– Что угодно господам?

– Все, что хотите, – ответил Арсен Люпен, как человек, которого меньше всего интересует, что именно он будет есть… – Все, что угодно, только никакого мяса и ничего спиртного.

Гарсон, высокомерно поглядев на нас, удалился.

– Как, вы еще и вегетарианец? – воскликнул я.

– Да, все больше и больше становлюсь им, – подтвердил Люпен.

– И из каких же соображений? Вкуса, веры, а может, привычки?

– Из соображений режима питания.

– И вы не делаете исключений из своих правил?

– Да нет, почему же! Когда я бываю в свете… чтобы не выделяться…

Мы ужинали с Арсеном Люпеном вдвоем неподалеку от Северного вокзала, сидели в глубине ресторанчика, куда он меня пригласил. Он любит вот так время от времени позвонить мне утром и назначить свидание в каком-нибудь уголке Парижа. Он всегда неистощимо остроумен, полон жизненных сил, простой и добрый ребенок, и всегда у него есть для меня какая-нибудь неожиданная история, воспоминание, рассказ о приключении, о котором я ничего не знал.

В тот вечер он показался мне более возбужденным, чем обычно. Он смеялся и болтал с необычайным воодушевлением, со своей особенной ироничностью, ироничностью без горечи, легкой и очень непосредственной. Было приятно видеть его таким, и я не мог отказать себе в удовольствии сказать ему об этом.

– О да! – воскликнул он. – Последнее время мне все кажется восхитительным, жизнь свою я ощущаю как бесконечное богатство, которого никогда не растрачу. А я ведь, видит Бог, своих сил не жалею и счет своей жизни не веду!

– Может, зря?

– Я же вам говорю, богатство это неисчерпаемо, я могу тратить сколько угодно, даже разбазаривать его, могу пускать все свои силы, всю свою молодость по ветру, это только освобождает место для новых, еще более жизненных сил, для еще большей молодости… И потом, действительно, моя жизнь прекрасна! Стоит мне только захотеть, не так ли, и не сегодня завтра – как знать – я могу стать… спикером, директором завода, политическим деятелем… Ну так вот, клянусь вам, ничего подобного мне никогда и в голову не приходило! Я – Арсен Люпен, Арсеном Люпеном и останусь. И я совершенно напрасно ищу в истории судьбу, которую можно было бы сравнить с моей, жизнь более яркую и более насыщенную… Наполеон, быть может? Вот разве что… Но ведь Наполеон в конце своей императорской карьеры, во время французской кампании, когда Европа уже почти раздавила его, шел на каждую свою битву, думая, а не последняя ли она для него![5]

Был ли Люпен серьезен? А может, шутил? Он опять загорелся, видимо, новой мыслью и продолжал:

– Видите ли, весь секрет – в опасности! В постоянном ощущении опасности! Дышать ею, как дышат воздухом, окружать себя ею; она подсказывает, вопит, подстерегает, приближается… А ты посреди бури остаешься спокойным, не двигаешься!.. В противном случае – погибнешь… Есть только одно ощущение, которое чего-то стоит, – ощущение гонщика, сидящего за рулем! Но гонки длятся одно утро, а мои гонки – всю мою жизнь!

– Какая восторженность! – воскликнул я… – И вы хотите, чтобы я поверил, будто у вас сегодня нет каких-то особых причин для возбужденности?

Он улыбнулся.

– Ну-ну, – сказал он, – вы тонкий психолог. В самом деле, кое-что есть.

Он налил себе полный стакан воды, залпом проглотил его и спросил меня:

– Вы «Тан» сегодняшний не видели?

– Да нет, а что?

– Сегодня во второй половине дня Херлок Шолмс должен был пересечь Ла-Манш и прибыть к шести часам в Париж.

– Черт возьми! А зачем?

– Это небольшое путешествие ему предложили совершить де Крозоны, племянник д’Отрека и Жербуа. Они встретились на Северном вокзале, и там к ним присоединился Ганимар. Теперь они уже все шестеро вместе.

Я никогда, несмотря на горячее любопытство, которое он у меня вызывает, не позволяю себе расспрашивать Арсена Люпена о его личных делах, пока он сам не заговорит о них. Это с моей стороны вопрос деликатности, и я ею не поступаюсь. Впрочем, на тот момент в связи с голубым бриллиантом его имя, во всяком случае официально, еще не упоминалось. Так что я набрался терпения и помалкивал. Он заговорил снова:

– «Тан» публикует также интервью с этим великолепным Ганимаром, из которого следует, что некая Белокурая дама, моя приятельница, убила барона д’Отрека и попыталась похитить у госпожи де Крозон ее знаменитый перстень. Ну и, конечно же, он обвиняет меня в том, что я тут подстрекатель.

Меня пробила дрожь. Неужели это правда? Должен ли я поверить, что привычка к воровству – его способ существования, – сама логика событий довела этого человека до подобного преступления? Я внимательно смотрел на него. Он казался таким спокойным, взгляд его был таким открытым!

Я рассматривал его руки: они были бесконечно изящны, просто скульптурной безупречности, это были руки не преступника, а артиста.

– У Ганимара галлюцинации, – прошептал я.

Он стал возражать:

– Нет, нет. Ганимар наделен некоторой проницательностью, а порой… даже умом.

– Умом!

– Да, да. Вот, например, это интервью, оно сделано рукой мастера. Во-первых, он сообщает о прибытии своего английского соперника, чтобы я был начеку, тем самым усложняя ему задачу. Во-вторых, он уточняет, что именно ему удалось сделать, насколько он продвинулся в расследовании, чтобы Шолмс мог похвастаться только своими собственными открытиями. Это честная игра.

