Телефон резко и требовательно подпрыгнул на тумбочке. Катя мгновенно открыла глаза, рывком села на кровати, схватила трубку и нажала кнопку принятия вызова, не позволив мобильнику издать больше ни звука. Мельком глянула на часы: 00:30. Вот блин! Звонила мама.

– Алло? – Прикрывая трубку рукой, Катя спустила ноги на пол, как можно тише прошла в ванную и закрыла за собой дверь.

– Катюша, детка, я не могу. Приезжай давай, он ни в какую меня не слышит. Я не знаю, что делать. – Мамин голос звучал виновато и жалостливо.

– Мам, да, извини. Уже еду. Мы тут просто… засиделись, разговорились, я на часы не посмотрела. Держись, скоро буду.

На заднем фоне было слышно, как Степка на– дрывно взвыл. Черт, черт, черт! Молния на спине никак не желала сходиться. Платье и днем-то ей едва поддалось, а сейчас совсем не слушалось. Ладно, наплевать! Катя подтянула застежку до середины, набросила пальто, взяла туфли и вышла из номера. Костя не проснулся, только недовольно поморщился, когда она задела пряжкой сумки столик у двери. Человек явно не привык, чтобы его беспокоили во время сна. Что ж, имеет право.

Катя села в подошедшее такси и попыталась припомнить, когда она в последний раз спала всю ночь. Уже несколько лет она, кажется, не спала совсем, только дремала. Так спят уставшие путники в плацкартных вагонах поездов дальнего следования: поверхностно, настороженно, засунув руку под подушку, где хранится самое ценное – сумка с деньгами и документами. Крепко засыпать нельзя – сопрут. Катя спала вполглаза, вполуха, продолжая следить за Степиком. Хотя ей можно было не беспокоиться: когда он просыпался, то кричал так, что наверняка слышали соседи. Но Катя не могла расслабиться. Стоило сыну заворочаться в своей кроватке, она тут же открывала глаза и прислушивалась, готовая подскочить сразу, как только начнется приступ: вдруг в этот раз получится его поймать в самом начале и не дать истерике разгореться. Не удавалось почти никогда. Степа начинал плакать, еще не проснувшись, – громко, захлебываясь текущими рекой слезами и соплями.

– Что? Что, сыночек? – Катя тормошила его, чтобы прогнать плохой сон или боль – в чем дело, она не знала. Степа ей не говорил. Степа вообще еще не говорил. Катя хватала четырехлетнего сына на руки и пританцовывала по комнате взад и вперед, тихонько покачивая его, как младенца.

– А-а-а-а… Ш-ш-ш-ш… Котя-коток, котя – серенький хвосток, придет котик ночевать и Степашу покачать, – баюкала Катя.

Степа понемногу унимался, утыкался в материнское плечо и затихал. Но останавливаться сразу было нельзя: только положишь в кровать, и новый виток истерики, вообще не успокоишь. Нет уж… Лучше еще немного покачать, а уж потом назад, в кроватку, и тогда есть шанс проспать спокойно до утра. И Катя качала, устроив Степину голову у себя на плече и сложив руки в замок у него под попой. Тяжелый мальчик, крупный, в отца. Спина у Кати болела все время, просто с разной интенсивностью. Давно не помогали ни массаж, ни сеансы у мануального терапевта, куда, сжалившись и согласившись перехватить Степку на пару часов, иногда отпускала ее мама, Ольга Борисовна. В последнее время это случалось все реже и реже. Со Степой было сложно. Никого, кроме Кати, он не воспринимал и не слушался.

Такси резко затормозило у подъезда, вытряхнув Катю из ее мыслей. Она сунула водителю заранее приготовленные деньги и выскочила из машины. По лестнице на третий этаж, пешком быстрее: дом старый, и лифт все время ломается. Степу было слышно уже в подъезде. Катя толкнула дверь в квартиру.

Сын лежал посреди комнаты на спине, идеально ровно, и кричал в потолок на одной ноте. Слез не было, но, судя по опухшим глазкам и носику, закончились они совсем недавно. Мама сидела тут же, у стола на табуретке, сгорбившись и устало подперев голову руками. Катя, не снимая пальто, бросилась назад в коридор, к шкафу с заначками. Переворошив коробки с обувью, она вытащила новую машинку – большую, роскошную, красный «корвет». Приберегала для дня рождения, но делать нечего. Она вернулась в комнату, выключила верхний свет, оставив только маленький ночник, легла рядом с сыном и показала ему машинку. Степа моргнул несколько раз, протянул руки и сгреб в охапку одновременно и мать, и подарок. Катя пожалела, что не догадалась сразу снять пальто: теперь, пока сын не уснет, из его объятий не вылезти. Она перенесла мальчика на кровать и легла на краешек рядом. Ольга Борисовна подошла и села на пол возле дочери и внука.

– Извини, мы старались. Я к нему и так и этак, а он ни в какую. Непонятно же, что ему надо, кричит и кричит. Я очень хотела, чтоб ты отдохнула, расслабилась. Ты ж и не бываешь нигде. – Она погладила дочь по ноге.

– Мам, все в порядке. Не переживай. Я сама виновата. Не надо было мне так задерживаться. Он испугался, понимаешь?

– Да понимаю, маленький он, конечно. Но и избаловала ты его тоже. Нет, знаю я, сложно парня держать без отца, но ты все же как-нибудь построже. Нельзя так: ребенок кричит, а ты – подарки! В конце концов, если ты не хочешь слушать меня как мать, то послушай как педагога со стажем.

Катя протянула руку и погладила мать по ладони.

– Давай завтра поговорим, ладно? Спокойной ночи.

Ольга Борисовна стянула рукав пальто со свободной руки дочери, провела рукой по ее волосам и тихо вышла.

* * *

Расстилая себе кровать в соседней комнате, она все думала о Катюше. Такая девочка росла хорошая, никогда с ней проблем не было. Она-то в Степкином возрасте уже и буквы знала, читать пробовала, а тут – ничего, совершенная пустота. Слышать-то он слышит, это понятно. И отвечает, если ему надо. А как требовать чего-нибудь начнет, так совсем не успокоить. Мычит, кричит. Нервный вышел мальчик. Папины гены. Ольга Борисовна винила себя: проморгала брак. Катя рано начала жить одна, так всем было удобнее. Ольга Борисовна вышла замуж за Катиного отчима, будучи уже немолодой. И Катя, так и не привыкшая к присутствию постороннего мужчины в доме, сразу после совершеннолетия съехала в квартиру, оставшуюся от бабушки. Жила одна, даже слишком, на взгляд Ольги Борисовны, обособленно. Когда бы она ни заехала к дочке в гости, никакого намека ни на мальчиков, ни на подружек, ни на вечеринки. Сначала радовалась, но к концу дочкиного третьего курса стала беспокоиться и, заезжая на чай, все порывалась разговорить молчаливую Катюшу.

– Ты бы хоть девчонок позвала, что ли? Ну что ты одна да одна все время? – Ольга Борисовна надевала фартук и вставала к раковине – у Кати был вечный беспорядок.

– Мам, не надо, я сама. – Дочь, смущаясь, боком оттирала мать от немытой посуды и забирала губку. – Не успела прибрать, курсовую доделывала. Ты бы хоть сказала, что заедешь, я бы что-нибудь приготовила.

– Из чего? У тебя в холодильнике мышь повесилась! Деньги хоть есть?

– Есть, мам. Просто я дома и не ем почти. В универе столовая, быстро и недорого.

– Ну и хорошо. Семья появится, успеешь еще накашевариться. Ты мне лучше скажи, как у тебя на курсе с мальчиками? Есть кто на примете?

– Мам, не начинай. Мальчики есть, только мне сейчас не до этого, вот веришь? Не хотела раньше времени говорить, но я со следующего года на практику выхожу. Конкурс был, и меня выбрали. Очень хороший банк, большой. Если повезет, после универа там останусь. – Глаза у Кати горели в предвкушении возможных перспектив.

Кате и правда было совсем не до любви. А парни, кстати, за ней ухаживали: то один проводит, то другой на кофе позовет. Катя не воспринимала их всерьез: дети какие-то, честное слово. Один – однокурсник, лопоухий Димка – ждал ее у метро почти каждое утро и, главное, наивный, все норовил подстроить так, будто бы они нечаянно встретились, но Катя-то видела, как он прятался за колонной на «Автозаводской». Ей было смешно. Димка робко здоровался и пропускал Катю в вагон первой, стараясь оттеснить спиной напиравшую толпу. Но куда ему! Худого невысокого студентика людской поток без труда заносил в поезд и чаще всего придавливал к холодной стенке вагона, но, бывало, прижимал и к Кате, за что Дима был благодарен. Катя слегка улыбалась и утыкалась в книгу. Она категорически не рассматривала Диму на роль покорителя сердца.

Втайне Катя мечтала о любви настоящей, большой. Чтобы человек, который будет рядом с ней, смог разрушить все ее страхи, чтобы смог позаботиться о ней. Отца она не знала, он оставил их с матерью, когда Катюше было два года. Мать никогда о нем не говорила, в семье это была запретная тема. До Катиных четырнадцати лет они с мамой жили вдвоем, и неплохо жили, но потом мама познакомилась с дядей Андреем и скоропалительно вышла замуж. Дядя Андрей был хороший человек, к Кате относился ровно и отстраненно, маму очень любил, и та отвечала ему взаимностью. А вот Катя… Катя стала не то чтобы ненужной, но лишней.

