Робертс исчез с корабля на рассвете. Все ждали, когда наконец он даст знать, как идут переговоры. Многие, напуганные вчерашними военными песнями островитян, сомневались в успехе. В полдень Робертс вернулся. Он улыбался.

– Поезжайте, – сказал он Крузенштерну. – Всё улажено!

После вчерашнего нападения на шлюпку было бы, конечно, безрассудно ехать невооружённым. Моряки отправились на остров в двух шлюпках – одна под начальством Крузенштерна, другая под начальством Лисянского. В каждой шлюпке были лейтенант и десять матросов с ружьями. Робертс находился с Крузенштерном.

На берегу было пусто и тихо. Все островитяне попрятались. Крузенштерн оставил девять матросов под командой лейтенанта сторожить шлюпки. Остальные пошли вслед за Робертсом в деревню.

Робертс повёл их новой дорогой.

Отряд с трудом пробирался через густую, пышную траву. Перешли вброд несколько ручейков. Лес, переплетённый лианами, пришлось обходить – так он был густ.

Моряков поразили высота стволов и изобилие плодов кокосовых пальм и хлебных деревьев.

За лесом начинались деревенские поля, огороженные плетнями, сделанными из прутьев какого-то особого дерева, совершенно белых и сверкающих на солнце. Поля эти засажены были растением таро, корень которого съедобен, и бананами.

Пройдя поля, отряд вошёл в деревню и зашагал между тростниковыми хижинами.

Островитяне угрюмо смотрели на моряков из дверей своих хижин, но путь им никто не преграждал.

Вот наконец и королевская хижина. Навстречу им вышел, как и в прошлый раз, Тапега.

Он радостно улыбался. Лицо его не выражало ничего, кроме приветливой любезности. Видно было, что Робертс добросовестно выполнил возложенное на него дипломатическое поручение и король считал мир уже восстановленным.

Крузенштерн, Лисянский, Робертс и лейтенант Арбузов прошли вслед за королём в хижину и сели на циновки рядом с женщинами. Крузенштерн стал сейчас же раздавать подарки: все получили ещё по зеркальцу, а королева сверх того несколько аршин жёлтой материи. Тапеге Крузенштерн привёз офицерскую саблю, которую тот принял с восторгом. О вчерашнем раздоре никто не сказал ни слова, как будто его никогда и не было.

Посидев с гостями несколько минут, Тапега предложил всем пообедать, но Крузенштерн, поблагодарив, отказался. Он попросил Тапегу показать островитянское кладбище, так называемый морай. Описание кладбищ на тихоокеанских островах Крузенштерн читал в книгах путешественников и очень хотел увидеть их сам. Тапега охотно согласился отвести моряков к семейному королевскому мораю, где покоились останки его предков. Все вышли из хижины.

На дворе Крузенштерну показали внучку Тапеги, шестимесячную девочку его старшего сына. Дети короля и его сыновей в младенчестве считались богами, и островитяне воздавали им божеские почести. Крохотный божок жил в отдельной хижине, которая была табу для всех, кроме матери и тёток. Хижина служила ему храмом. Только достигнув десятилетнего возраста, ребёнок королевской фамилии переставал быть богом и мог переселиться в хижину своих родителей. Крузенштерн погладил по головке девочку, сосавшую кулачок, и этим очень обрадовал её бабушку – королеву.

Тапега повёл гостей в сторону гор, находящихся посередине острова. Робертс объяснил Крузенштерну, что все мораи островитяне устраивают обычно у подошвы какой-нибудь горы.

Дорога поднималась вверх, тропическое солнце жгло немилосердно, путники изнывали от жары и скоро утомились. Наконец они подошли к зелёному, почти отвесному горному склону. Тапега ввёл их в небольшую рощу. Оказалось, что эта роща и есть королевский морай.

Моряки содрогнулись от удушающего трупного запаха. Среди веток деревьев были построены навесы из тонких жердей. На этих навесах лежали человеческие черепа и кости. Жители Нукагивы не зарывали своих мертвецов в землю, а клали их на деревья, среди ветвей. Мясо съедали хищные морские птицы, а кости оставались.