– Как бы там ни было, но у вас теперь два соперника, и каких!

– Ну, один в счет не идет.

– А другой?

– Шолмс? Да, должен признать, он достойный соперник. Именно это и приводит меня в восторг, потому-то вы и видите меня в таком веселом настроении. Во-первых, это вопрос честолюбия: значит, все полагают, что для меня не слишком большой почет – призвать знаменитого англичанина. Затем представьте себе, какое удовольствие может получить боец вроде меня от дуэли с Херлоком Шолмсом. И наконец-то! Я должен буду действовать в полную свою силу! Я ведь его знаю, этот добрый человек не уступит ни пяди.

– Он силен.

– Очень силен. Я думаю, что сыщика, равного ему, просто не было и нет. У меня перед ним только то преимущество, что он нападает, а я защищаюсь. Моя роль легче. А в остальном…

Он едва заметно улыбнулся, заканчивая начатую фразу:

– А в остальном его методы борьбы я знаю, а он моих не знает. И у меня в резерве есть кое-какие секреты, над которыми ему придется поломать голову…

Он постукивал пальцем по столу, с восторгом произнося короткие фразы:

– Арсен Люпен против Херлока Шолмса… Франция против Англии… Трафальгар наконец-то будет отмщен!..[6] О! Несчастный… он не сомневается, что я подготовлен… а предупрежденный Люпен…

Он резко замолчал, сильно закашлявшись, и прикрыл лицо салфеткой, будто поперхнулся.

– Хлебная крошка? – спросил я его. – Выпейте воды.

– Нет, не в том дело, – сказал он приглушенным голосом.

– Тогда в чем же?

– Мне не хватает воздуха.

– Хотите открыть окно?

– Нет, я ухожу… быстро дайте мне пальто и шляпу, я сматываюсь…

– Да? Но это значит, что…

– Вот те двое, которые только что вошли… видите, вот тот, что повыше… так когда мы будем уходить, идите слева от меня, чтобы он не мог меня разглядеть.

– Тот, который садится сейчас за вашей спиной?

– Именно… По причинам личного порядка я предпочитаю… На улице я вам все объясню…

– Но кто же это?

– Херлок Шолмс.

Он сделал над собой огромное усилие, будто ему было стыдно, что он так разволновался, положил салфетку, выпил стакан воды и сказал мне, полностью овладев собой и улыбнувшись:

– Смешно, правда? Меня ведь не так-то легко взбудоражить, но это неожиданное видение…

– А чего вы боитесь? Вас же невозможно узнать, настолько вы всегда перевоплощаетесь! Я сам, всякий раз встречаясь с вами, думаю, что передо мной какой-то новый человек.

– Он меня узнает, – сказал Арсен Люпен. – Он видел меня только однажды[7], но я почувствовал, что он меня запомнил навсегда, нет, нет, он видел не мой постоянно меняющийся облик, а меня самого, самую сущность мою… И потом… потом… я этого не ждал, черт возьми!.. Какая необыкновенная встреча!.. Этот маленький ресторанчик…

– Так что же, мы уходим? – спросил я его.

– Нет… нет…

– Что вы будете делать?

– Лучше всего действовать честно… отдаться на его милость…

– Но вы же об этом и не думаете?

– Думаю… К тому же у меня будет то преимущество, что спрашивать буду я, узнаю, что знает он… Послушайте-ка, у меня ощущение, что он сверлит глазами мой затылок, смотрит на плечи… копается в памяти, вспоминает…

Он размышлял. Я смотрел на его хитрую улыбочку в углах губ; затем вдруг, повинуясь скорее прихотям своей импульсивной натуры, чем потребностям момента, он встал, резко развернулся и в легком поклоне очень весело произнес:

– Какими судьбами? Вот уж действительно повезло… Позвольте представить вам моего друга…

На какие-то несколько секунд англичанин совсем растерялся, потом инстинктивно рванулся встать, готовый броситься на Арсена Люпена. Тот покачал головой:

– Вы были бы не правы… не говоря о том, что и поступок это некрасивый… и такой бесполезный!..

Англичанин смотрел по сторонам, словно искал помощи.

– Тоже бесполезно, – сказал Люпен. – Да и уверены ли вы, что у вас достанет способностей поймать меня? Ну же, покажите себя хорошим игроком.

Показать себя хорошим игроком в данном случае было малособлазнительным. Тем не менее, по всей вероятности, эта роль показалась англичанину наилучшей, потому что он привстал и довольно холодно сказал:

– Господин Вильсон, мой друг и помощник, – господин Арсен Люпен.

Изумление Вильсона вызвало взрыв смеха. Вытаращенные глаза и широко открытый рот двумя поперечными полосами перечеркивали его сияющее, лоснящееся и налитое, как яблоко, лицо, обрамленное шевелюрой бобриком и короткой бородкой, волосами, росшими, как трава, густыми и частыми.

– Вильсон, вы не скрываете своей оторопи, а меж тем события происходят обычнейшие на этом свете, – произнес Херлок Шолмс, не скрывая насмешки.

Вильсон прошептал:

– Почему вы его не арестовываете?

– Вы и не заметили, Вильсон, что этот джентльмен стоит между мной и дверью и в двух шагах от выхода. Я и пальцем бы не успел пошевелить, как он уже был бы на улице.

– Пусть это в расчет не идет, – сказал Люпен.