Когда, проснувшись в субботу утром попозже, она заходила на кухню, мама с отчимом, которые уже давно позавтракали и пили вдвоем кофе, бросались друг от друга в разные стороны – чтобы Катя не чувствовала, что помешала. Но это было сложно скрыть. Мать всячески пыталась объединить семью, но получалось плохо. Из общения вываливалась то Катя, то дядя Андрей, и в конце концов, как только Кате исполнилось восемнадцать, она попросила у мамы разрешения переехать. Бабушкину квартиру последние несколько лет сдавали, и эти деньги в семье совсем бы не помешали, но мама согласилась сразу же и, как показалось Кате, даже обрадовалась.

– Правильно. Что тебе тут с нами тереться? Ты уже взрослый человек, своя жизнь, свои увлечения, а мы тебе только мешаем, – рассуждала мама.

Была ли Катя взрослым человеком в свои восемнадцать и кто кому мешал на самом деле – эти мысли она прокручивала в голове уже гораздо позже, когда в роддоме ей принесли затянутого бревнышком в пеленку Степку. А тогда она без особых переживаний перевезла на освобожденную квартирантами жилплощадь коробки со своими вещами.

* * *

С Леонидом, будущим Степкиным отцом, Катя познакомилась на работе. Окончив университет, она осталась в банке на полную ставку, и примерно через полгода ее перевели в головной офис.

Несколько раз они пересекались в коридоре и банковской столовой. Катя не смотрела на Леонида как на потенциального кавалера. Не ее полета птица. Но внимание на него, конечно, обращала. Леонид был не просто красивый, он был гладкий. Да, пожалуй, это слово подошло бы ему лучше всего. Дорогой, очень стильный костюм, улыбка – широкая и ровная. Катя всегда обращала внимание на зубы: хороший стоматолог, вне всякого сомнения, был у Леонида с детства, раньше он, скорее всего, носил брекеты, а не так давно сделал отбеливание. Зубы – как визитная карточка человека, который хочет и может позволить о себе позаботиться, о котором заботились всегда. Когда-то его привели к врачу, и тот усадил мальчишку в кресло и надел ему на зубы тонкие проволочки, чтобы в будущем улыбка могла привлекать и смущать окружающих – как сейчас банковских барышень. А сначала его долго уговаривали на поход к доктору, и он сопротивлялся и капризничал, как любой ребенок. Катя украдкой поглядывала на Леонида из-за кофейного автомата. На то, как он между делом флиртует со всеми проходящими мимо знакомыми коллегами женского пола, легко взмахивая головой, чтобы откинуть назад непослушную челку. И опять улыбка. Катя почему-то часто представляла его маму. Интересно, он похож на нее? Если он как мужчина унаследовал такую красоту от нее, то как же выглядела она сама?

Катя себя красавицей не считала, хотя по всем параметрам была близка к современному журнальному эталону. Худая, очень высокая и длинноногая, с ярко выраженными скулами и крупными зеленоватыми глазами, она напоминала жирафика, совсем еще юного, с распахнутым и немного испуганным взглядом. Катя была близорука, совсем немного. С очками она так и не смирилась, надевала их только в институте на лекциях, а в линзах слезились и болели глаза. В целом жить это ей не мешало, но частенько, чтобы узнать человека, ей приходилось пристально всматриваться в его лицо, задерживая взгляд намного дольше приличествующих при мимолетном знакомстве двух секунд. Если ее взгляд перехватывали, Катя смущалась, тут же опускала глаза, чувствуя, как горят уши. Катя была хорошенькой, но ей казалось, что у нее все немного «недо–»: недостаточно груди, недостаточно плоский живот, недостаточно прямые волосы и – тут уж вообще без сомнения – недостаточно ровные зубы. Никто с ней по врачам не бегал, и между верхними резцами была щербинка. Крупная и очень досадная, ведь исправить ее в юности было бы очень просто.

Леониду Катя понравилась – ее сдержанность и взгляд, отстраненный и внимательный одновременно. Она смотрела, не пытаясь привлечь к себе внимание, заинтересовать, поймать его взгляд и услужливо рассмеяться над небрежно брошенной шуткой. Она изучала, смотрела куда-то ему на нос, словно считая веснушки, которых у него давно уже нет – вывел, помог хороший косметолог, а раньше обсыпали каждое лето до самых ушей. Леонид их ненавидел. По работе они не пересекались, свел случай. Катя ждала клиентов в переговорной и услышала звук поставленного на вибрацию мобильника. Ее телефон лежал на столе и молчал. Заглянула под стол: у ее ног ползал телефон в черном чехле. Это был его телефон – Катя сразу узнала. На заставке стояла яхта. Леонид давно занимался парусным спортом и всем горячо рассказывал о своем увлечении. Катя хотела отдать телефон его помощнице, но той не было на месте, и она поскреблась в дверь его кабинета. Сердце, казалось, колотилось так громко, что заглушало ее голос.

– Можно?

Он ходил по кабинету злой, напряженный, сжатый. Бросил только сердитое «да».

– Я телефон в переговорной нашла. Похоже, ваш? – Катя протянула трубку.

– Да! – Леонид просиял. – Спасибо огромное! Вы меня спасли!

Напряженность исчезла, как и не было. Перед ней стоял не начальник, а счастливый мальчишка, которому вернули любимую игрушку. Катя вдруг поймала себя на том, что перестала дышать, и вдохнула слишком резко, шумно, закашлялась. Леонид всполошился:

– Воды? Вам нехорошо?

– Нет. Все в порядке. Я пойду.

Катя шагнула назад к спасительной двери, но Леонид остановил ее. Взял за руку, без подготовки, не церемонясь. Уши у Кати вспыхнули сильнее обычного.

– Не воды, тогда кофе! Хорошо?

Он смотрел на нее, на ее оливковую кожу, на кончики длинных жирафьих ресниц. Катя уставилась на ковролин, но чувствовала: он смотрит. От этого взгляда было жарко и хотелось спрятаться.

– Хорошо. – Губы ответили прежде, чем она успела о чем-либо подумать.

– Только не тут. Я просто обязан вас отблагодарить! Давайте сходим куда-нибудь вечером? Выбирайте. Вы какую кухню любите? Хотя нет. Я выберу сам, разрешаете? – Он дурашливо наклонился и наконец заглянул ей в глаза.

– Да, – опять коротко ответила она.

Катя боялась лишним словом, неловким и неуместным, испортить момент. Все она про Леонида понимала, все знала. С такими ничего серьезного быть не может, такие в другой системе координат живут – летят, а не идут рядом. Но вечер… этот вечер… пусть… для нее. А там – будь что будет. Потом, спустя много лет, Катя часто мысленно возвращалась в тот день. Знай она, как все обернется, пошла бы она с ним? Думала, может, надо было вернуть телефон, сдержанно сказать что-нибудь и выйти из кабинета? Но вновь и вновь отвечала себе: да, пошла бы. Иначе ничего не было бы, а главное – не было бы Степки.

* * *

Вечером Леонид ждал ее на парковке рядом с работой. Катя волновалась: одета она была не для выхода. С утра торопилась, проспала, блузку заранее не погладила, успела пройтись только по воротнику – под пиджаком не видно. И теперь, застегнутая на все пуговицы, сидела в машине рядом с Леонидом, ругая себя за лень. Сейчас привезет ее в какое-нибудь пафосное место, где сплошь ухоженные девушки. Все будут смотреть на нее и недоумевать, что она делает рядом с Леонидом.

Попетляв в центре по старой Москве, Леонид наконец приткнул машину и, открыв перед Катей дверь, повел ее в дворовую арку. Вывеска над заведением была какая-то чересчур лаконичная и порядком выгоревшая на солнце. Но внутри оказалось полно народа. Люди стояли посреди небольшого шумного бара, по периметру которого были расставлены высокие столы, причем половина из них без стульев. Видимо, рассиживаться тут не предполагалось. Публика выглядела модно, но без нарочитого выпендрежа. На Катю внимания никто не обращал. Леонида же здесь знали. Длинноногая хостес в кожаных брюках приветливо улыбнулась им обоим и проводила за столик в углу. «Со стульями!» – обрадовалась Катя. После рабочего для у нее от каблуков болели ноги. Она с удовольствием забралась на сиденье и оглянулась вокруг. Подошла официантка, меню не подала, но Леонид быстро сделал заказ на свой вкус.

– Тут очень вкусно кормят, тебе понравится! Ты не смотри, что обстановка простая. Со стульями – это их фишка. Чтобы поток гостей все время обновлялся. Но у нас с тобой, как видишь, лучший стол. – Он шутливо поклонился. – Хозяин – мой институтский приятель.

Минут через десять им принесли бутылку белого вина, миску с оливками и объемное ведерко, из которого торчали крабовые клешни. Вместо тарелок перед ней и Леонидом расстелили по сложенной в несколько раз газете. Катя присмотрелась: газета была из модной крафтовой бумаги, и на ней были напечатаны сегодняшние новости. Официантка протянула каждому какие-то конверты. Катя раскрыла свой – там лежал огромный слюнявчик, будто на гигантского младенца. Она подняла его на вытянутых руках и растерянно заморгала.

– Вы, наверное, перепутали? Мы же без детей. – Катя сделала движение, чтобы вернуть фартучек.

– Катюш, нет-нет, это для нас! Вот так, видишь? – Леонид ловко развернул фартук и надел на себя. Теперь у него на груди улыбался огромный краб с вилкой и ножом в клешнях. – Давай помогу.