Посередине рощи стояли статуи в человеческий рост, сделанные из дерева. Тапега объяснил, что статуи эти изображают его прапрадедов, давно уже ставших богами. Тут же находился высокий столб, обвитый доверху листьями кокосовой пальмы и белой материей. Крузенштерн хотел дотронуться до этого столба, но Робертс вовремя сказал ему, что столб табу и трогать его нельзя. Невдалеке от столба и статуй находилась хижина жреца, охранявшего морай. Тапега позвал его, но из хижины никто не откликнулся. Жреца не было дома.

Тогда Тапега предложил морякам войти в хижину и там отдохнуть. Но моряки просидели там недолго. Запах тления был нестерпим, и они поспешили выйти из этой кладбищенской рощи.

Тапега попрощался – ему надо было вернуться в деревню. Он расстался с Крузенштерном самым дружеским образом и обещал скоро приехать на корабль. Робертс повёл моряков кратчайшей дорогой к берегу.

Но солнце жгло так, что все вскоре взмолились о тени и отдыхе. Тогда Робертс заявил, что тут совсем рядом находится его дом, и пригласил всех к себе. Моряки охотно приняли это приглашение.

Робертс повёл их в лес, и скоро они вышли на небольшую лесную полянку, посреди которой стояла одинокая тростниковая хижина.

Жилище Робертса ничем не отличалось от жилищ островитян. Навстречу гостям вышла молодая женщина с ребёнком на руках. Это была жена Робертса, родная дочь Тапеги. Робертс ласково улыбнулся сыну, и ребёнок протянул к нему ручки.

– Ваш сын тоже бог? – спросил Крузенштерн. – Ведь он внук короля.

– Нет, он не бог, – ответил Робертс, смеясь. – Дети королевских сыновей – боги, но дети королевских дочерей – простые смертные.

Гости вошли в хижину и уселись на циновках. В углу стоял медный чайник и лежало ружьё; только эти две вещи указывали на европейское происхождение хозяина; вся остальная утварь была такая же, как во всех других хижинах Нукагивы. Жена Робертса научилась от мужа нескольким английским словам и сейчас же попробовала пустить их в ход, но ничего связного ей сказать не удалось, и она смущённо умолкла.

Отдохнув и освежившись холодным кокосовым молоком, моряки снова пустились в путь. Робертс вывел их на берег как раз к тому месту, где стояли шлюпки. Здесь всё было в полном порядке. Матросы спокойно покуривали свои трубки; их с самым добродушным видом окружали островитяне, пришедшие на берег, едва стало известно, что мир заключён.

Вернувшись на «Неву», капитан Лисянский немедленно послал шлюпку за водой. Через час шлюпка вернулась с полными бочками – островитяне сами наполнили их. Всё шло по-старому.

Крузенштерн объявил, что экспедиция тронется в дальнейший путь, едва «Нева» вдоволь запасётся водой. «Надежда» давно уже была готова к отплытию, и команда её последние два дня стоянки у берегов Нукагивы провела в прогулках и поездках на шлюпках вдоль берега.

Во время одной из таких поездок лейтенанту Головачёву, командовавшему шлюпкой, удалось открыть неизвестный до тех пор географам залив, который был больше и глубже бухты Анны-Марии. Залив этот он назвал именем знаменитого русского моряка Чичагова. На берегу залива Чичагова стояла деревня, побольше и побогаче той деревни, в которой правил Тапега. Был здесь свой король, встретивший Головачёва очень ласково. О Тапеге он отзывался презрительно: деревня Тапеги могла выставить в бою только восемьсот воинов, а деревня залива Чичагова – тысячу двести.

Головачёв заметил, что хижины здесь гораздо новее на вид, чем хижины деревни Тапеги, стены которых были покрыты плесенью и начали подгнивать. Это удивило его.

– Ваша деревня, видно, недавно построена? – спросил он короля.

– Нет, она построена давно, – ответил король, – но недавно её разрушили громом твои братья, белые люди, и нам пришлось строить её заново.

Головачёв догадался, что это одна из тех двух деревень, которые разрушил капитан английского корабля, когда островитяне отказались дать ему провизию даром.

В окрестностях Головачёв нашёл несколько небольших ям, которые могли быть только следами пушечных ядер.