Он обошел столик и уселся таким образом, что англичанин оказался между ним и дверью. Это значило отдаться в его распоряжение.

Вильсон посмотрел на Шолмса, как бы спрашивая, можно ли ему восхищаться таким смелым поступком. Англичанин был непроницаем. Но через некоторое время он позвал:

– Гарсон!

Официант подошел. Шолмс заказал:

– Содовой, пива и виски.

Перемирие было подписано… до новых распоряжений. Вскоре мы мирно болтали все вчетвером, сидя за одним столиком.

Херлок Шолмс – это человек… похожий на всех тех, кого мы видим каждый день. Ему лет пятьдесят, и он смахивает на любого честного малого, который всю жизнь свою проводит за конторкой со счетными книгами. Ничем он не отличается от обычного лондонского горожанина, ни рыжеватостью, ни гладко выбритым подбородком, ни тяжеловатым немного лицом – ничем, если бы не его глаза, невероятно острые, живые и проницательные.

И потом, это Херлок Шолмс, то есть некий феномен интуиции, наблюдательности, ясновидения и находчивости. Можно подумать, что природа развлеклась, взяв за образцы два типа сыщиков – Дюпена Эдгара По[8] и Лекока Габорио[9], чтобы на свой лад создать нечто еще более экстраординарное и еще более фантастическое. И действительно, когда слышишь обо всех этих подвигах, которые сделали его знаменитым на весь мир, возникает вопрос, а не придуманный ли персонаж этот самый легендарный Херлок Шолмс, герой, родившийся живым в голове у какого-нибудь великого писателя, ну, у кого-то вроде Конан Дойла например.

Сразу же, поскольку Арсен Люпен спросил его о том, надолго ли он приехал, Херлок Шолмс взял быка за рога.

– Мое пребывание здесь целиком зависит от вас, господин Люпен.

– О! – захохотал тот. – Если бы это зависело от меня, я бы попросил вас вечером отправиться обратно на том же пароходе.

– Сегодня вечером немного рано, но я надеюсь, что через неделю или дней через десять…

– Вы, стало быть, так спешите?

– Я веду сейчас много расследований: ограбление Англо-китайского банка, похищение леди Экклстон… А что, господин Люпен, как вы думаете, недели хватит?

– С лихвой, если вы собираетесь заниматься двойным делом о голубом бриллианте. Впрочем, именно столько времени и потребуется мне, чтобы принять некоторые предосторожности в том случае, если раскрытие этого двойного дела даст вам кое-какие опасные для моей безопасности преимущества.

– Да, но я как раз и рассчитываю, – сказал англичанин, – получить эти преимущества за неделю или за десять дней.

– И арестовать меня на одиннадцатый, быть может?

– На десятый, это крайний срок.

Люпен подумал и покачал головой:

– Трудно… трудно…

– Трудно, да, но возможно, значит наверняка удастся…

– Наверняка удастся, – сказал Вильсон, будто бы он сам отличился в целой серии операций, которые и приведут его коллегу к намеченной цели.

Херлок Шолмс улыбнулся:

– Вильсон, который хорошо во всем этом разбирается, здесь как раз для того, чтобы подтвердить вам, что именно так и будет.

И продолжал:

– Совершенно очевидно, что всех козырей у меня на руках нет, поскольку речь идет о событиях, произошедших много месяцев назад. Мне не хватает подробностей, каких-то деталей, наводящих на след, на которых я обычно строю свое расследование.

– Вроде пятен грязи и пепла сигареты, – важно произнес Вильсон.

– Но помимо замечательных выводов господина Ганимара, в моем распоряжении есть все газетные заметки, написанные по этому поводу, собраны все наблюдения и – как вывод из всего собранного мною – кое-какие собственные соображения по этому делу.

– Кое-какие намерения, которые возникли у нас, когда мы анализировали произошедшее и строили гипотезы, – со значением добавил Вильсон.

– Не будет ли нескромным, – спросил Арсен Люпен тем почтительным тоном, которым он вообще говорил с Шолмсом, – не будет ли нескромным спросить вас, в целом какое у вас сложилось мнение?

Поистине, это было впечатляющее зрелище – видеть этих двоих рядом друг с другом, беседующих, опершись локтями о стол, степенно и основательно, словно они должны решить трудную задачу или прийти к общему выводу в ученом споре. Оба были в высшей степени ироничны, оба наслаждались этой своей ироничностью, оба – дилетанты, и оба – художники. Вильсон от удовольствия просто млел.

Херлок, не торопясь, набил трубку, закурил и сделал вот такое заявление:

– Надеюсь, что наше дело куда менее сложное, чем это кажется на первый взгляд.

– В самом деле, куда менее сложное, – повторил Вильсон, верное эхо Шолмса.

– Я говорю «дело», потому что считаю, что оно одно. Смерть барона д’Отрека, история с перстнем, и не будем забывать о тайне билета номер пятьсот четырнадцать, серия двадцать три: все это сводится к тому, что можно назвать загадкой Белокурой дамы. Потому что, насколько я понимаю, речь идет о том, чтобы просто найти связь между тремя эпизодами одной и той же истории, выявить в них то самое, что доказывает единство применявшихся во всех трех случаях методов. Ганимар, чьи суждения довольно поверхностны, видит это общее в способности исчезать, в возможности приходить и уходить, оставаясь невидимым. Я не могу удовлетвориться объяснением, что мы имеем дело с чудесами.

– И что же?