Он подошел к Кате сзади и завязал фартук. Делал он это не торопясь, несколько раз задев рукой кожу на шее, почти у самых волос. По Кате прошел электрический разряд, от которого ее передернуло. Леонид вполне мог это заметить, но ничего не сказал. Только, перед тем как отойти, положил руку на ее плечо и сжал. Катя, чтобы хоть как-то скрыть неловкость, одним глотком выпила полбокала вина и сразу опьянела. Привычки к алкоголю у нее не было.

«Что ж, так даже лучше, – думала она, – будь что будет». А было очень хорошо. С Леонидом было весело. Он безостановочно балагурил, шутил, подливал Кате в бокал вино, учил ее разделывать неподдающихся крабов. У нее никак не получалось правильно орудовать специальными щипцами и крошечной вилочкой. Через час Катя совсем забыла, что перед ней мужчина, которому она еще вчера и слова не могла сказать, что перед ней ее начальник. Она скинула туфли и поджала под себя ноги, устроившись поудобнее, как дома.

Леонид улыбнулся, протянул руку под столом и схватил ее за пятку.

– Устала?

– Нет. Все отлично. Просто к каблукам никак не привыкну.

– Давай-ка попробую помочь.

Он потянул ее за ступню и стал массировать ногу. При этом он продолжал весело болтать на отвлеченные темы, но Катя поняла, что этот вечер просто так не закончится. И ошиблась. Леонид бросил свою машину ночевать в переулке («После алкоголя за руль не сажусь»), довез ее до дома на такси и, несмотря на вовсе не невинные поцелуи на заднем сиденье, в гости не напросился. Весь оставшийся вечер дома Катя проплакала. Ей показалось, что она ему просто-напросто не понравилась. Иначе бы он настаивал на продолжении. Нет, конечно, она бы ему отказала, но не хотела, чтобы он уезжал вот так… И снова ошиблась. То, о чем она думала, случилось довольно скоро. После пары свиданий в уютных ресторанчиках и прогулки по парку Горького она оказалась у Леонида дома. К тому моменту скромная и не имевшая большого опыта в любовных делах Катя уже была готова на все.

Леонид жил недалеко от метро «Октябрьская». Совсем недавно построенные шикарные дома окружали зеленый сквер с беседками и фонтанами. Во дворе ни одной машины. Катя даже удивилась.

– Тут подземный паркинг для жильцов, на территорию двора въезжать нельзя – зеленая зона, – объяснил Леонид, первой пропуская ее в квартиру.

Перед ней простирался длинный коридор, по обе стороны которого виднелись двери в комнаты. Катя попыталась сосчитать, но Леонид отвлек ее:

– Чай? Вино? Или, может, что-то другое?

– Ничего, спасибо, просто воды.

Она засмущалась. Леонид улыбнулся:

– Ладно, проходи, располагайся. Я сам сейчас что-нибудь придумаю.

Она зашла в первую по коридору комнату. Это была гостиная. Тут точно поработал дизайнер. Молочно-белые стены и ковер оттеняли теплую на вид деревянную мебель, ее было совсем немного. Целую стену занимал огромный кожаный диван, над ним висели три картины – какая-то абстракция, но красиво, отметила про себя Катя. Перед диваном стоял небольшой столик: по центру столешницы из необработанного дерева текла стеклянная речка. Катя невольно залюбовалась. Вдруг часть стены напротив нее отъехала в сторону, и вошел Леонид, который нес в одной руке бокалы для шампанского, а в другой – тарелку с ягодами. Катя позже присмотрелась: гостиная была объединена с кухней, ее разделяли только широкие разъезжающиеся двери, выкрашенные в цвет стен.

А потом была ночь… Под утро, лежа на широкой кровати рядом с похрапывающим Леонидом, Катя пыталась понять, что она чувствует. Вроде все хорошо, Леонид был ласков и внимателен, но как будто чего-то не хватило. Возможно, она слишком долго мечтала об этой ночи, слишком многого ждала, переоценила значение события. Наверное, это загадочное «волшебство», о котором вокруг столько говорят, еще впереди. В конце концов, им нужно лучше узнать друг друга. Успокоившись этими мыслями, Катя попробовала уснуть, натянув на себя покрывало. Одеяло было только одно, и в него закутался Леонид. Оно и понятно, человек привык жить один. Во сне забыл, что рядом с ним ночует еще кто-то. Покрывало было скользкое и неприятное телу, но хоть что-то. Леонид спал с открытыми окнами, а Катя была мерзлячкой.

* * *

Катя и Леонид были во всех отношениях разными, но почти сразу стали жить вместе. Каждое утро Катя, готовя Леониду завтрак, не могла поверить, что все это происходит с ней. Леонид не хотел отпускать ее от себя, и через месяц она перевезла небольшой чемодан с вещами из бабушкиной квартиры. Она старалась предугадать каждое его желание. По дороге на работу в метро изучала кулинарные сайты, чтобы порадовать его вечером. Леониду очень нравилось, когда она для него готовила. Сам он любил поспать и на работу приезжал поздно. Извиняясь, что не подвозит ее по утрам, предлагал купить ей какую-нибудь машинку, но у Кати не было прав, и водить в Москве она боялась. Вечером они тоже редко возвращались вместе. Леонид уходил на встречи с партнерами, чаще всего в каких-нибудь барах, Катю туда не брал. «Рабочие разговоры, котенок, тебе будет скучно». Приезжал он поздно, голодный и пьяный. Открывал сковородки, пытался зацепить вилкой рыбу или котлету. Катя, прикорнувшая в ожидании на диване, вскакивала, усаживала его за стол, начинала греть давно остывший ужин. Но случались и другие вечера. Леонид приходил домой, приносил Кате букеты – огромные, высоченные, в половину ее роста. Они смотрели в кровати старые фильмы, и он засыпал, обняв ее за бедра и положив голову ей на живот. Катя так и сидела не шелохнувшись, боясь его потревожить. Катя была влюблена.

Как-то вечером в пятницу, вернувшись с работы, она застала Леонида дома. Он сидел на кухне трезвый и злой. На Катины расспросы не отвечал, только кивнул ей в сторону спальни:

– Иди. Там коробки. Примерь.

На кровати стояло несколько пакетов. Порой Леонид покупал ей вещи. Это были спонтанные и чаще всего неуместные покупки. Ну зачем Кате сумка по цене недорогого автомобиля, да к тому же броская? Куда ее носить? Но она послушно надевала не подходящую ее гардеробу вещь, а не то Леонид расстраивался, надувал губы, как ребенок, и мог молчать несколько дней. В этот раз комплект был тщательно подобран. Черное закрытое, но, сразу видно, вечернее платье, черные шелковые лодочки с крупными блестящими пряжками и изящный плетеный клатч. Катя примерила обновки и очень себе понравилась.

– Спасибо-спасибо-спасибо! – Она влетела на кухню и порывисто обняла Леонида.

– Подошло? Вот и хорошо. Собирайся. Мы едем на день рождения.

– К кому?

Катя растерялась. Она уже привыкла, что он почти никуда ее с собой не звал, и по этому поводу не расстраивалась – не любила тусовки, светскую болтовню, попытки понравиться чужим людям, подчас совершенно к ней не расположенным. Нет, это все не для нее. Она уж лучше дома посидит с книжкой или кино посмотрит. А вот выйти куда-нибудь вдвоем, конечно, хотелось, но в последнее время это получалось все реже.

– К матери моей, – буркнул Леонид и скрылся в просторной гардеробной.

Хотя они уже год прожили вместе, Катя очень мало что знала о семье Леонида. Родители его большую часть времени проводили в разъездах, изредка позванивая сыну то из Риги, то из Валенсии. И там и там у них были дома.

Для праздника был снят старинный особняк в самом центре Москвы. У двухэтажного, украшенного лепниной и со вкусом отреставрированного дома останавливались роскошные машины, из них выходили люди, знакомые Кате по глянцевым журналам, которые она листала в метро. Леонид выглядел потерянным. Вся его гладкость и лоск сошли, как будто и не бывало. Хватаясь за Катину руку, как за соломинку, он вошел внутрь.

Зою Яковлевну Катя заметила сразу. Высокая, яркая, в длинном алом платье, которое вряд ли бы подошло другой женщине ее возраста, но ее этот наряд украшал. На шее колье из крупных красных камней, в уши вдеты такие же серьги. Они покачивались в такт ее движений и завораживающе мерцали при свете старинной люстры. Катя ничего подобного никогда не видела. Заметив сына, Зоя Яковлевна слегка махнула ему рукой и продолжила разговор со стоявшей рядом парой. Леонид как будто съежился и схватил с подноса у проходившего мимо официанта коктейль. Прошло минут двадцать, прежде чем, обменявшись любезностями еще с несколькими гостями, Зоя Яковлевна подошла к ним.

– Леонид! Доехал-таки? Нашел время поздравить маму? – Она приобняла сына одной рукой и подставила щеку для поцелуя.

– Конечно. С днем рождения. Желаю тебе жить в свое удовольствие. Впрочем, как и всегда. – Леонид сухо чмокнул мать и отхлебнул из бокала.

– Спасибо, мой мальчик. Ты, я смотрю, тоже ни в чем себе не отказываешь? – Она кивнула на почти опустошенный бокал. – А вечер, между прочим, только начинается. Завязывал бы ты, мой дорогой, в подростка играть. Наслышана я о твоих подвигах. На работе не появляешься, из баров не вылезаешь – знаю, докладывают.

