неясный шум. Не колеблясь больше ни минуты, он побежал в кабинет и на пороге услышал, как кто-то пытается вставить ключ в замочную скважину двери вестибюля.

– Вот черт, – прошептал он, – самое время. Дом может быть окружен… черным ходом не воспользуешься! Еще счастье, что камин…

Он мгновенно схватился за мраморный завиток. Тот не поддался. Люпен сделал большее усилие: никакого результата.

В ту же минуту ему показалось, что дверь открылась и раздались шаги.

– Черт возьми, – выругался он, – я погиб, если этот проклятый механизм…

Пальцы его сжались, он вцепился в мраморный завиток. Навалился на него всем своим весом. Ничего не поддавалось. Ничего! Какое-то невероятное невезение, ошеломляюще злобная проделка судьбы: механизм, еще секунду назад прекрасно работавший, больше не действовал!

Он остервенело впился в мраморный завиток. Механизм был мертв. Проклятье! Неужели же можно допустить, чтобы эта дурацкая преграда перекрыла ему путь. Он стучал по мрамору, яростно сжатыми кулаками молотил по нему, ругался…

– Ну что, господин Люпен, значит, что-то получается не совсем так, как вам хотелось бы?

Люпен в ужасе обернулся, его передернуло. Прямо перед ним стоял Херлок Шолмс!

Херлок Шолмс! Арсен Люпен глядел на него, жмурясь, словно ему было больно смотреть на это жуткое видение. Херлок Шолмс в Париже! Херлок Шолмс, которого он, как опасную посылку, отправил накануне в Англию, стоял перед ним, торжествующий и свободный! О! Раз вопреки воле Арсена Люпена это невероятное чудо свершилось, мир, должно быть, перевернулся, все стало ненормальным и нелогичным! Херлок Шолмс здесь, перед ним!

Англичанин заговорил, теперь настал его черед иронизировать и вести себя с той надменной вежливостью, с какой так часто противник оскорблял его:

– Господин Люпен, заявляю вам, что с этой самой минуты я никогда больше не вспомню о той ночи, которую вы заставили меня провести в особняке барона д’Отрека, никогда не буду вспоминать о несчастьях моего друга Вильсона, не буду помнить о том, как вы похитили меня на автомобиле, ни о путешествии, которое я только что совершил, привязанный по вашему распоряжению к неудобной кушетке. Эта минута затмевает все. Я больше не помню ничего. Все оплачено. Все оплачено по-королевски.

Люпен молчал. Англичанин заговорил снова:

– Вы ведь того же мнения?

Ему так не терпелось услышать утвердительный ответ, как будто он затребовал что-то вроде расписки или квитанции за возвращенное прошлое.

Люпен на минуту задумался, причем у англичанина было ощущение, что его словно прощупывают, проникая в самые тайники души, и заявил:

– Я полагаю, господин Шолмс, что для настоящего вашего поведения есть основания и они весьма серьезны?

– В высшей степени серьезны.

– То, что вы улизнули от моего капитана и моих матросов, всего лишь незначительный инцидент в нашей борьбе. Но то, что вы здесь, один передо мной, понимаете, один на один с Арсеном Люпеном, этот факт убеждает меня в том, что ваша победа настолько полна, насколько это возможно.

– Да, насколько это возможно.

– Этот дом?..

– Окружен.

– Оба соседних?

– Тоже.

– Квартира, расположенная над этой?

– Три квартиры на шестом этаже, которые занимал господин Дюбрей, тоже окружены.

– Таким образом?

– Таким образом, вы попались, господин Люпен, и положение ваше совершенно безнадежно.

Люпен испытал те же чувства, что и Шолмс во время прогулки в автомобиле, ту же дикую ярость, тот же бунт в душе и то же смирение, в конце концов, перед силой обстоятельств. Оба в равной мере могущественные, они, должно быть, одинаково воспринимали поражения – как временные неприятности, перед которыми необходимо отступить.

– Мы квиты, господин Шолмс, – отчетливо проговорил он.

Англичанин, казалось, был в восторге от этого признания. Оба замолкли. Потом Люпен заговорил снова, улыбнувшись и уже полностью овладев собой:

– И знаете, я не огорчен! Это уже стало скучным – выигрывать любой ценой. Мне оставалось только протянуть руку и поразить вас прямо в грудь. И вот теперь мне это удалось. Туше[13], мэтр!

Он от души смеялся.