– А то, – четко произнес Шолмс, – что все три эпизода характеризуются тем общим в них, что место действия всегда (и это очевидно, хотя до сих пор никем не подмечено) заранее умышленно выбрано вами. И с вашей стороны это больше чем план, это какая-то необходимость, условие sine qua non[10] успеха.

– Вы не могли бы поподробнее?..

– С легкостью. Итак, с самого начала вашей ссоры с господином Жербуа, разве не очевидно, что квартира мэтра Дэтинана, то есть место, где вы все непременно должны были встретиться, была выбрана вами? Более надежного, на ваш взгляд, и быть не может, раз вы, можно сказать публично, назначаете там свидание Белокурой даме и мадемуазель Жербуа.

– Дочке учителя, – уточнил Вильсон.

– Теперь поговорим о голубом бриллианте. Пытались ли вы завладеть им раньше, с тех пор как он появился у барона д’Отрека? Нет. Но барон наследует после смерти брата этот особняк: шесть месяцев спустя – появление Антуанетты Бреа и первая попытка. Бриллиант ускользнул от вас, и продажа с большой помпой организована в отеле Друо. Будет ли свободной эта продажа? Получит ли самый богатый ценитель эту драгоценность? Отнюдь. В тот самый момент, когда банкир Гершманн должен стать его обладателем, некая дама передает ему письмо, в котором запугивает его, и вот уже бриллиант покупает графиня де Крозон, подготовленная этой самой дамой. Исчезает ли он тут же? Нет: у вас нет для этого возможности. И потому – пауза. Но графиня воцаряется в своем замке. Именно этого вы и ждали. Перстень исчезает.

– Чтобы вновь появиться в зубном порошке консула Блейшена. Странная аномалия, – возразил Люпен.

– Бросьте, – воскликнул Шолмс, стукнув кулаком по столу, – мне-то не надо пересказывать этот вздор. Пусть дураки на этом попадаются, но не такая старая лиса, как я!

– Что значит?..

– Что значит…

Шолмс выждал минуту, словно хотел произвести эффект. Наконец он высказался:

– Голубой бриллиант, обнаруженный в зубном порошке, – фальшивый. Настоящий вы оставили у себя.

Арсен Люпен некоторое время молчал, затем, смотря прямо в глаза англичанину, просто сказал:

– Вы опасный человек, господин Шолмс.

– Действительно опасный человек, – подчеркнул Вильсон, замирая от восторга.

– Да, – подтвердил Люпен, – все проясняется, все видно в истинном свете. Ни один из следователей, ни один из журналистов, а они все буквально помешаны на этом деле, не подошел так близко к истине. Это чудо интуиции и логики.

– Подумаешь! – сказал англичанин, весьма польщенный похвалой такого ценителя. – Стоило только подумать.

– Стоило уметь думать, а так мало людей, которые на это способны! Но теперь, когда поле подозрений сузилось и почва расчищена…

– Теперь мне осталось только раскрыть, почему эти три события произошли в доме двадцать пять на улице Клаперон, в доме сто тридцать четыре на проспекте Анри Мартен и в стенах замка де Крозонов. Все дело в этом. Остальное – вздор, шарады для ребенка. А вы другого мнения?

– Точно того же.

– В таком случае, господин Люпен, разве я буду не прав, если еще раз повторю, что я справлюсь с этой работой за десять дней?

– Да, через десять дней вы все будете знать.

– И вы будете арестованы.

– Нет.

– Нет?

– Для того чтобы я был арестован, нужно такое невероятное стечение обстоятельств, такой каскад неудач, что я этой возможности просто не допускаю.

– То, чего не могут допустить обстоятельства и неудачи, сможет достичь воля и упорство человека, господин Люпен.

– Да, если воля и упорство другого человека не противопоставят ему непобедимые препятствия.

– Непобедимых препятствий не существует, господин Люпен.

Они обменялись долгим взглядом, ни один ни другой с вызовом не смотрел, оба были спокойны и полны отваги. Это было звонкое скрещение шпаг перед боем. Чистое и честное.

– В добрый час! – воскликнул Люпен. – Вот это человек! Противник – да, это редкая птица, да к тому же Херлок Шолмс! Вот будет забава!

– Вы не боитесь? – спросил Вильсон.

– Почти нет, господин Вильсон, и доказательство тому, – сказал, поднимаясь, Люпен, – что я поспешу отступить… и не рисковать быть застигнутым врасплох. Так мы говорили о десяти днях, господин Шолмс?

– Да, десять дней. Сегодня воскресенье. Считая со среды – неделя, и все будет закончено.

– И я буду в наручниках?

– Без малейшего сомнения.

– Черт возьми! А мне-то так нравится моя спокойная жизнь. Никаких неприятностей, свежий ветерок одного-другого дела, полицию к черту, и к тому же приятное ощущение всеобщей симпатии, окружающей меня… И все это менять! Наконец-то другая сторона медали… После хорошей погоды – дождь… Тут уж не до смеха. Прощайте!

– Поспешайте, поспешайте, – сказал Вильсон, полный внимания к человеку, с которым Шолмс явно считался, – не теряйте ни минуты.

– Ни минуты, господин Вильсон, только то время, которое требуется, чтобы сказать, насколько я счастлив познакомиться с вами и насколько я завидую мэтру, у которого есть такой ценный помощник, как вы.

Они чинно раскланялись, как два противника на дуэли, не питающие друг к другу ненависти, но волею судьбы обязанные биться до конца. И Люпен, схватив меня за руку, потащил на улицу.

– Что вы на это скажете, дорогой мой? Вот пища, которая украсит ваши мемуары обо мне.