– Что-то не то тебе, мамочка, докладывают. Я ж у тебя наисерьезнейший человек. – Леонид вдруг опять стал самими собой, начал балагурить, правда, зло, без присущей ему легкости. – Вот, познакомься: Екатерина, моя будущая жена! – Он схватил Катю за предплечье и подтолкнул к матери.

– М-да… – Зоя Яковлевна едва взглянула на Катю. – Ну что ж, поздравляю. И желаю удачи. Впрочем, уверена, ничем серьезным дело не кончится. Леонид еще ни разу ничего в этой жизни не сделал как следует, – обратилась она уже к Кате и с улыбкой отошла к другим гостям.

В машине оба молчали. Катя пыталась успокоить, разговорить Леонида, но тот только сердито дергал плечом и смотрел в окно.

Весь следующий день Катя мысленно возвращалась на праздник. Лицо Зои Яковлевны было ей очень знакомо. Только вот где она ее видела? Уже под вечер, выходя из офиса, она зацепилась взглядом за фотографии в коридоре. На большом плакате в ряд стояло все правление банка. Зоя Яковлевна была в первом ряду. Одетая, конечно, совсем иначе, не так ярко, как вчера, но все равно эффектно, она широко улыбалась в камеру. Рядом стоял ее муж, председатель правления. Леонид был на него совсем не похож, внешне он получился в мать. У Кати сразу все оказалось на своих местах: и квартира эта роскошная, и весьма условное присутствие Леонида на работе. Ей почему-то стало неприятно. Выходит, все это он заработал не сам. Леонид часто рассказывал про разные проекты, которые он вел параллельно с основной работой. Доля в двух клубах и паре магазинов, как он уверял, приносила существенный доход, не меньше, чем должность в банке, на которую он, по его же словам, устроился сам, пройдя большой конкурс. Чему теперь верить?

Дома они наконец поговорили. Катя приготовилась к тому, что Леонид будет кричать, но тот только очень расстроился.

– Я тебе хотел все рассказать, честно. Да, работа в банке – это чисто номинально. Не хотелось с родителями связываться. Они считают, что мои проекты несерьезные. В целом мне эта работа не мешает, а у них душа спокойна. Кому от этого плохо? Ты прости меня – и за ложь, и за то, что меня дома нет все время. Теперь все будет по-другому. Я семью хочу, настоящую, понимаешь? У меня ведь с родителями ее не было никогда. Сколько себя помню, им всегда было не до меня. Сначала они бизнес строили, я у бабушки рос. Трудно было без родителей и финансово нелегко, но она меня любила. Потом она умерла, я в пятом классе учился. Родители няню наняли. Она от нас быстро ушла. Характер у меня был непростой, но деньги многое решают, и присмотр за мной всегда находился, а дома, настоящего теплого дома, куда хотелось бы возвращаться, не было. Он у меня появился только с тобой. Я хочу, чтоб ты мне сына родила, такого же умного, как ты. Я тебя люблю. Я так счастлив, что тебя нашел. Ты выйдешь за меня?

* * *

Они действительно вскоре поженились. Свадьба была скромной, но, что называется, со вкусом. С Катиной стороны присутствовала только пара сослуживиц из банка, которых она позвала скорее для массовки и еще потому, что очень уж напрашивались, – ни с одной из них Катя не дружила, – и мама: отчим как раз тогда начал сильно болеть, онкология. Мама была рада, что у дочери все устроилось и за нее теперь можно не волноваться, глубоко в их с Леонидом отношения не вникала. Ее мысли были заняты тем, как продлить жизнь дяде Андрею еще хотя бы на несколько лет. Со стороны Леонида было несколько приятелей, Катя была с ними знакома шапочно. Его родители не приехали, опять были не в Москве. В качестве поздравления прислали с водителем корзину цветов и конверт с деньгами.

Через год родился Степка. Маленького и слабого, его сразу с родильного стола забрали в реанимацию. Там он пробыл почти две недели. Лежа одна в палате и истекая обильно пришедшим молоком, которое некуда было девать, Катя гадала, почему все так. Не трепли ей Леонид нервы в беременность пьянками, которые все набирали силу и частоту, и неприходами домой, может, и Степка бы покрепче родился. Но теперь уж какой есть…

Вернувшись из роддома, Катя полностью погрузилась в восстановление сына. Леонид вел себя все свободнее: если приходил домой, то под утро, и падал рядом с ней практически без чувств. Катя теперь особенно ненавидела кислый запах, исходивший от него, – запах алкоголя, сигарет, душных баров и женских духов. Казалось, все это отравляет чистоту, которую она с таким трудом наводила в доме: Степка много плакал и совершенно ничего не давал делать. Катя с сыном переехала в дальнюю гостевую спальню. Леонид не обратил на это особого внимания. Они оба старались как можно меньше пересекаться в большом пространстве квартиры. Если Леонид, собираясь на очередную вечернюю тусовку, все же встречался в коридоре с женой, то обычно устраивал скандал, прицепившись к какой-нибудь мелочи. Причиной для ссоры могло стать что угодно: плохо помытый пол, разбитая чашка, раскричавшийся сын…

– Все на мне! Чем ты тут вообще целыми днями занимаешься?! Мне выдохнуть некогда! Встреча на встрече, чтоб денег в дом заработать, а ты ребенка успокоить не можешь?! Что ты за мать такая? Может, зря я тебе своего сына доверяю, а? Да с твоей работой кто угодно справится! Не хочешь ничего делать? Устала, говоришь? Так в чем проблема? Собирайся и чеши отсюда! А ребенка оставь! Найму завтра женщину нормальную, не криворукую, как некоторые, она все сделает и мозг мне выедать своими «устала» не будет!

Катя молчала. Не потому что она боялась или ей нечего было сказать, нет. Она действительно устала от Степкиного рева, от постоянного недосыпа, устала от одиночества, которое сполна ощутила только сейчас, оказавшись запертой один на один в квартире с маленьким крикуном. Раньше Катя любила быть одна, а сейчас ей невыносимо хотелось видеть рядом кого-нибудь взрослого, умного, с кем можно посоветоваться. А еще катастрофически не хватало денег. Леонид домой ничего не приносил и не покупал. Она жила на деньги от сдачи бабушкиной квартиры и на декретные, радуясь, что не бросила работу, хотя Леонид уговаривал.

Катя давно уже ничего не испытывала к мужу, нужно было расставаться и разъезжаться – она это понимала, но копила силы для решающего рывка. «Вот подрастет Степка немного, окрепнет, его в ясли, сама на работу и бегом отсюда», – думала Катя, купая перед сном маленького сына. Вечером было хорошее время, спокойное. Леонида не было дома, Степку немного отпускали колики, и он подолгу смотрел на Катю – серьезно, сосредоточенно – и иногда улыбался. Нечасто, словно в подарок, но в эти моменты Катино одиночество, безжалостно давившее ей на грудь, отпускало, как будто жалея.

Как-то, вернувшись с ребенком с прогулки, Катя застала мужа дома – осунувшегося, взволнованного и трезвого. Холодильник был забит продуктами. Манго, арбуз (в феврале!), шоколадный торт, копченый окорок. Ничего из этого Катя есть не могла – кормила Степку грудью и по совету педиатра из-за колик у сына держала стогую диету. Вздохнув, она пристроила на дверце холодильника принесенный из магазина кефир и выжидающе повернулась к Леониду.

– Как Степка? У вас все в порядке? Ничего не нужно? – Леонид старался улыбаться и смотрел участливо.

Катя ответила как можно благожелательнее и спокойнее. В конце концов, это и его сын, и как бы там ни было, она хотела, чтобы у ребенка оставался отец, которого никогда не было у нее самой.

– У Степки зубки режутся, сразу два. И животик все еще болит, хотя педиатр сказала, что к полугоду колики обычно у всех проходят. На массаж ходим в поликлинику, но мне там массажист не очень нравится, и Степке, кажется, тоже. Плачет весь сеанс. Поменять бы. Что думаешь?

– Да. Ты, безусловно, права. И поликлинику эту тоже нужно поменять, выбери частную клинику. Сейчас их открылось предостаточно. Деньги дам. – Леонид вышел из кухни и вернулся с пачкой крупных купюр.

– Это вам. На поликлинику и на первое время хватит, потом еще дам. Ты прости меня, я вел себя отвратительно в последнее время. Честное слово, самому от себя противно. А ты, ты такая хорошая… – По щекам Леонида потекли слезы.

Катя не знала, что делать, она еще ни разу не видела его плачущим.

– Ну что ты, успокойся. Просто так бывает. Мы оба ошиблись, тут не ты один виноват. Зато у нас теперь Степка. Он чудесный. А когда он улыбается, просто жить хочется. Тебе нужно попробовать побыть с ним. Тебе легче станет, вот увидишь.

Катя погладила Леонида по голове. Он перехватил ее руку и прижал к губам.

– Катюша, милая… Сейчас такой период, тяжело… Очень тяжело… Меньше всего на свете я хочу, чтоб тебя и сына все это затронуло…

– Что такое? Что-то на работе?