– Наконец-то развлечемся! Люпен в ловушке. Как он из нее выберется? В ловушке!.. Ну и приключение!.. О, мэтр, я вам обязан сильными впечатлениями. Вот она, жизнь!

Сжав кулаки, он сдавил виски, словно хотел подавить в себе какую-то безумную, бушевавшую в нем радость, вел себя как ребенок, развеселившийся сверх всякой меры.

Наконец он подошел к англичанину:

– А чего вы сейчас ждете?

– Чего я жду?

– Ну да, Ганимар там, со своими людьми. Почему же он не войдет?

– Я просил его не входить.

– И он согласился?

– Я согласился принять его помощь только на тех условиях, что командовать буду я. К тому же он думает, что Феликс Давей – всего лишь сообщник Арсена Люпена!

– Тогда я задам свой вопрос иначе. Почему вы вошли ОДИН?

– Я хотел сначала поговорить с вами.

– А, вам есть о чем поговорить со мной!

Эта идея, похоже, пришлась очень по душе Люпену. Бывают обстоятельства, когда слова куда предпочтительнее действий.

– Я весьма сожалею, господин Шолмс, что не могу предложить вам здесь кресла. Вот этот полусломанный ящик вам не подойдет? А может, подоконник? Уверен, что стаканчик пива не помешал бы… Темного или светлого? Но садитесь же, прошу вас…

– Это ни к чему. Давайте поговорим.

– Слушаю вас.

– Я буду краток. Цель моего пребывания во Франции вовсе не ваш арест. Если мне и пришлось гоняться за вами, так это только потому, что никакой другой возможности достичь моей подлинной цели у меня попросту не было.

– И какова же она?

– Найти голубой бриллиант!

– Голубой бриллиант!

– Конечно, потому что тот, что был обнаружен в зубном порошке консула Блейшена, – фальшивый.

– Разумеется. Подлинный был отослан Белокурой дамой, после чего я заказал его точную копию, и, поскольку у меня были виды на другие драгоценности графини, а консул уже был на подозрении, вышеупомянутая Белокурая дама подложила фальшивый бриллиант, чтобы, в свой черед, не оказаться под подозрением, в порошок вышеупомянутого консула.

– Тогда как подлинный вы оставили у себя.

– Ясное дело.

– Этот-то бриллиант мне и нужен.

– Тысяча сожалений. Это невозможно.

– Я обещал его графине де Крозон. И я получу его.

– Как это вы получите его, если он у меня?

– Я получу его именно потому, что он у вас.

– Я вам его, стало быть, отдам?

– Да.

– И добровольно?

– Я его у вас покупаю.

Люпен страшно развеселился:

– Вы настоящий англичанин. Смотрите на это как на сделку.

– А это и есть сделка.

– И что же вы мне предлагаете?

– Свободу мадемуазель Дестанж.

– Свободу? Но, насколько я знаю, она не арестована.

– Я снабжу Ганимара необходимыми данными. А без вашего покровительства ее, разумеется, тоже посадят.

Люпен снова расхохотался:

– Дорогой господин Шолмс, вы предлагаете мне то, чего у вас нет. Мадемуазель Дестанж в безопасности, и ей ничего не грозит. Вы мне лучше предложите что-нибудь другое.

Англичанин задумался, явно огорошенный, щеки его слегка покрылись румянцем. Затем неожиданно он положил руку противнику на плечо:

– А если бы я предложил…

– Свободу мне?

– Нет… но, вообще-то, я могу выйти из этой комнаты и поговорить с господином Ганимаром…

– А мне пока посидеть здесь и подумать?

– Да.

– Господи боже мой, да что мне все это дает? Чертов механизм по-прежнему не действует, – сказал Люпен и в раздражении ткнул рукой в мраморный завиток над камином. Ему стоило недюжинных усилий сдержать свой изумленный крик: мраморная штуковина прихотью судьбы, вернувшей ему удачу, при его прикосновении ожила.

Это было спасением, побег становился возможным. Зачем же в таком случае соглашаться на условия Шолмса?

Он расхаживал по комнате, будто бы обдумывая ответ. Потом, в свой черед, положил руку Шолмсу на плечо.

– Я все хорошенько взвесил, господин Шолмс, и предпочитаю свои делишки обделывать сам, без чьей-либо помощи.

– И однако…

– Нет, нет, мне никто не нужен.

– Когда Ганимар схватит вас, все будет кончено. Вас не отпустят.

– Как знать!

– Послушайте, это же безумие. Все выходы под контролем.

– Остается еще один.

– Какой?

– Который изберу я.