Он закрыл за собой дверь ресторана и через несколько шагов остановился.

– Вы курите?

– Нет, но, насколько я понял, вы тоже не курите.

– Тоже не курю.

Он закурил и несколько раз помахал спичкой, прежде чем она погасла. Однако он тут же бросил сигарету, побежал через шоссе и подошел к двоим, вынырнувшим из тени, словно по его зову. Поговорив с ними пару минут, он вернулся ко мне.

– Прошу вашего прощения, этот чертов Шолмс еще задаст мне жару. Но клянусь вам, он с Люпеном не покончил… О черт, он еще узнает, на что я способен… До свидания… Неотразимый Вильсон прав, я не могу терять ни минуты.

И он быстро удалился.

Так закончился этот странный вечер, по крайней мере та часть его, к которой я оказался причастен. Потому что в последовавшие затем часы произошло много другого, о чем я узнал от других сотрапезников, ужинавших вместе с нами, что и дало мне счастливую возможность восстановить детальный ход событий.

В ту самую минуту, когда меня покидал Люпен, Херлок Шолмс вынул из кармана часы и, в свой черед, поднялся со стула:

– Без двадцати девять. Ровно в девять я должен встретиться на вокзале с графом и графиней.

– В путь! – воскликнул Вильсон, опрокидывая одну за другой две стопки виски.

Они вышли.

– Вильсон, не оборачивайтесь… Возможно, за нами следят; в таком случае будем вести себя так, словно нам до этого нет никакого дела… Скажите, Вильсон, как вы думаете, зачем Люпен зашел в этот ресторан?

Вильсон, не колеблясь, ответил:

– Чтобы поужинать.

– Вильсон, чем больше мы с вами вместе работаем, тем больше мне видно, как вы растете над собой. Ей-богу, вы становитесь просто удивительным.

В сумеречном уличном свете Вильсон покраснел от удовольствия, и Шолмс заговорил снова:

– Быть может, для того, чтобы поесть, но, вполне вероятно, и для того, чтобы убедиться, что я действительно еду в Крозон, как сообщил Ганимар в своем интервью. Я, стало быть, еду, чтобы он так и думал. Но поскольку мне надо выиграть у него время, я не еду.

– Хм! – озадаченно хмыкнул Вильсон.

– А вы, мой друг, идите по этой улице, возьмите машину, одну, другую, третью. Попозже зайдите за чемоданами, которые мы с вами оставили в камере хранения, и галопом в «Палас-отель» на Елисейских Полях.

– А что в «Паласе»?

– Возьмите номер, ложитесь и крепко спите в ожидании инструкции от меня.

Гордый от сознания роли, отведенной ему, Вильсон удалился. Херлок Шолмс купил билет и пошел к амьенскому экспрессу, где его уже ждали граф и графиня де Крозон.

Он лишь поприветствовал их и, раскурив вторую трубку, спокойно стоял в тамбуре.

Поезд тронулся. Через десять минут Херлок Шолмс сел возле графини и сказал ей:

– Перстень у вас с собой, сударыня?

– Да.

– Будьте любезны, дайте мне его, пожалуйста.

Взяв перстень, он внимательно осмотрел его.

– Так я и думал, бриллиант – восстановленный.

– Восстановленный?

– Да, это такая новая технология, она состоит в том, что бриллиантовую пыль при огромных температурах расплавляют и… ее остается лишь соединить в один камень.

– Как? Но ведь мой бриллиант натуральный.

– Ваш – да, но этот – не ваш.

– А где же тогда мой?

– У Арсена Люпена.

– Откуда же взялся этот?

– Его подложили вместо вашего в зубной порошок господина Блейшена, где вы его и нашли.

– Так, значит, он – фальшивый?

– Совершенно верно.

Потрясенная и озадаченная, графиня замолчала, граф недоверчиво крутил в руках перстень. В конце концов она прошептала:

– Возможно ли такое? Но почему же его попросту не украли? И потом, как им завладели?

– Именно это я и попытаюсь выяснить.

– В замке Крозон?

– Нет, я сойду в Крее и вернусь в Париж. Эта моя партия с Арсеном Люпеном должна быть сыграна там. Собственно, можно было бы сражаться на любой территории, но предпочтительнее, чтобы он думал, что я в отъезде.

– И все-таки…

– Какая вам разница, сударыня? Главное ведь – ваш бриллиант, разве нет?

– Да.

– Так и не волнуйтесь. Я тут взялся за дело куда более сложное. Даю вам слово Херлока Шолмса – подлинный бриллиант я вам верну.

Поезд замедлял ход. Шолмс взял перстень, положил его к себе в карман и открыл дверцу. Граф испугался:

– Но вы сходите не с той стороны, там же поезда!

– Если Люпен организовал за мной слежку, я таким образом собью их со следа. Прощайте.

Проводник тщетно пытался помешать ему. Англичанин направился прямо к начальнику вокзала. Пятьюдесятью минутами позже он сел на поезд, который незадолго до полуночи прибывал в Париж.

Он пробежал сквозь здание вокзала, вернулся через буфет, вышел из другой двери и вскочил в фиакр:

– Кучер, на улицу Клаперон.

Убедившись, что за ним никто не следит, он остановил фиакр в начале улицы и тщательнейшим образом изучил дом мэтра Дэтинана и два дома, прилегавшие к нему. Размеренными шагами он определил какие-то расстояния и записал какие-то цифры и данные в свою книжечку.

– Кучер, на проспект Анри Мартен.