Катя присела рядом с мужем. Из новостей и от изредка звонивших приятельниц с работы она знала, что в банковской сфере происходят большие перемены. Один за другим объявляли себя банкротами крупнейшие банки. На дверях филиалов опускали плотные жалюзи и вешали табличку «Закрыто». Люди в один день теряли все вложенные накопления. Неужели дошла очередь и до них? Леонид перехватил ее взгляд и мрачно кивнул:

– Да, милая, да, ты умная девочка, сама все поняла. Я не виноват, честное слово, это все родители! Они меня втянули, а сейчас я не представляю, что мне делать! Как вас уберечь? – Он немного помолчал, налил себе стакан воды, но, так и не отпив ни глотка, вылил воду в раковину, помыл стакан и поставил на место. – Мне сейчас нужно будет уехать. Ненадолго. Я постараюсь вернуться как можно скорее, но пока… Тебе нужно быть аккуратной. Вкладчики… Ты же понимаешь, мы не можем сейчас вернуть все деньги им! Нет, со временем все выплатим, обязательно, но не в один день! Деньги не лежат без дела, все в обороте. Родители правы, сейчас все не вытащить! Но до этого никому нет дела! Никто не хочет нас понять. Не сегодня завтра в банке начнутся «маски-шоу»! И если придет ОМОН, то чья голова полетит первой?! Родители меня элементарно подставили!

Катя сидела не в силах вымолвить ни слова. Леонид продолжал:

– Как хорошо, что ты не стала брать мою фамилию! Хотя бы имя твое будет незапятнанным. Катя, девочка моя, нам нужно развестись. Сейчас, срочно, пока я не уехал. Это мой способ тебя защитить. Не хочу, чтобы к тебе у кого-нибудь были претензии, ведь ты ни в чем не виновата.

– Когда ты уезжаешь? – Катя была шокирована внезапно свалившимися на нее новостями. Да, она устала от загулов Леонида и не знала, будут ли они вместе дальше, но оставаться совсем одной ей сейчас было страшно.

– Не знаю, котенок, родители решают этот вопрос. От меня сейчас уже ничего не зависит.

– Но развод… Это же дело не одного дня, понимаешь? У нас же сын.

Леонид просветлел лицом.

– Вот это как раз вопрос решаемый! – Он взял с подоконника папку и положил перед женой. – Просто подпиши. Вот тут и тут. Остальное уже не твоя забота. Я все сделаю. Я же понимаю: не хватало тебе еще в загс таскаться! А Степку куда?

Катя в нерешительности открыла папку. Она не привыкла подписывать документы не читая.

– Тут все в порядке, я проверил. – Леонид подал ей ручку. В этот момент заплакал Степка, и Катя вскочила со стула. Леонид преградил ей путь. – Подпиши и беги. Я тороплюсь, правда.

Катя поджала губы, поставила два росчерка и выбежала к сыну. Подхватив Степку на руки, она быстро подняла футболку и приложила малыша к груди. Тот благодарно захлюпал и прикрыл глазки. Катя любовалась его ресницами. Такими длинными, что они немного запутывались на концах. Сын, ее мальчик, остается с нею, а Леонид пусть катится куда хочет. Только полный дурак может сбежать и оставить такого чудесного ребенка.

Катя думала, что не будет сильно переживать по поводу неожиданного и стремительного развода, но когда на следующий день она вернулась со Степой с прогулки и не обнаружила ни мужа, ни его вещей, на душе стало невыносимо тоскливо. Леонид вынес все свое, и ему однозначно помогали. Один он ни за что бы за пару часов не собрал свою одежду. В пустой гардеробной, которая теперь казалась просто огромной, висели белые пустые вешалки. «Как скелеты…» – подумала Катя. На тумбочке валялся скомканный свитер с оленями. Катя подарила его Леониду на их первый совместный Новый год. «Бросил, и меня бросил, как этот свитер», – крутилось в голове. Слез не было, только жгло где-то в середине груди.

Три месяца они со Степкой прожили почти спокойно. Сын рос, Катя наняла ему нового массажиста, который приходил на дом, ловко крутил мальчика и качал на большом надувном мяче. Степке этот массажист нравился, он встречал его спокойной и чуть отрешенной улыбкой. Молодой парень по имени Вася, студент последнего курса медицинского, в изумлении разводил огромными руками:

– Нет, ну каков малец! Не успел родиться, а уже мужичок, серьезный такой. Степка, ты чего не смеешься, а? Ну-ка! – И он лишь слегка подбрасывал малыша, но тот сразу куксился и хныкал, всем видом показывая, что подобных вольностей не потерпит.

Массаж шел Степке на пользу. Он сел, потом довольно быстро научился ползать, почти догнав в развитии сверстников, от которых раньше значительно отставал. Наконец отпустили мучительные колики, и Степка все чаще стал с увлечением играть сам. Мог часами сидеть в манеже и разбирать книжки с толстыми прорезиненными листами, которые без удержу скупала ему в детских магазинах Катя. По вечерам, закончив все свои нехитрые дела, они сидели вдвоем на широком диване: Катя спокойно могла почитать что-то свое, Степка возился рядом, тихо перебирая страницы сказок или машинки. Она была почти счастлива и, периодически заглядывая на мамские форумы, только удивлялась: и чего все жалуются на малышей такого возраста? Девочки на интернет-страничках сетовали, что малыши все время куда-то лезут, что-то переворачивают и совершенно не дают ничего делать дома, перетягивая на себя внимание от мытья посуды или работы за компьютером.

– Как же мне повезло, что ты у меня такой спокойный и рассудительный растешь! Понимаешь, что мамочке нужно и дела поделать, – разговаривала она с сыном, протирая пыль. – Настоящий мужчина ты у меня, помощник мамин.

Изредка в гости заезжала мама, сама Катя со Степкой к ней не ездила: дядя Андрей был уже совсем плохой. Его выписали домой со словами «Готовьтесь, скоро», но мама не жаловалась, не сдавалась, не плакала, а действительно радовалась каждому дню, который им удавалось протянуть вдвоем. Узнав, что Леонид уехал, она только рукой махнула: «К лучшему, дочка. Не твой это человек», – и тут же свернула разговор к обсуждению болезни дяди Андрея. Все ночи она просиживала в интернете, пытаясь найти какой-нибудь альтернативный способ лечения. Поила его то отваром трав, купленным у какой-то знахарки за бешеные деньги, то маслом с водкой, про которые тоже где-то вычитала. Непонятно, что помогало, народные средства или лекарства, выписанные врачом, но дядя Андрей цеплялся за жизнь и сдаваться без боя не собирался. Степка, видевший бабушку редко, совсем отказывался ее принимать и кричал, стоило ей появиться в дверях.

– Он еще маленький, это возраст такой, – извиняющимся тоном говорила Катя, подхватывая ребенка на руки.

– Да-да, я понимаю. – Ольга Борисовна старалась побыстрее выпить свой чай и уехать назад, туда, где ей были рады и где в ней по-настоящему нуждались.

* * *

Утром Катя наконец не без усилий накормила Степку, усадила его с пазлами и стала мыть посуду. В дверь позвонили. Катя нажала на кнопку видеодомофона. На экране отобразились двое незнакомых мужчин.

– Вы к кому? – спросила она по громкой связи.

– Добрый день, мы представляем интересы нашего клиента, нового владельца данной квартиры. Мы не будем сейчас требовать от вас открыть дверь, но вы должны освободить квартиру в течение недели. Документы мы положили в ваш почтовый ящик.

Не дожидаясь ответа, мужчины развернулись и двинулись в сторону лифта. Катя засекла десять минут с того момента, как они покинули площадку, потом взяла сына на руки и спустилась вниз. В почтовом ящике лежала тонкая папка. Из документов следовало, что родители Леонида продали квартиру какой-то женщине и, находясь тут, Катя нарушает закон. Прав на жилплощадь она действительно не имела, но совсем не думала об этом. Ей и в голову не приходило, что Леонид может выгнать ее с сыном из дома. Он не святой, Катя это знала. Леонид был слабым человеком и, возможно, трусом. Но подлецом?

Кате, к счастью, было куда идти: позвонила жильцам бабушкиной квартиры, извинилась тысячу раз и попросила съехать в самое ближайшее время. Люди попались понимающие, пообещали выселиться быстро, но без оплаты последнего месяца. Катя со вздохом согласилась: деньги были очень нужны, но что поделать.

Вечером на домашний номер позвонил Леонид. Он был пьян, поначалу просил прощения, но в результате свел разговор к нападкам и упрекам:

– Ты сама виновата! Надо было с матерью моей общаться, поласковее быть, звонить почаще, фото присылать. А ты? Гордая, видите ли… Если бы мама была уверена, что это ее внук, ни за что бы квартиру не продала, а так… Говорит, что Степка не мой, что ты меня, дурака, специально развела, на деньги позарилась. Ты мне правду скажи, мой он?!

Катя не знала, что сказать, она и не предполагала, что про нее могут подумать нечто подобное.

– Ага… Молчишь. Значит, права была мама. А я не верил, деньгами хотел помочь. Хочешь денег для Степки? Тест давай делать! Я нагулянного ребенка содержать не обязан. То-то я и думал, что что-то не так. Возьму его на руки, а он орет. Отца бы признал! – Леонид пьяно икнул в трубку.

Катя хотела объяснить, что Степка плохо реагирует на чужих, что с малышами так бывает. Леонида он практически не видел – когда бы успел начать воспринимать его как близкого человека? Не говоря уже о том, чтобы полюбить. Хотелось рассказать, что она побоялась навязываться его матери, которую, казалось, и собственный сын не интересовал, что говорить о внуке. Но она не нашла в себе силы выдавить ни слова. Катя нажала отбой и пошла паковать вещи. На завтра она вызвала грузовое такси, ей хотелось уехать как можно раньше, пока эти странные, страшные мужчины, представители новой покупательницы, не заявились снова.