– Это все слова! Вас, можно считать, уже арестовали.

– Я еще не арестован.

– И что в таком случае?

– В таком случае голубой бриллиант остается у меня.

Шолмс достал из жилетного кармана часы:

– Сейчас без десяти три. В три часа я зову Ганимара.

– Значит, у нас с вами есть десять минут, чтобы поболтать. Давайте воспользуемся этим, господин Шолмс, и расскажите мне, я сгораю от любопытства: как это вам удалось узнать мой адрес и имя Феликса Давея, под которым я скрывался.

Внимательно наблюдая за Люпеном, чье хорошее настроение изрядно беспокоило его, Шолмс охотно согласился дать объяснения, которые к тому же тешили его самолюбие, и начал:

– Ваш адрес? Я его знаю благодаря Белокурой даме.

– Клотильда?

– Она самая. Вспомните-ка… вчера утром… когда я собирался увезти ее на автомобиле, она позвонила своей портнихе.

– Да, действительно.

– Так вот, позже я понял, что это были вы. И на яхте сегодня ночью усилием памяти, а это, быть может, одно из тех моих достоинств, которыми мне будет позволено похвастаться, мне удалось восстановить две последние цифры вашего телефона – 73. Таким образом, имея под рукой список «охваченных» вами домов, мне было нетрудно, как только я оказался сегодня в одиннадцать утра в Париже, найти в телефонном справочнике имя и адрес господина Феликса Давея. Узнав фамилию и адрес, я призвал на помощь господина Ганимара.

– Восхитительно! Высший класс! Мне остается только снять перед вами шляпу. Но чего я не могу уразуметь, так это того, как вы ухитрились сесть на гаврский поезд. Как вам удалось сбежать с «Ласточки»?

– Я и не сбегал.

– И все-таки…

– Вы отдали капитану приказ не приходить в Саутгемптон до часа ночи. Меня высадили в полночь, и я успел сесть на пароход, идущий в Гавр.

– Капитан мог предать меня? Но это невозможно.

– Он и не предавал вас.

– А как же?

– Это его часы.

– Часы?

– Да, его часы, которые я подвел на час вперед.

– Каким образом?

– Как подводят часы, простым переводом стрелок. Мы с ним болтали, я рассказывал ему то, что ему было интересно… Ей-богу, он ничего не заметил.

– Браво, браво, согласен, ход красивый. Но стенные часы, висевшие в его каюте?

– Да, с ними было посложнее, ноги-то у меня были связаны, но матрос, который охранял меня, пока капитан выходил из каюты, любезно согласился перевести стрелки.

– Как – он? Ничего себе! Он согласился?..

– О, он ведь не догадывался, чем чреват его поступок! Я сказал ему, что мне во что бы то ни стало надо попасть на первый лондонский поезд… и он дал себя уговорить…

– Благодаря?

– Благодаря маленькому подарочку… впрочем, этот замечательный человек имеет милое намерение передать его вам.

– Что это за подарочек?

– Да так, пустяк.

– И все-таки?

– Голубой бриллиант.

– Голубой бриллиант!

– Ну да, фальшивый, тот самый, который вы подбросили Блейшену, подменив бриллиант графини, а она потом отдала этот фальшивый бриллиант мне…

Тут вдруг раздался взрыв безудержного смеха. Люпен хохотал до слез.

– Господи, как смешно! Мой фальшивый бриллиант у матроса! А часы капитана! А стрелки настенных часов!..

Никогда еще Шолмс не чувствовал, что борьба между ним и Люпеном так остра. Своей изумительной интуицией он понимал, что за чрезмерной его веселостью таится невероятная концентрация мысли, Люпен как бы сосредоточивает все свои силы и способности.

Понемногу Люпен подошел совсем близко. Англичанин отступил и рассеянно сунул руку в жилетный карман.

– Три часа, господин Люпен.

– Уже три? Как жаль!.. А было так весело!..

– Я жду вашего ответа.

– Моего ответа? Боже мой! Как вы требовательны! Так, значит, это конец очередной партии игры, в которую мы с вами играем. И ставка – моя свобода!

– Или голубой бриллиант.

– Пусть так… Играйте первым. Что вы делаете?

– Я беру короля, – сказал Шолмс, стреляя.

– А я беру силой, – ответил Арсен, сильно ударив Шолмса.

Шолмс выстрелил в воздух, призывая на помощь Ганимара, чье вторжение показалось ему неотложным. Но кулак Арсена попал прямо в живот Шолмсу, тот побелел и закачался. Одним прыжком Люпен оказался у камина, вот уже мраморная панель поехала… Но слишком поздно! Дверь открылась.