На углу проспекта и улицы Помп он отпустил фиакр, дошел по тротуару до дома номер 134 и произвел те же измерения у особняка д’Отрека и у двух зданий, расположенных по обе стороны от него, изучив ширину каждого фасада и высчитав глубину палисадников.

Улица была совершенно пустынной и очень темной: деревья росли на ней в четыре ряда, и газовые фонари, изредка попадавшиеся между ними, казалось, тщетно сражались с густотой наступившей ночи. Часть особняка была освещена одним из фонарей, и Шолмс увидел табличку «сдается внаем», висевшую на воротах, две запущенные аллеи с лужайкой посередине и огромные пустые окна нежилого дома.

«Да, верно, – подумал он, – после смерти барона жильцов здесь нет… О, если б я мог войти и нанести сюда свой первый визит!»

Достаточно было этой идее осенить его, как он тут же решился ее осуществить. Но как? Высота ограды исключала всякую возможность преодоления ее, и Шолмс вынул из кармана электрический фонарик и отмычку, которая всегда была при нем. Однако, к своему огромному изумлению, он заметил, что одна из створок ворот приоткрыта. Он проник в сад, внимательно проследив за тем, чтобы створка не закрылась за ним. Но не сделав и двух шагов, он остановился. В окне третьего этажа мелькнул свет.

Затем свет промелькнул и во втором, и в третьем окне, но ему удалось разглядеть лишь чей-то силуэт на фоне стен комнат. После этого свет появился на втором этаже и довольно долго мелькал то в одной, то в другой комнате.

«Что за дьявол гуляет в час ночи по дому, где был убит барон д’Отрек?» Шолмс, страшно заинтригованный, терялся в догадках.

Был только один способ выяснить, кто же это, а именно самому войти туда. Он не раздумывал. Но в тот момент, когда англичанин шел к подъезду, он попал в полосу света, отбрасываемого газовым фонарем, и человек в доме, должно быть, заметил его, потому что свет тут же погас и больше не появлялся.

Он осторожно толкнул парадную дверь. Она тоже была отперта. Не слыша ни звука, он рискнул погрузиться в темноту, нашел перила лестницы и поднялся на один этаж. Все та же тишина, та же темнота.

Оказавшись на площадке лестничной клетки, он открыл дверь в комнату и подошел к белеющему в слабом ночном освещении окну. Внизу Шолмс увидел человека, спустившегося, без всяких сомнений, по другой лестнице и вышедшего из другой двери; проскользнув налево, он крался вдоль кустов, росших у стены, отгораживавшей соседний сад.

– Черт побери, – воскликнул Херлок Шолмс, – я же его упускаю!

Он сбежал с лестницы и вышел из дома с твердым намерением не дать этому человеку скрыться. Но внизу никого уже не было, и только через несколько секунд ему удалось различить в кустах какое-то более темное и не совсем неподвижное пятно.

Англичанин размышлял. Почему незнакомец не убежал, ведь это было так несложно? Быть может, он застыл в неподвижности и наблюдает, в свою очередь, за тем, кто помешал ему сделать его таинственное дело?

«Во всяком случае, – подумал он, – это не Люпен. Люпен был бы более ловок. Кто-то из его банды».

Минули долгие минуты. Херлок замер, уставившись на противника, следившего за ним самим. Но поскольку этот противник тоже замер, а Шолмс был не из тех, кто будет томиться от скуки в бездействии, он проверил, в порядке ли барабан его револьвера, вынул кинжал из ножен и двинулся прямо на врага с той холодной отвагой и презрением к опасности, которые и делают Херлока Шолмса таким грозным.

Раздался сухой треск: человек заряжал револьвер. Херлок бросился на него. Тот не успел даже обернуться; англичанин уже повалил его на землю. Была жестокая, отчаянная схватка: Херлок понимал, что противник пытается достать нож. Но, ожесточенный мыслью о скорой победе и бешеным желанием сразу же захватить соучастника Арсена Люпена, он чувствовал в себе силы нечеловеческие. Он опрокинул противника наземь, налег на него всем своим телом и, лишив его возможности даже пошевелиться, словно когтями хищной птицы своими пятью пальцами впился несчастному в горло, а свободной рукой, нащупав фонарик, нажал кнопку и осветил лицо своего пленника.

– Вильсон! – взвыл он, вне себя от ужаса.

– Херлок Шолмс! – прошептал тот хриплым, замогильным голосом.

Совершенно подавленные, оба они, вцепившись друг в друга, долго не могли вымолвить ни слова, в головах их было пусто. Вдруг автомобильный клаксон пронзил тишину. По деревьям пробежал ветерок. Шолмс так и не шелохнулся, по-прежнему сжимая своей пятерней горло Вильсона, хрипевшего все слабее.

Вдруг Шолмс в приступе гнева отпустил друга, но тут же схватил его за плечи и в бешенстве стал трясти.

– Что вы здесь делаете? Отвечайте же!.. Что?!! Я что, велел вам зарыться в кусты и шпионить за мной?

– Шпионить за вами? – простонал Вильсон. – Но я же не знал, что это вы.

– В чем тогда дело? Что вы здесь делаете? Вы должны были лечь спать.

– Я лег.

– Надо было спать!

– Я спал.

– Нечего было просыпаться!

– Но ваше письмо…

– Мое письмо?..

– Ну да, которое мне от вас принес в отель рассыльный.

– От меня? Вы что, с ума сошли?

– Клянусь вам.

– Где это письмо?