Головачёв решил возвратиться сушей. Он отправил шлюпку прежним путём, а сам вместе с тремя спутниками пошёл к бухте Анны-Марии пешком, через пустынную центральную часть острова. Целый день бродили они в горных ущельях, среди дикого тропического леса, такого густого, что иногда им приходилось прорубать себе дорогу топором. Усталый, измученный, прибыл поздно вечером Головачёв на «Надежду».

– Ложитесь спать, лейтенант, – сказал ему Крузенштерн. – Завтра мы выходим в море.

Англичанин Робертс сопровождал моряков во всех их прогулках по острову. Он оказал экспедиции много важных услуг. Собираясь сняться с якоря, Крузенштерн хотел как-нибудь отблагодарить Робертса.

– Поезжайте с нами, Робертс, – сказал он ему. – На обратном пути мы будем плыть мимо Англии, и я отправлю вас на родину.

– Что вы! – закричал Робертс в ужасе. – Там беглых матросов заковывают в кандалы и отправляют на виселицу!

– Это верно, – согласился Крузенштерн. – Но у меня в Англии много влиятельных знакомых, и я мог бы похлопотать за вас. Неужели вы совсем не тоскуете по родине, по родному языку, по большим городам?

– Нисколько, – ответил Робертс. – На родине я был беден, бездомен, вечно голоден. Мне приходилось работать по пятнадцати часов в сутки, жевать чёрствый хлеб, жить на чердаке. А здесь я свободен и сыт, я сам себе господин, у меня есть дом и семья. Уверяю вас, капитан, я отсюда никогда не уеду. Я был бы вполне счастлив, если бы чёрт унёс куда-нибудь этого проклятого француза, который вечно делает мне пакости. Но на такое счастье невозможно надеяться.

Крузенштерн задумался.

– Что же я могу предложить вам, Робертс? – сказал он наконец. – Я дал бы вам денег, но, боюсь, на Нукагиве они вам не пригодятся. Просите у меня сами чего хотите.

– Сначала я хотел попросить пороху и пуль, сэр, потому что у меня есть ружьё и нет зарядов, – ответил Робертс. – Но потом я подумал, что мне никогда не придётся стрелять из ружья: зверей, чтобы охотиться, здесь нет, островитяне относятся ко мне отлично, а Кабри – трус и никогда не посмеет открыто напасть на меня. Нет, капитан, благодарю вас. Я ходил с вами по острову потому, что это было для меня развлечением. Никакой награды мне не нужно.

И всё же Крузенштерну удалось, хотя и невольно, оказать Робертсу услугу.

17 мая 1804 года на рассвете «Надежда» и «Нева» подняли якоря. Ветер дул порывистый, постоянно менявший направление, и выйти из узкого, загромождённого коралловыми рифами горла бухты Анны-Марии оказалось очень трудно. Только к вечеру оба корабля были в открытом море. Едва стемнело, к Крузенштерну подошёл лейтенант Ромберг и доложил, что в старых парусах, сложенных на палубе, матросы нашли человека, который забрался туда, вероятно, ещё накануне вечером.

– Кого? Нукагивского островитянина? – спросил Крузенштерн.

– Нет, капитан, – ответил Ромберг, – белого.

Крузенштерн был удивлён таким открытием и приказал немедленно привести этого человека к себе. Но он удивился ещё больше, когда человек этот оказался французом Кабри.

Кабри повалился Крузенштерну в ноги.

– Простите, капитан, простите! – закричал он. – Меня оклеветал враг. Я всегда был искренним вашим другом.

– Зачем вы без разрешения забрались на мой корабль? – строго спросил Крузенштерн.

– Я знал, что вы откажетесь взять меня. Я был оклеветан и не имел возможности оправдаться, – продолжал Кабри. – А на Нукагиве оставаться я больше не мог, потому что мой враг собирался погубить меня, едва вы покинете остров.

– Как же он собирался вас погубить?

– Он хотел застрелить меня из ружья.

Крузенштерн усмехнулся, вспомнив, что у Робертса нет ни крупинки пороха.

– Смилуйтесь, капитан, не бросайте меня в воду! – умолял Кабри. – Я не хочу даром есть хлеб, я буду работать вместе с матросами. Вы, кажется, плывёте сейчас на Гавайские острова. Высадите меня там. Я согласен жить где угодно, лишь бы мой враг был далеко.

Крузенштерн принуждён был оставить француза на корабле. Впрочем, он был даже рад этому: он отблагодарил Робертса.