– Сдавайтесь, Люпен. Если же вы откажетесь…

Люпен не мог и вообразить, что Ганимар может оказаться так близко от него. Он стоял совсем рядом и целился в него из револьвера. А за ним теснились десять, нет, двадцать крепких и беззастенчивых парней, которые прибили бы его как собаку при малейшей попытке пошевелиться.

Очень спокойно он поднял руки:

– Лапки кверху! Сдаюсь.

И он скрестил руки на груди.

Все словно оцепенели. В комнате, где не было мебели, а со стен была содрана обшивка, слова Люпена отозвались эхом. «Сдаюсь!» Это было невероятно. Все ждали, что он сейчас исчезнет, провалившись в какой-нибудь люк, или стена разверзнется за ним, позволив ему в очередной раз скрыться от своих преследователей. А он сдавался!

Ганимар взволнованно подошел к нему и со всей значительностью, которую он придавал этому действию, медленно положил руку на плечо противника и, не скрывая безумной радости, произнес:

– Я арестовываю вас, Люпен.

– Брр, – содрогнувшись, сказал Люпен, – ну и впечатления, дражайший Ганимар, что за скорбная мина у вас! Можно подумать, что вы произносите речь у могилы друга. Послушайте, к чему этот похоронный тон!

– Я арестовываю вас.

– И это вас так поражает? Именем закона, верный его слуга, Ганимар, главный инспектор, арестовывает гадкого Люпена. Историческая минута, все значение которой вы полностью осознаете… И ведь это происходит во второй раз. Браво, Ганимар, вы далеко пойдете!

И он протянул запястья для стальных наручников.

Событие это совершалось довольно торжественно. Полицейские, обычно грубые и вовсе не испытывавшие нежных чувств к Люпену, действовали очень осторожно, все еще не веря, что им наконец позволено дотронуться до этого неприкосновенного существа.

– Бедный мой Люпен, – вздохнул Арсен Люпен, – что сказали бы твои друзья из благородных предместий, глядя на такую твою безропотность!

Мощным усилием мышц он развел руки. Вены на лбу его вздулись от невероятного напряжения. Звенья цепочки врезались ему в кожу.

– Ну-ка, – сказал он.

Цепь, порвавшись, разлетелась на части.

– Другую, приятель, эта не годится.

Ему надели двое наручников. Он одобрил такое решение:

– В добрый час! Все равно вы не перестараетесь.

Затем, посчитав, сколько полицейских собралось вокруг него, сказал:

– Сколько вас здесь, друзья мои? Двадцать пять? Тридцать? Это много… Ничего не поделаешь. О, если б вас было пятнадцать!

Он и впрямь был великолепен, это было великолепие большого актера, играющего свою роль по наитию и вдохновению, дерзновенно и легко. Шолмс смотрел на него, как смотрят хорошую пьесу, умея оценить все удачи и нюансы. И в самом деле, у него было странное чувство, что борьба идет на равных: с одной стороны – эти тридцать человек, защищенные к тому же отлаженной системой правосудия, с другой – Люпен, один, безоружный и связанный. Силы противников были равны.

– Ну что, мэтр, – сказал Шолмсу Арсен Люпен, – довольны вы своим творением? Благодаря вам Люпен будет гнить на мокрой соломе карцеров. Признайтесь, на душе у вас не очень-то спокойно? Вас ведь мучают угрызения совести?

Англичанин нехотя пожал плечами, словно хотел сказать: «Все зависело только от вас…»

– Ни за что! Никогда в жизни! – вскричал Люпен. – Отдать вам голубой бриллиант? О нет, он мне и так уже довольно дорого обошелся. Я им дорожу. Когда я буду иметь честь нанести вам визит в Лондоне, в следующем месяце разумеется, я вам объясню, в чем дело… Да, а вы будете в Лондоне в следующем месяце? А может, вы предпочтете Вену? Или Санкт-Петербург?

Он вздрогнул. Под потолком вдруг зазвонил колокольчик. Это не был сигнал тревоги, к колокольчику тянулись провода от телефона, установленного в его кабинете, между окнами, а аппарат с собой не забрали.

Телефон! О! Кто же попадет сейчас в ловушку, расставленную проклятой фортуной! Арсену Люпену захотелось разбить этот телефон, разбить его вдребезги и таким образом не дать прозвучать этому таинственному голосу, пожелавшему сейчас говорить с ним здесь. Но Ганимар уже снял трубку.

