Трупы капитана, повара, боцмана и шестерых убитых матросов разрубили топорами на части. Топоры были стальные, европейские, украденные с «Агнессы». Пока одни рубили мертвецов, другие копали посреди поляны большие круглые ямы. В эти ямы набросали хворосту и зажгли его. Поверх хвороста наложили камней. Когда камни раскалились до того, что к ним нельзя было притронуться, на них положили куски человечьего мяса. Потом засыпали ямы землёй и стали ждать, когда мясо испечётся.

К воинам опять присоединились женщины и дети. Они тоже хотели принять участие в пиршестве. Растрёпанные старухи и голые пятилетние мальчуганы с жадностью поглядывали на ямы, не скрывая своего нетерпения.

Рутерфорду было невыносимо тяжело. Его тошнило от отвращения.

«Мы оставлены про запас, – думал он. – Завтра или послезавтра и нас съедят. Поскорей бы, а то невозможно больше так мучиться!»

И чтобы ничего не видеть, он лёг на траву, уткнулся лицом в землю и закрыл глаза. Товарищи его, обессиленные всем пережитым, заснули тяжёлым, беспокойным сном. Рутерфорд тоже погрузился в какое-то забытьё и, несмотря на страшный шум, пролежал, не раскрывая глаз, несколько часов.

Очнулся он только тогда, когда его кто-то толкнул ногою в бок. Товарищи его уже сидели кружком на траве. Рутерфорд сел рядом с ними.

Пир был окончен.

Эмаи решил, что пора накормить оставшихся в живых пленников. По приказу вождя перед матросами навалили гору жареной рыбы – человечье мясо считалось драгоценностью, и пленникам его не предложили. Но пир людоедов отбил у моряков желание есть, и к рыбе они не прикоснулись. Им очень хотелось пить. Какой-то воин принёс им воды в кувшине, сделанном из выдолбленной тыквы. Когда моряки утолили жажду, им приказали встать и повели к хижинам.

Идя по деревенской улице, они теперь увидели то, чего не могли рассмотреть вчера вечером из-за темноты. Хижины были похожи на большие пчелиные ульи. Перед хижинами торчали колья, на кольях – человеческие черепа.

– Вон голова белого! – крикнул Джек Маллон.

Все обернулись и увидели голову с совсем светлой кожей. Подойдя ближе, они узнали её. Это была голова капитана Коффайна.

Пленников ввели в хижину, сплетённую из соломы и веток. Дверь была так низка, что моряки, входя в неё, согнулись почти до земли. Окон не было, и свет проникал только через щели в стенах. Не было ни очага, ни дымохода, так как новозеландцы готовили пищу под открытым небом. На земляном полу лежала куча сена, из которого можно было сделать постели. В сене лежали куртки и рубашки пленников, отобранные ещё на корабле. Это очень их удивило.

– Зачем они вернули нам одежду, если хотят завтра убить нас и съесть? – спросил Рутерфорд.

– Как я не хочу умирать! – крикнул Джек Маллон.

– Молчи, мальчишка! – оборвал его Рутерфорд. – Не надейся по-пустому. Завтра псы будут глодать наши кости.

– Если завтра нас не убьют, – проговорил Джон Уотсон, – я удеру.

Моряки оделись и разлеглись на сене. В хижине у входа остались четверо новозеландцев, вооружённых мэрами, копьями и топорами. Скоро начались сумерки, затем наступила ночь. Рутерфорд долго не мог заснуть. Неужели у них есть хотя бы слабая надежда спастись? Нет, нет, пощады ждать нельзя.

– Мама! Мама! Мама! – тихо плакал в углу Джек Маллон.

«Бедный мальчуган! – подумал Рутерфорд. – Он в первый раз вышел в море. Его ждёт в Дублине мать. Неужели и он никогда не вернётся домой?»