Друг протянул листок бумаги. Осветив его своим фонариком, Шолмс в полном оцепенении прочел:

Вильсон, встаньте немедленно и отправляйтесь на проспект Анри Мартен. Дом пуст. Войдите, осмотрите там все, составьте точный план и возвращайтесь в постель.

– Я как раз делал измерения в комнатах, когда заметил в саду какую-то тень. У меня была только одна мысль…

– Схватить тень… Идея блестящая… Только, видите ли, – сказал Шолмс, помогая своему помощнику встать на ноги, – в другой раз, когда получите от меня письмо, убедитесь сначала, что почерк мой не подделан.

– Но в таком случае, – сказал Вильсон, только начиная соображать, в чем дело, – стало быть, письмо было не от вас?

– Увы! Нет.

– А от кого же?

– От Арсена Люпена.

– А зачем он написал его?

– О, этого я совсем не знаю, именно это меня и тревожит. Почему, черт возьми, он дал себе труд побеспокоить вас? Если бы речь шла обо мне, я бы еще понял, но речь идет только о вас. Вот я и думаю, какой интерес…

– Мне не терпится вернуться в отель.

– Мне тоже, Вильсон.

Они подошли к воротам. Вильсон, почувствовав себя вожаком, взялся за засов и потянул его.

– Смотрите-ка, – сказал он, – вы закрыли ворота?

– Никоим образом, я оставил створку приоткрытой.

– И тем не менее…

Херлок тоже попробовал взяться за засов и кинулся к замку. У него вырвалось ругательство:

– Гром и молния! Заперто! Заперто на ключ!

Он что было сил принялся расшатывать ворота, затем, поняв тщетность своих усилий, в растерянности опустил руки и сказал, чеканя слова:

– Теперь-то мне все понятно, это он! Он предвидел, что я сойду в Крее, и на тот случай, если я решу начать расследование прямо сегодня, устроил мне очаровательную ловушку. Да еще был настолько мил, что послал мне спутника, чтобы я не скучал в заточении. И все это для того, чтобы я потерял день, ну и, конечно, для того, чтобы доказать мне, что лучше бы я не совался в его дела…

– Иначе говоря, мы – его пленники.

– Вот-вот, вы сказали именно то слово. Херлок Шолмс и Вильсон – пленники Арсена Люпена. Отличное начало для наших приключений… Но нет, нет, нельзя же допустить…

На его плечо опустилась рука, это была рука Вильсона.

– Наверху… Посмотрите наверх… там свет…

И действительно, светилось одно из окон второго этажа.

Они опрометью бросились туда, каждый своей лестницей, и одновременно оказались у дверей освещенной комнаты. В центре ее горел огарок свечи. Рядом стояла корзинка, из нее торчали две куриные ножки, батон и горлышко бутылки.

Шолмс расхохотался:

– Отлично, нам предлагают поужинать. Прямо дворец чудес. Настоящая феерия! Ну же, Вильсон, что у вас за похоронная физиономия! Все это очень забавно.

– Вы уверены, что это очень забавно? – проскрипел Вильсон довольно мрачно.

– Да, совершенно уверен, – воскликнул Шолмс, с веселостью, несколько избыточной для того, чтобы быть искренней, – то есть я никогда ничего более забавного просто не видел. Удачная работа в жанре комедии… Ну и блестящий же сатирик этот Арсен Люпен!.. Он тебя в дураках оставляет, но как изящно!.. Ни за какое золото мира я бы не отдал своего места на этом пиршестве… Вильсон, старый мой дружище, вы меня огорчаете. Я бы презирал себя… да неужели нет в вас ни капли благородства характера, которое позволяет переносить несчастья? Ну, на что вы жалуетесь? Вот только сейчас я мог вам всадить в горло кинжал, или вы мне свой… вы ведь именно это хотели сделать, плохой вы друг.

Ему удалось наконец своими шутками и саркастическими замечаниями вернуть к жизни несчастного Вильсона и заставить его проглотить стакан вина и съесть куриную ножку. Но когда свеча догорела и им пришлось улечься на пол, а вместо подушки довольствоваться стеной, жалкое и смешное их положение стало для них очевидным. И сон их был безрадостным.

Утром Вильсон проснулся разбитым и закоченевшим. Легкий шум привлек его внимание: Херлок Шолмс, на коленях, сложившись пополам, с лупой исследовал пылинки и следы меловых, почти стершихся отметок, оставшихся от цифр, и цифры эти записывал в свою книжечку.

В сопровождении Вильсона, которому на этот раз было особенно интересно, что делает Шолмс, Херлок изучил каждую комнату и в двух других нашел те же отметки, сделанные мелом. Он заметил также два круга на дубовых панелях, стрелку на одном из лепных украшений и четыре цифры на четырех ступеньках лестницы.

Через час Вильсон сказал ему:

– Цифры ведь точные, правда?

– Точные ли, я не знаю, – ответил Херлок, которому собственные открытия вернули прекрасное расположение духа, – но что-нибудь они да значат.

– Кое-что очень простое, – сказал Вильсон, – это количество паркетин.

– О!

– Да. Что до двух кругов, так они обозначают, что эти панели не настоящие, и вы легко можете в этом убедиться, а стрелка указывает направление к подъемнику для подачи блюд.

Херлок Шолмс в восхищении смотрел на него.

– Ах, вот оно что, но, дружище, откуда вы все это знаете? Ваше ясновидение смущает меня, мне почти стыдно.

– О, это очень просто, – сказал Вильсон, пыжась от гордости, – это все я вчера разметил, следуя вашим же инструкциям… точнее, инструкциям Арсена Люпена, потому что письмо от вас было написано им.