Бабушкина квартира была в разы меньше квартиры Леонида, но Катя почувствовала себя тут значительно лучше. Старый продавленный диван с вязанным бабушкой пледом на подлокотнике, большие красные чашки в белый горох на полке в кухне (из шести осталось две, одна еще и щербатая), черный телефонный аппарат на стене, давно отключенный за ненадобностью, но так и не покинувший свой многолетний пост, – все это было ее настоящим домом.

Степке скоро должно было исполнится два года. С небольшим опозданием, но вполне укладываясь в принятые педиатрами нормы, он сначала пошел, смешно переваливаясь с боку на бок, а потом и побежал от Кати по квартире, со смехом прячась за шторы. Катя с самым серьезным видом ходила по дому, стараясь не смотреть в сторону стоявшего за прозрачной занавеской сына, и приговаривала:

– И где это тут мой хороший мальчик, где мой Степушка? Ой, не вижу – не вижу!

Сын вылетал из укрытия и утыкался Кате в ноги, показывая, что вот он, нашелся! Он улыбался, но молчал.

Финансово жилось совсем не просто. У Кати была небольшая заначка, а еще она потихоньку распродала ненужные дорогие подарки Леонида. Больше всего дали за часы. Перламутровый циферблат с логотипом известной фирмы на золотом браслете. Совершенно неожиданный и запоздалый подарок на рождение сына. Катя их так ни разу и не надела, поэтому крайне удачно продала часы вместе с коробкой. На эти деньги они со Степкой жили полгода. Туда же, в скупку, Катя отнесла свое обручальное кольцо, несколько сумок и даже туфли. Однако она понимала, что вырученного надолго не хватит. Нужно было искать работу, а для этого Степке требовался садик.

Катя оттягивала момент как могла. Степка рос диким, нелюдимым, к тому же не говорил. Когда-никогда мог протянуть «м-а-а-а», но чаще добивался желаемого криком. Катя знала Степку и почти всегда угадывала, что ему нужно: попить, или печенье, или что-нибудь еще. Если быстро угадать не получалось, Степка вопил. Катя не знала, что с ним, раньше у нее не было опыта общения с маленькими детьми, но она понимала: что-то идет не так. Степка стал отвратительно есть, с каждой неделей сокращая список употребляемых продуктов. Никаких предпосылок к этому она не замечала, но из рациона по очереди исчезли супы, потом рыба, потом мясо. Еще вчера любимый борщ летел со стола, и сын заливался злыми слезами. Катя читала про кризис двух лет, про кризис трех лет, пыталась распознать в сыне признаки их проявления. Она то уговаривала, то вела себя строже. Ничего не помогало. Ей хотелось с кем-нибудь обсудить свои сложности, но с кем? Приятельницы с бывшей работы, хорошие в общем-то девчонки, переключились на собственную жизнь. По первости, когда банк развалился, а Леонид уехал, они еще позванивали, предлагая помощь, но Катя тогда не хотела общаться. Ей было отвратительно то, что ее жалеют. И скоро телефон замолчал.

Завести дружбу на детской площадке, как это делали другие мамочки, у Кати совсем не выходило. Степка к людям относился недоверчиво, очень избирательно, и если у взрослого еще был шанс завоевать его расположение, то детей он на дух не переносил. Полбеды, когда другие малыши просто подходили пообщаться, куда хуже – если тянулись к какой-либо Степиной вещи. Он не хотел делиться ничем! Среди одинаковых китайских пластиковых совочков в песочнице он безошибочно находил свой, а когда кто-то брал его формочку, сразу кричал. И не так, как другие дети, в его крике слышались отчаяние и угроза. Если после этого ребенок не бросал игрушку, Степка шел в атаку. Катя на площадке не болтала расслабленно с другими мамочками, пытавшимися в кругу подруг по несчастью спастись от декретного социального одиночества, не залипала на роликах в телефоне в попытке разгрузить мозги. Она, как коршун, нависала над Степкой, готовая в любой момент перехватить его и не допустить драки. В большинстве случаев получалось. Правда, обычно тут же, отделившись от стайки приятельниц, подлетала мама оппонента и, наверное, начитавшись советов детских психологов, пробовала выступить парламентером.

– Ну что ты так расстроился? Он поиграет и отдаст. Правда, Ванечка (Леночка, Мишенька, Костенька)? Хочешь, возьми наши игрушки? Давайте меняться. Вот, у нас тоже совочек есть и машинки. Бери что хочешь, и будете вместе играть. Вместе же веселее! – И она совала Степке игрушки.

Чужие вещи Степка брать не хотел так же категорически, как делиться своими. Мама Ванечки (Леночки, Мишеньки, Костеньки) со вздохом отбирала у своего малыша совочек и возвращала хозяину. Тот немного успокаивался, но продолжал всхлипывать. Катя одной рукой лихорадочно собирала в пакет Степкины игрушки, второй придерживая сына. Степка мог не до конца простить обиду и повторно пойти в бой. Катя торопилась запихнуть его в коляску и убежать домой. В коляске сразу давала баранку, иначе садиться туда он отказывался, как, впрочем, и ходить пешком. Катя, не поднимая глаз, катила по парку довольно крупного для своих трех лет Степку. По дороге обязательно какая-нибудь девочка, шедшая с мамой за ручку, спрашивала, показывая на Степку пальчиком:

– Мама, а почему мальчик в коляске? Он что, больной?

Мама девочки краснела и дергала дочку за руку:

– Такое не спрашивают. Пойдем скорее.

Катя старалась быстрее скрыться из виду. Как бы ни ругала она себя, ей и самой стал приходить в голову этот вопрос: Степка здоров? Еще больше, чем улаживать стычки в песочнице, Катя не любила объяснять кому-либо, почему Степка молчит.

– Как тебя зовут, мальчик? – спрашивали дети на площадке, спрашивали их мамы, папы, бабушки и дедушки.

– Давай играть? Как будто бы ты папа. И я поеду с горки, а ты меня поймаешь, – предлагала девочка, по виду чуть старше сына.

Степка никак не реагировал, обходил ее, как пенек или лавочку, и шел дальше.

– Вы еще не говорите, да? – Мама девочки была тут как тут, за спиной.

– Плохо. – Катя отвечала односложно, взгляда от сына не отводила.

– Ой, да заговорит, куда он денется. Вот у моей подружки сестра, так у ее мужа первый сын тоже долго не говорил. Лет до пяти молчал, а потом как заговорил – не заткнуть было. Сейчас в МГУ учится. Мальчики – они такие, поздние. – Чужая мама смотрела на Катю сочувственно.

Такие истории ей рассказывали многократно. Менялись имена, менялись названия покоренных долго молчавшими гениями вузов, но суть была одна: так бывает, подождите, и это пройдет. Катя нервничала все больше, но и правда ждала.

* * *

Тихо, во сне, пережив все возможные установленные врачами сроки, ушел из жизни дядя Андрей. Катя на похороны не ездила – не с кем было оставить Степку, а брать его с собой на кладбище она побоялась. Приехала в мамину квартиру, готовила поминки, посадив сына за мультики. Народу собралось немного, человек двенадцать: пара подруг Ольги Борисовны, несколько друзей дяди Андрея по автопарку. Он был из Мурманска, там и прожил большую часть жизни. Познакомился с мамой случайно: ехал из отпуска, который, как многие северяне, проводил на юге, в Краснодарском крае, и пару дней на обратном пути оставил на то, чтобы пробежаться в Москве по магазинам. В Мурманске у него была дочь Полина от первого брака – раннего, поспешного и быстро распавшегося. Отношения с дочерью, несмотря на то что вместе они не жили, а Полина уже вступила в переходный возраст, у него были замечательные. Дядя Андрей хотел привезти ей подарки и с непривычки потерялся в метро. Спрашивать дорогу не позволяла гордость, и он долго в задумчивости стоял перед схемой, пока не услышал сзади деликатное покашливание. Ольга Борисовна должна была встретиться с подругой в вестибюле станции «Охотный Ряд», но у той что-то случилось, и она не приехала. Пока высматривала подругу в толпе, заметила у карты метро мужчину. Определенно не москвич, одет аккуратно, хотя и немного старомодно, седоватый. Разглядывая изображение, он близоруко щурился. «Заблудился», – догадалась Ольга Борисовна и решила помочь.

Полина на похороны прилететь не смогла. Почти сразу после того, как отец обосновался в Москве, она, несмотря на сомнения матери, переехала в Бельгию. Год готовилась к поступлению в университет, жила в общежитии, подрабатывала официанткой и, пусть не с первой попытки, все-таки поступила. Отец всегда подбрасывал ей денег – сколько мог. А потом Полина, умница, отлично окончила университет, вышла замуж за однокурсника и устроилась в крупную аудиторскую фирму, где вполне успешно работала. Отца во время болезни регулярно навещала, хотя у нее самой уже была дочь. Когда дядя Андрей умер, Полина вот-вот должна была родить второго ребенка. Ольга Борисовна все время была с ней на связи. Вернувшись с похорон и скинув в коридоре ботинки, она закрылась в комнате и позвонила Полине. Подробно рассказала, как прошла церемония прощания, старалась не плакать, крепилась и даже утешала Полину.

– Ну что ты, девочка моя, куда тебе лететь? Андрей бы не позволил, он бы не хотел. И плакать прекрати, тебе это сейчас вредно, слышишь меня? Вот родишь, и прилетите, все вместе прилетите. Сходим на могилку. А сейчас не плачь, не надо. И не волнуйся, все достойно сделали, место такое хорошее. Клен рядом… Будут осенью листочки опадать и укрывать… укрывать моего Андрюшеньку. – Ольга Борисовна все же не сдержалась и заплакала, после чего, видимо, уже Полина стала ее успокаивать. Ольга Борисовна слушала, всхлипывая и кивая в трубку.