– Алло… алло… номер шестьсот сорок восемь – семьдесят три… да, да, вы сюда попали.

Шолмс мгновенно и властно отстранил его, схватил двумя руками обе телефонные трубки и накрыл платком микрофон, с тем чтобы голос его стал почти неразборчивым.

Тут он посмотрел на Люпена. И во взгляде, которым они обменялись, у обоих мелькнула одна и та же потрясшая их обоих мысль, оба до конца осознали те последствия, которыми грозило их предположение, оно было допустимо, вероятно, почти наверняка правильно: это звонила Белокурая дама. Она думала, что звонит Феликсу Давею, или, скорее, Максиму Бермону, и вот сейчас она целиком доверится Шолмсу!

Англичанин отрывисто сказал:

– Алло!.. алло!..

Последовала пауза, и Шолмс заговорил:

– Да, это я, Максим.

И тут с трагической ясностью предстала развязка этой драмы. Люпен, неукротимый насмешник Люпен, даже не думал скрывать своего беспокойства, он сильно побледнел и отчаянно вслушивался, пытаясь догадаться, о чем идет речь. Отвечая таинственному голосу, Шолмс продолжал:

– Да… да… Ну да, здесь все закончено, и я как раз собирался встретиться с вами, как мы и договаривались… Где?.. Да прямо там, где вы сейчас… Не думаете же вы, что…

Он был в нерешительности, подбирал слова, потом вообще замолк. Люпену было ясно: он пытается выспросить хоть что-нибудь у девушки, у него ничего не получается. И он даже отдаленного представления не имеет, где она сейчас. Похоже, что ему еще очень мешает присутствие здесь Ганимара… О, если б какое-нибудь чудо могло оборвать этот дьявольский разговор! Люпен призывал его всеми силами души и всей своей нервной энергией.

Шолмс снова заговорил:

– Алло!.. Алло!! Вы меня не слышите?!! Я тоже не слышу… очень плохо… едва-едва различаю голос… Вы слушаете меня? Так вот, подумавши… предпочтительнее вам вернуться к себе… Какая опасность? Да нет никакой опасности… Да он в Англии! Я получил телеграмму из Саутгемптона, в которой подтверждается его прибытие.

Какая ирония была в его словах! Шолмс произнес их с невыразимым блаженством. И добавил:

– Так что, дорогая моя, не теряйте времени, я скоро буду у вас.

Он положил обе трубки.

– Господин Ганимар, я попрошу у вас троих.

– Это ведь для того, чтобы захватить Белокурую даму?

– Да.

– Вы знаете, кто это, и знаете, где она?

– Да.

– Черт возьми! Красивая добыча. И Люпен… да, день удался! Фолянфан, берите двоих и отправляйтесь с господином Шолмсом.

Англичанин удалился, за ним последовали трое полицейских.

Все было кончено. Белокурая дама тоже попадала во власть Шолмса. Благодаря его восхитительному упорству и стечению счастливых обстоятельств борьба кончалась его победой и полным крахом Люпена.

– Господин Шолмс!

Англичанин остановился:

– Да, господин Люпен?

Люпен, казалось, был глубоко потрясен последним ударом судьбы. Морщины перечеркнули его лоб. Он устал и погрустнел. Но в каком-то приливе сил он вдруг распрямился. И воскликнул вопреки всему весело и непринужденно:

– Согласитесь, Шолмс, против меня сама судьба. Она только что отдала меня в ваше распоряжение, не дав мне сбежать через этот камин. А теперь вдобавок ко всему воспользовалась телефоном, чтобы преподнести вам в подарок Белокурую даму. Перед велениями судьбы я склоняюсь.

– И это означает?

– Это означает, что я готов вернуться к переговорам.

Шолмс отвел инспектора в сторону и попросил его, правда тоном, не допускающим никаких возражений, дать ему возможность переговорить с Люпеном наедине. Затем вернулся к Люпену. Совещание в верхах! Шолмс заговорил сухо и нервно:

– Чего вы хотите?

– Чтобы мадемуазель Дестанж осталась на свободе.

– Цена вам известна?

– Да.

– И вы согласны?

– Я принимаю все ваши условия.

– О! – изумленно выдохнул англичанин. – Но… вы же отказывались, когда…

– Когда речь шла обо мне, господин Шолмс. Но сейчас речь идет о женщине… о женщине, которую я люблю. Видите ли, у нас, во Франции, к этому совсем иначе относятся. И вовсе не в том дело, что меня зовут Люпеном, напротив, на моем месте любой поступил бы точно так же!