Быть может, в эту минуту Вильсону грозила еще более страшная опасность, чем во время схватки в кустах. На Шолмса накатило бешеное желание задушить Вильсона. Беря себя в руки, он изобразил нечто вроде улыбки и произнес:

– Прекрасно, прекрасно, вот это отличная работа, главное, она сильно продвигает дело. Ваши восхитительные способности к анализу и ваша наблюдательность принесли еще какие-нибудь плоды? Я бы воспользовался достигнутым вами.

– Нет, ей-богу, я только это и сделал.

– А жаль! Такое многообещающее начало. Но раз так, нам ничего другого не остается, как уйти восвояси.

– Уйти! Но как?

– Как обычно уходят все добрые люди: через дверь.

– Но она закрыта.

– Ее откроют.

– Кто?

– А вы позовите вон тех двух полицейских, которые прохаживаются по проспекту.

– Но…

– Что «но»?

– Но это весьма унизительно… Что скажут, когда выяснится, что вы, Херлок Шолмс, и я, Вильсон, были пленниками Арсена Люпена?

– Чего же вы хотите, дорогой мой, – ответил Шолмс, – все будут хохотать, держась за бока. Но ведь мы не можем избрать этот дом своим местожительством.

– И вы не попытаетесь ничего предпринять?

– Нет.

– И все-таки ведь человек, принесший нам корзинку с провизией, не проходил через сад – ни туда, ни обратно. Стало быть, существует другой выход. Поищем его, и у нас не будет необходимости обращаться за помощью к полицейским.

– Довольно резонно. Только вы забываете о том, что этот выход вся парижская полиция искала целых шесть месяцев, да и я, пока вы спали, обошел особняк сверху донизу. Ах, бедный мой Вильсон, Арсен Люпен – та дичь, к которой мы не приучены. Этот человек лазеек за собой не оставляет…

…В одиннадцать часов Херлок Шолмс и Вильсон были освобождены… и отведены в ближайший полицейский участок, где комиссар, сурово допросив, отпустил их, отчаянно им сочувствуя.

– Очень сожалею, господа, по поводу того, что с вами произошло. У вас будет прискорбное мнение о французском гостеприимстве. Боже мой, какую ночь вам пришлось пережить! Ах, у этого Люпена нет никакого почтения.

Фиакр отвез их в «Палас-отель» на Елисейских Полях. Вильсон попросил ключ от своего номера.

Поискав его, портье, очень удивившись, сказал:

– Но, сударь, вы же сдали номер.

– Я! Каким образом?

– Сегодня утром письмо от вас нам принес ваш друг.

– Какой друг?

– Который вручил ваше письмо… Постойте-ка, вот ваша визитная карточка, она прикреплена к этому письму. Держите.

Вильсон взял письмо и визитную карточку. Это действительно была одна из его визитных карточек, а письмо было написано его почерком.

– Господи боже, – прошептал он, – еще одна мерзкая выходка.

И с тревогой добавил:

– А наши вещи?

– Ваш друг унес их.

– И вы все отдали ему?

– Разумеется, ваша визитная карточка давала нам на это право.

– В самом деле… В самом деле…

И они пошли вдвоем куда глаза глядят, вдоль по Елисейским Полям, медленно и молча. Улица была красиво освещена осенним солнцем. Воздух был приятен и свеж.

Дойдя до круга, Херлок закурил трубку и пошел дальше. Вильсон воскликнул:

– Я не понимаю вас, Шолмс, вы так спокойны! Над вами издеваются, играют с вами, как кошка с мышкой… А вы не говорите ни слова!

Шолмс остановился и сказал ему:

– Вильсон, я думаю о вашей визитной карточке.

– И что же?

– А то, что этот человек, зная, что ему предстоит борьба с нами, обзавелся образцами вашего и моего почерков и теперь у него в бумажнике всегда наготове одна из ваших карточек. Вот и подумайте, какая предусмотрительность, какая проницательность, какие методы и какая организованность у него во всех действиях!

– Что вы хотите этим сказать?

– Я хочу сказать, Вильсон, что сражаться с врагом, который так блистательно вооружен, так замечательно подготовлен, и победить его – надо быть… надо быть мной. И еще, как вы могли убедиться, Вильсон, – добавил он, смеясь, – с первого раза это не получается.

В шесть часов в вечернем выпуске «Эко де Франс» появилась такая заметочка:

Сегодня утром господин Тэнар, комиссар полиции Шестнадцатого округа, освободил господ Херлока Шолмса и Вильсона, заточенных стараниями Арсена Люпена в особняке покойного барона д’Отрека, где они прекрасно провели ночь.

Лишившись, сверх всего, своих чемоданов, они подали в суд на Арсена Люпена.

Арсен Люпен, который на этот раз довольствовался тем, что преподнес им небольшой урок, умоляет их не заставлять его прибегать к более суровым мерам.

– Фу, – фыркнул Херлок Шолмс, скомкав газеты, – что за мальчишество! Это мой единственный упрек Люпену… слишком много ребячества… Галерка зря на него ставит… В этом человеке сидит уличный мальчишка!

– Так что же, Херлок, все то же спокойствие?

– Да, все то же спокойствие, – ответил Шолмс, и голос его прозвучал ужасающе гневно. – Какого черта вы действуете мне на нервы? Я АБСОЛЮТНО УВЕРЕН В ТОМ, ЧТО ПОСЛЕДНЕЕ СЛОВО – ЗА МНОЙ!