Катя ходила туда-сюда по коридору с тарелками в руках, подавая и убирая за гостями. Она любила дядю Андрея, но испытывала ли она после его смерти вроде как положенную боль утраты? Настоящее горе испытывали те, кто имел, что ли, право на это чувство, – дочь, жена. А Катя? Она с дядей Андреем в последнее время виделась совсем редко, но все же заезжала со Степкой, когда ему было не совсем плохо. Дядя Андрей, полуприкрыв глаза, лежал на подушках, которые мать то и дело поправляла, а Степка сидел рядом с ним на ковре и катал машинки. Степке нравилось там находиться. Дяде Андрею нужен был покой, а Степка больше всего на свете любил, когда его не трогали. Катя из дверного проема смотрела на их объединяющее одиночество и была благодарна. А сейчас она не тосковала, но скучала. Скучала, как по человеку, который уехал навсегда и больше не вернется. Горе не захлестывало ее, за что ей было немного стыдно. Катя видела, какие страдания переносил дядя Андрей в последние годы. Уже не помогали и без того скупо выписанные ведущим врачом уколы обезболивающего. Но он держался, перебираясь, переползая из одного дня в другой ради своей Ольги.

– Катенька, – сказал он однажды, – я ведь давно уже ничего не хочу. Только б это все закончилось побыстрее, и все. Но Оля – она так борется, цепляется, мне стыдно сдаваться. И одну ее оставлять страшно, понимаешь? Она сейчас живет этой надеждой, тем, что вытащит меня. А что будет потом? Ведь ей труднее, страшнее оставаться тут, чем мне уходить. Я бы вот без нее остаться не смог, дышать бы без нее не смог, вот и тяну лямку. Из последних сил тяну, веришь? Ох, Катенька, Катенька… – Дядя Андрей с трудом перевернулся с бока на спину. – Я перед тобой виноват, конечно. Про все мы с Оленькой забыли в своем счастье. Про все и про всех. А не должны были. Знаю, как много на тебя свалилось, но ты не оставляй ее тут одну, я прошу.

На поминках Катя сидела на углу стола, на табуретке, поближе к двери, чтобы слышать Степку. Сын смотрел телевизор в бывшей комнате отчима. Она вяло выпила рюмку водки – терпеть ее не могла. Так вышло, что только на поминках и приходилось ее пить. Водка прочно ассоциировалась с горем. Ковыряя винегрет, Катя силилась не уронить голову в тарелку: встали рано, Степка ночью опять просыпался и кричал, успокоился только к четырем утра, а Катя так и не заснула.

– Пойдем за стол, малой, – услышала она доносившуюся из комнаты отчима невнятную женскую речь. – Мать старалась, готовила, накрывала. Андрюша же тебе дед был. Надо посидеть за помин души.

Катя встрепенулась, прислушиваясь, и тут раздался Степкин крик и возглас: «Ну, малой, ты чего орешь?!» Она кинулась в комнату. Рядом с сыном стояла согнувшись изрядно выпившая знакомая дяди Андрея, кажется диспетчер из таксопарка. Она держала мальчика за плечи, пытаясь поставить на ноги. Степка изворачивался, кричал, как будто обожженный, и бил ногами по полу. В тот момент, когда влетела Катя, тетка ослабила хватку, мальчик упал на пол и закричал еще громче. Катя подхватила сына и поволокла из комнаты.

– Совсем он психованный у тебя! Воспитывать детей надо! – выкрикнула диспетчерша ей вслед.

Катю трясло. Едва сдерживаясь, она извинилась перед мамой и гостями. В прихожей первым делом вытащила из сумки чупа-чупс. Ничего хорошего в подкупе ребенка вредными сладостями не было, но Степка замолчал. Она вызвала такси, запихнула сына в комбинезон и, усадив к себе на колени, стала натягивать ему на ноги ботиночки. В коридоре было тихо, слышались отголоски застольного разговора. Уже немного протрезвевшая диспетчерша утешала маму:

– Эх, Оленька, совсем ты одна осталась. Даже дочь вон бросила и побежала, чуть ребенок захныкал. А чего он разревелся-то? Я ж ничего ему не сделала! Я вообще как лучше хотела. Это все от распустительства. Построже надо быть. Что поделаешь, такая уж наша доля…

Мама что-то негромко отвечала собеседнице, но Катя не стала дальше слушать, взяла сына на руки и вышла в подъезд, нарочно громко хлопнув дверью. Было жалко маму, было жалко Степку, но, к стыду своему, больше всего было жалко себя.

* * *

Позвонили из садика: наконец подошла Катина очередь – Степку брали. Через неделю заведующая ждала их с медицинской картой у себя в кабинете. Все складывалось как нельзя лучше. За несколько дней до этого, просматривая в очередной раз вакансии на популярном сайте по поиску работы, Катя наткнулась на предложение, которое ее заинтересовало: банку срочно требовался операционист. Зарплата небольшая, и со своим красным дипломом и неплохой квалификацией она могла бы рассчитывать на что-нибудь получше, зато в остальном условия подходили идеально. Банк был рядом с домом и всего в двух кварталах от садика. Катя попросила маму приехать, оставила Степку разбирать книжки под ее присмотром и побежала на собеседование.

Катю колотило от страха. Ей казалось, что в декрете она позабыла все и не сможет ответить ни на один вопрос. Но начальница отделения, худая невысокая женщина с широкой улыбкой на пол-лица, была очень благожелательна. Глядя на то, как по-доброму, по-человечески, непривычно для Кати настроена к ней будущая начальница, расслабилась и достойно выдержала собеседование. Сотрудница, на чье место брали Катю, в ближайшее время уходила в декрет и была согласна на уступки: поработать полдня после обеда, чтобы Катя смогла взять только первую смену и помочь Степке привыкнуть к садику. Со своей сменщицей и по совместительству наставницей Катя разговорилась на выходе из банка. Анечка, вся наливная и такая круглая со всех сторон, что и не скажешь сразу, что беременна, была веселой болтушкой.

– А мне чего? Могу и во вторую поработать сей-час. Мне только лучше, отосплюсь, а вечером со старшими уроки пусть муж и свекровь делают. – Она погладила свой расползшийся в бока живот.

– Ты не бойся, что на декретное место идешь. Я не вернусь уж, наверное. Куда с тремя-то? Нет, пора дома осесть. Да и муж давно просит. Так что работай на здоровье, – хохотнула она.

Домой Катя вернулась воодушевленная и на следующий же день, собрав перекус, повела Степку в поликлинику. Больше всего она боялась невролога, но одновременно ждала этой встречи как возможности что-то прояснить, чем-то помочь Степе. К неврологу они и попали первому. Пожилая врач писала что-то в карте и едва взглянула на Степку поверх очков. Тот вел себя идеально. Катя подготовилась: купила вчера в «Союзпечати» запас дешевых резиновых жуков, несколько машинок, журналы и цветные карандаши. Если выдавать по очереди перед каждым врачом, вполне можно продержаться. Еще Катя знала, что многое зависит от ее собственного настроя. Когда она была спокойна, на позитиве, Степа, словно считывая мамино состояние, тоже довольно долго вел себя благопристойно, а если и шумел, то вернуть его в чувство Кате было проще. К сожалению, справиться с самой собой Кате подчас было сложнее, чем со Степой. Когда он кричал, кричал, кричал, требовал, падал на землю, отбивался, терпение у Кати заканчивалось вместе с жалостью, и от этого она была в ужасе.

Однажды, гуляя с сыном, она проходила мимо большого храма, совсем недавно очень быстро построенного в их районе у входа в лесопарк. Катя захотела зайти посмотреть. Степка как раз заснул, что днем бывало крайне редко. Храм был оборудован пандусом, приятная женщина в платке придержала дверь, и Катя с коляской заехала внутрь. Шла служба, батюшка что-то читал нараспев. Катя не понимала ни слова. Степка спал, в церкви успокаивающе пахло оплавляющимися свечами и чем-то еще. Катя обошла храм, купила свечку и, потоптавшись в нерешительности у входа, обратилась к стоявшей рядом старушке:

– Скажите, пожалуйста, а куда можно свечку поставить?

Бабушка причмокнула губами.

– Это смотря чего просить хочешь.

– Я? Я бы хотела терпения попросить… Не хватает мне его. И жалости. Ее тоже не хватает. Одна усталость.

– Да ты что, такое не просят! Здоровья надо просить. Неужто тебе здоровья не надо? – И бабушка громким шепотом, отчего из ее наполовину беззубого рта на Катин рукав полетели мелкие брызги, стала рассказывать про святых.

Степка зашевелился в коляске. Предугадав, что будет, если сын проснется в незнакомом и таком необычном месте, Катя наскоро поблагодарила словоохотливую бабулю, быстро зажгла свечку, поставила ее к ближайшей показавшейся симпатичной иконе и покатила коляску к выходу. На иконе Мария держала на руках младенца Иисуса. Попросить терпения Катя не успела.