Он сказал это совершенно спокойным голосом. Шолмс еле заметно склонил голову и прошептал:

– Значит, голубой бриллиант?..

– Возьмите мою трость, там, в углу, у камина. Держите одной рукой набалдашник, а другой – поворачивайте металлическое кольцо в самом низу, у наконечника трости.

Шолмс взял ее в руки и, поворачивая кольцо, заметил, что набалдашник трости начал отвинчиваться. В середине его оказался шарик из воска, а в нем – голубой бриллиант.

Шолмс осмотрел его.

– Мадемуазель Дестанж свободна, господин Люпен.

– Свободна впредь, как и сейчас? И может вас не опасаться?

– Ни меня, ни кого другого. Ей некого опасаться.

– Что бы ни случилось?

– Что бы ни случилось. Я не знаю более ни имени ее, ни адреса.

– Спасибо. И до свидания. Мы ведь увидимся, правда, господин Шолмс?

– Не сомневаюсь.

Объяснение Шолмса с Ганимаром вышло таким бурным, что англичанину даже пришлось довольно грубо оборвать его:

– Я очень сожалею, господин Ганимар, что в корне с вами не согласен. Но я не располагаю временем, чтобы убедить вас. Через час я отбываю в Англию.

– И все же… Белокурая дама?

– Я не знаю этой особы.

– Но только минуту тому назад…

– Приходится делать выбор. Я уже предоставил вам Люпена. Вот голубой бриллиант… который вы будете иметь честь сами передать графине де Крозон. Мне кажется, что вам жаловаться не на что.

– Но Белокурая дама?

– Найдите ее.

Он надвинул на лоб шляпу и быстро удалился, как человек, привыкший не задерживаться, когда дела сделаны.

– Счастливого пути, мэтр, – крикнул ему вслед Люпен. – Поверьте, я никогда не забуду наших с вами сердечных отношений. И передайте от меня дружеский привет господину Вильсону.

Не получив никакого ответа, он хихикнул:

– Вот что называется – уйти по-английски. О, нет у этого достойнейшего островитянина галантности, свойственной всем нам. Ну, представьте себе, Ганимар, как при подобных обстоятельствах удалился бы француз! С какой изысканной вежливостью скрывал бы он свой триумф!.. Но, господи прости, Ганимар, что вы делаете? Да вы что, обыск устраиваете? Но здесь же ничего не осталось, дружище, ни одной бумажки. Мои архивы в надежном месте.

– Как знать! Как знать!

Люпен покорился. Под охраной двух полицейских, которые держали его, и всех остальных, стоявших вокруг, он терпеливо смотрел на то, что происходит. Но через двадцать минут он тяжело вздохнул:

– Поживее, Ганимар, вы так никогда с этим не покончите.

– А вы, стало быть, очень спешите?

– Спешу ли я! У меня неотложная встреча!

– В Депо!

– Нет, в городе.

– Надо же! И во сколько?

– В два часа.

– Сейчас три.

– Разумеется, я опаздываю, но я этого терпеть не могу.

– Пять минут вы мне даете?

– И ни минутой больше.

– Очень любезно с вашей стороны… я попытаюсь…

– Да не говорите вы так много… Еще один стенной шкаф? Но он пуст!

– Однако вот же письма.

– Старые счета!

– Да нет, сверток, перевязанный ленточкой.

– Розовой ленточкой? О, Ганимар, не развязывайте ее, во имя всего святого!

– Это от женщины?

– Да.

– Дамы из высшего света?

– Самого высшего.

– Ее имя?

– Госпожа Ганимар.

– Очень забавно! Весьма забавно! – довольно натужно воскликнул инспектор.

В эту минуту вошли полицейские, посланные осматривать другие комнаты, и объявили, что обыск не дал никаких результатов. Люпен расхохотался:

– Черт побери! Вы что, надеялись найти список имен моих товарищей или доказательства моих сношений с германским императором? Что здесь стоило бы поискать, Ганимар, так это маленькие секреты этих апартаментов. Вот эта газовая труба, например, – акустическая. За этим камином скрыта лестница. Стена эта – полая. А какая система сигнализаций! Послушайте, Ганимар, нажмите-ка вон ту кнопку…

Ганимар послушался.

– Вы ничего не слышите? – спросил Люпен.

– Нет.

– Я тоже. А вы тем временем предупредили коменданта моего парка аэростатов, чтобы он приготовил дирижабль, который вскоре поднимет нас с вами в воздух.

– Ладно, – сказал Ганимар, закончивший свой осмотр, – хватит болтать глупости, в путь!

Он двинулся вперед, за ним пошли его люди.

Люпен не сделал ни шага.

Охранники подтолкнули его. Все напрасно.

– Так что, – сказал Ганимар, – вы отказываетесь идти?

– Ни в коей мере.

– В таком случае…

– Но это зависит…

– От чего?

– От того места, куда вы собираетесь вести меня.

– В Депо, черт побери!

– Тогда не иду. Мне в Депо делать нечего.

– Вы что, с ума сошли?

– А разве я не имел чести предупредить вас, что у меня неотложная встреча?

– Люпен!

– Да что вы, Ганимар, Белокурая дама ждет меня, и неужто вы думаете, что я могу быть настолько невежливым, что заставлю ее волноваться? Это было бы крайне неучтиво.

– Послушайте, Люпен, – сказал инспектор, которого начинало раздражать это зубоскальство, – до сих пор я вел себя по отношению к вам в высшей степени предупредительно. Но всему есть предел. Следуйте за мной.

– Это невозможно. У меня свидание, и я на него явлюсь.

– В последний раз?

– Не-воз-мож-но.

Ганимар дал знак полицейским. Двое взяли Люпена под мышки. Но тут же отпустили его, взвыв от боли: обеими руками Арсен Люпен вонзил каждому из них глубоко под кожу по длинной иголке.

Обезумев от ярости, остальные полицейские, дав наконец выход своей ненависти, горя желанием отомстить за товарищей, да и за самих себя, после всех этих издевательств, стали бить его, и дубасили его наперегонки. Кто-то из них сильно ударил его в висок. Люпен упал.

– Если вы сильно его помяли, будете иметь дело со мной, – злобно проворчал Ганимар.

Он склонился над Люпеном, готовый оказать ему помощь. Но, убедившись, что тот дышит ровно, приказал взять его за ноги и за голову, а сам решил поддержать его снизу.

– Только идите осторожнее!.. Без сотрясений чтоб… Вот скоты, чуть мне его не убили. Ну что, Люпен, как вы?

Люпен открыл глаза:

– Не так чтобы здорово, Ганимар… вы позволили им уложить меня.

– Сами виноваты, черт вас дери… все из-за вашего упрямства! – ответил Ганимар, сочувствуя ему. – Но вам не больно?

Они вышли на лестничную площадку. Люпен простонал:

– Ганимар… лифт… Они же мне все кости переломают…

– Хорошая мысль, блестящая мысль, – одобрил Ганимар. – Хотя лифт такой маленький… В него ведь не войдут…

Он вызвал лифт. Со всеми возможными предосторожностями Люпена усадили на сиденье. Ганимар сел рядом и сказал полицейским:

– Спускайтесь одновременно с нами. Будете ждать меня перед каморкой консьержки. Договорились?

Он взялся за створки двери. Но не успел он прикрыть ее, как раздались крики. В один миг лифт взлетел наверх, как шарик, у которого оборвали нитку. Раздался сардонический смех.

– Дьявольщина… – завопил Ганимар, истерично ища в темноте кнопку спуска.

А поскольку кнопка эта не находилась, он проорал:

– На шестой! Охраняйте дверь на шестом этаже.

Перепрыгивая через ступеньки, полицейские понеслись наверх. Но тут произошло нечто странное: лифт, казалось, пробил потолок последнего этажа, скрылся из виду, затем вдруг снова возник, но уже на самом верхнем этаже, там, где жили слуги, и остановился. Возле лифта уже стояли три человека, они тут же открыли дверь. Двое справились с ошалевшим Ганимаром, который, впрочем, едва шевелился и даже не думал сопротивляться. Третий помог выйти Люпену.

– Я вас предупреждал, Ганимар… похищение на воздушном шаре… И все это устроили вы сами! В другой раз меньше сочувствуйте. А главное, вот что запомните: Арсен Люпен даром себя бить не позволит и в обиду себя не даст. Прощайте…

Кабина уже была закрыта, и лифт вместе с Ганимаром отправлен обратно, туда, откуда можно было спуститься на нижние этажи. Все это свершилось так быстро, что старый полицейский некоторых своих людей застал еще внизу, у каморки консьержки.

Не перекинувшись и словцом, они побежали через двор и поднялись черной лестницей на тот этаж, где жили слуги (другого способа попасть туда не было) и откуда был совершен побег.

Длиннющий коридор с бесконечными поворотами и перенумерованными по обеим его сторонам комнатками вел к двери, которую достаточно было просто толкнуть – и она открылась. По другую сторону этой двери, а стало быть, уже в другом доме шел такой же коридор со скругленными углами и похожими комнатками. В конце его была черная лестница. Ганимар спустился по ней, пересек двор, вошел в вестибюль и оттуда вышел на улицу; это была улица Пико. Тогда он понял: оба дома были построены как бы в глубину: торцы их соединялись, фасадами они выходили на параллельные улицы, а между этими улицами было не меньше шестидесяти метров.

Ганимар вошел к консьержке и показал ей свое удостоверение:

– Четверо выходили отсюда?

– Да, двое слуг с пятого и шестого и двое их друзей.

– А кто у вас занимает пятый и шестой этажи?

– Господа Фовель и их родственники Прово… Они сегодня съехали. Оставались только эти двое слуг… Только что ушли и они.

«О! – подумал Ганимар и плюхнулся на кушетку, стоявшую в каморке. – Какой прекрасный случай мы упустили! Вся банда занимала один квартал!»

Сорок минут спустя два господина подъезжали на автомобиле к Северному вокзалу, они спешили на гаврский экспресс, за ними шел носильщик с чемоданами.

У одного из этих господ была на перевязи рука, он был бледен и явно нездоров. Другой казался очень веселым.

– Галопом, Вильсон, мы не должны опоздать на поезд… О, Вильсон, этих десяти дней я никогда не забуду.

– Я тоже.

– Какая красивая борьба была!

– Восхитительная!

– Ну, разве только пустяковые неприятности…

– Но очень пустяковые.

– Зато какой финал! Триумф на всех фронтах! Люпен арестован! Голубой бриллиант возвращен!

– Рука моя сломана!

– Когда речь идет о таких победах, что значит одна сломанная рука!

– Тем более моя.

– Конечно! Ведь, вспомните, Вильсон, как раз тогда, когда вы были в аптеке и так геройски страдали, меня осенило, я нашел ту путеводную нить, которая вывела меня из тьмы.

– Счастливая удача!

Дверцы уже закрывались.

– Пожалуйста, зайдите в вагон. Давайте поспешим, господа.

Носильщик, взойдя по ступенькам в пустое купе, укладывал чемоданы на сетку, а Шолмс тем временем втаскивал несчастного Вильсона.

– Да что с вами, Вильсон? Когда же это кончится!.. Держитесь, старый мой дружище… не надо нервничать…

– С нервами у меня все в порядке.

– Так в чем же дело?

– Я ведь только одной рукой владею.

– И что с того? – весело воскликнул Шолмс. – Вот еще неприятности! Можно подумать, что вы один такой на свете! А каково одноруким? Настоящим одноруким? Полно вам! Это не беда.

Он протянул носильщику пятьдесят сантимов.

– Отлично, дружище. Это вам.

– Спасибо, господин Шолмс.

Англичанин поднял глаза: это был Арсен Люпен.

– Вы!.. Вы! – остолбенело прошептал он.

А Вильсон, протянув вперед свою единственную руку и как бы предоставляя наглядное опровержение факта, пробормотал:

– Вы! Вы! Но вы же арестованы! Мне Шолмс это сказал. Он оставил вас с Ганимаром и тридцатью полицейскими, плотно вас окружавшими…

Люпен скрестил руки на груди и презрительно сказал:

– Вы подумали, что я позволю вам уехать, не попрощавшись с вами? После того, как у нас сложились такие прекрасные дружеские отношения! Нет, это было бы последней неучтивостью. За кого вы меня принимаете?

Поезд дал гудок отправления.

– Ну ладно, я вас прощаю… Есть ли у вас все необходимое? Табак, спички… Да… А вечерние газеты? Вы найдете в них подробности моего ареста и описание вашего последнего подвига, мэтр. А теперь до свидания, я счастлив был с вами познакомиться… правда счастлив!.. И если я когда-нибудь пригожусь вам, буду безмерно рад…

Он спрыгнул на платформу и закрыл за собой дверцу.

– Прощайте, – повторил он, помахав платком. – Прощайте, я буду вам писать… Вы тоже, правда? А как ваша сломанная рука, господин Вильсон? Жду новостей от вас обоих… Просто почтовую открыточку время от времени… А адрес мой: Париж, Люпену… Этого достаточно… Марки не нужно… До свидания… До скорого…