Но в тот день в поликлинике у Кати его было с избытком. Впереди маячили работа, садик, а главное, свобода. Несколько часов в день можно было ни за кого не волноваться, ни за кого не отвечать, не предугадывать ничьи желания, а просто делать свое дело, общаться со взрослыми людьми, слушать чужие голоса, смотреть, во что одеты клиентки и какие на них сережки, возможно даже, обсудить все это за кофе с милой беременной Анечкой. Кате было стыдно за свои желания, и она очень надеялась, что все сложится хорошо. Когда невролог перешла к тестам, Степка с совершенно ангельским видом на удивление безропотно показал доктору по очереди жирафа, кита и слона, потом красный и синий цвет и даже позволил, сидя у Кати на руках, постучать ему по коленке маленьким серебристым молоточком.

– Жалобы какие, мамочка? – Невролог вновь вернулась за стол и взяла в руки Степину карту.

– Он молчит, совсем ничего говорить не хочет, хотя все понимает, я это точно знаю. И еще кричит. Если что не так, не по-его, сразу в крик. Я очень устала, если честно, – зачем-то добавила Катя.

– Ну что же вы хотели, это же ребенок! Кричать для него – норма. Вы же не думали, когда ребенка заводили, что его можно будет на полку поставить и забыть. Он своего требует, – сердито произнесла докторша, но потом, подняв глаза на Катю, смягчилась. – Одна растишь, что ли? Отец-то где?

– Одна, без отца мы. Он уехал далеко… И навсегда. – Катя уже еле сдерживалась, чтоб не раскричаться на эту залезшую не в свое дело женщину. Терпение ее улетучивалось. Но, увидев, как заерзал и задергался Степка, она взяла себя в руки.

– Так я вам напишу ЗРР и ЗПР. Заниматься, конечно, надо, ну да ничего, пройдет. Разговорится твой молчун, в саду, знаешь, как это быстро! Они за шустрыми сверстниками ой как тянутся. Это он еще у тебя молчит, потому что один. Был бы старший брат или сестренка, так уже болтал бы. Не переживай. Через год будешь жаловаться, что ни минуты тишины у тебя от его трескотни. – Женщина протянула Кате медкарту с печатью.

В коридоре, выдав Степке планшет с мультиками, который она разрешала только в самых крайних случаях, Катя полезла в интернет искать расшифровку загадочных ЗРР и ЗПР. Оказалось, «задержка речевого развития» и «задержка психологического развития». В рекомендациях значились занятия в бассейне, занятия с логопедом и витаминные капельки. Неприятно, но в целом ничего страшного интернет по этому поводу не говорил. Вполне возможно, при должных усилиях к школе можно перерасти и забыть. Катя вздохнула с облегчением. Да, диагноз, но она, просиживая ночи на форумах, как будто находила у Степки симптомы заболевания пострашнее и сейчас была рада, что ее подозрения не оправдались. Зачем только пугала себя час за часом, вместо того чтобы спать, выискивая сходство со своими сложностями в откровениях мам серьезно больных детей?

Остальных врачей прошли без проблем. Катя, воспрянув духом, летала из кабинета в кабинет, и Степка вел себя отлично. Не дал только посмотреть себе зубы, но молодая стоматолог подмигнула Кате и вывела в карте, что жалоб у Степы нет.

* * *

Сентябрь был теплый, природа словно решила выдать людям компенсацию за дождливое, слякотное лето. Катя со Степой шли домой через парк. Несмотря на хорошую погоду, народу почти не было – все уже вернулись на работу и в школу из отпусков и с каникул. Катя купила в палатке орешки, и они со Степкой, приложив ладони к стволу дерева, стояли, замерев, стараясь не шелохнуться, и ждали, пока рыжая, накопившая жирок к зиме белка не спустится к ним прямо на руки. Белка лапками быстро хватала ядрышко фундука, сбегала по стволу вниз, прятала его на земле в листьях и возвращалась к своим кормильцам. Степка не мог отвести от зверька глаз. Катя смотрела на сына, на его полупрозрачные веснушки, на русые волосы, на ярком осеннем солнце отдававшие в рыжину, на голубые жилки вен, проступавшие сквозь тонкую кожу рук. Он был в этот момент таким восторженным и таким трогательным, ее тихий мальчик, молчаливый сказочный лесной эльфик, нежный и беззащитный. В носу у Кати защипало. И куда я его отдаю? Садик этот… Вдруг его там обидят, да попросту не поймут? Она шмыгнула носом. Степка обернулся, поднял голову, прищурился от солнца и обнял ее за колени, стискивая изо всех сил.

Через неделю они стали деловыми людьми. Катя, как и советовала ей заведующая, привела Степку утром пораньше, чтобы он с воспитательницей изучил группу, пока не пришли остальные ребята. До сада дошли спокойно. В группе Галина Гавриловна, крупная, броско накрашенная воспитательница в возрасте, разрешила Степе выбрать шкафчик и помогла переобуть сандалики. Степка любовно погладил новую обувь: Катя купила с его любимыми гоночными машинками. Она была рада – похоже, все шло неплохо. Галина Гавриловна наклонилась к Степе:

– Любишь машинки? А у нас их знаешь, сколько в группе! У-у-у… целая куча! – Галина Гавриловна раскинула руки, чтоб продемонстрировать объемы обещанного игрушечного автопарка. – Пойдем скорее смотреть?

Степка радостно закивал. Воспитательница взяла его за руку и повела в группу. Через несколько минут он уже сидел на ярком ковре с изображением дорог и улиц и катал по ним выданные Галиной Гавриловной машинки. Катя расстегнула куртку, достала из сумки книжку и села на низенькую лавочку. Из группы выглянула воспитательница:

– А вы чего тут? Идите работайте спокойно, все у нас в порядке будет! Сидит играет ребенок, не волнуйтесь ни о чем.

– Ой, нет, мне спокойнее тут побыть. Вдруг он испугается? Маленький совсем еще и в первый раз. Я тихонько, мешать не буду. – Катя почему-то тушевалась перед этой довольно приятной на первый взгляд женщиной.

– Нельзя у нас так. Вы только хуже ребенку сделаете. Мальчик нервничать будет. А потом, представьте, каково другим детям? У одного кого-то мама, значит, в коридоре сидит, а у всех остальных – ушли на работу? Думаете, не обидно малышам будет? Нет, нехорошо так.

– Ладно, ладно, я поняла, сейчас только попрощаюсь и уйду! – Катя стояла в нерешительности. – Степка! – позвала она.

Сын был увлечен игрой и не услышал.

– Что вы, что вы! Не нужно. Это только стресс и лишние слезы. Поверьте мне, человеку с тридцатилетнем стажем. Вы сейчас уйдете тихонько, он и не вспомнит. Пока один поиграет, а ребята скоро начнут подходить, знакомиться будет. Дел тут много, грустить некогда. Если попрощаетесь, начнутся сопли-слезы. Нет-нет, не тревожьте ребенка. Идите отдыхайте. Мамам-то ведь отдых очень нужен. Не волнуйтесь, телефон есть, если что, я позвоню.

Катя попрощалась с Галиной Гавриловной и вышла из сада. На душе было неспокойно. До работы еще оставалось время. Она добрела до соседнего продуктового, взяла кофе навынос в картонном стаканчике, постояла на крыльце под козырьком магазина. День расходился после холодного утра. «А может, и правда все нормально будет? – Катя старалась отогнать от себя тревожные мысли. – В конце концов, человек тридцать лет проработал, и действительно, у нее с детьми опыта больше, у меня-то только Степка. Да и врач сказала, что ему общение с детьми на пользу. Может, я сама виновата, что он такой нелюдимый, необщительный? Пристегнула его к своей юбке, от собственного одиночества спасаясь, свои страхи ему в голову потихоньку вкладываю. Нет, надо, надо понемногу отпускать, все же он мальчик, будущий мужчина». Больше времени на переживания не оставалось, пора было бежать на работу.

Дни полетели молниеносно. В банк Катя ходила с удовольствием, хотя с непривычки сильно уставала, к тому же боялась что-нибудь сделать не так – перерыв был ощутимый, и на прошлой работе она занималась совершенно другой деятельностью. Нынешняя начальница ей нравилась, с девочками-коллегами на редкость повезло. Все никак не желавшая уходить в декрет Аня, грозясь родить на работе, стала для Кати настоящей подругой и щедро делилась богатым опытом воспитания детей.

– Ты так со Степкой заморачиваешься, потому что он у тебя один. Замуж тебе надо и еще родить. И лучше двоих. Вот и некогда будет на все подряд внимание обращать, Степка зрителя потеряет и концерты свои закатывать бросит. Вот увидишь. Давай я тебя с кем-нибудь познакомлю, а? Сколько лет ты уже в простое? Ты же красотка! Решено, сегодня же поговорю с мужем, пусть подберет тебе кого-нибудь из своих друзей.

Катя отшучивалась, отнекивалась. О том, чтобы впустить кого-то в свою жизнь, она сейчас и не думала. Встречая в книжках или в кино красивые истории любви, она чувствовала, как внутри у нее что-то сжималось, и старалась побыстрее переключиться, выбросить романтические мысли из головы. Для свиданий нужно время, нужны красивые вещи, нужно ухаживать за собой. Работа и Степка занимали всю ее целиком, ни на что другое Кати сейчас не хватало.

Ко всему прочему Катя решила получить права. Автошколу она окончила еще несколько лет назад, тогда Леонид настоял – такси он не жаловал, но выпить любил, поэтому рассчитывал, что Катя будет подвозить его при надобности. Опять же, если по делам поехать или за продуктами, то жена за рулем – это удобно. Отучившись тогда, Катя права так и не получила. Страх перед автомобилем у нее был панический. Руки и ноги холодели, по спине бежали струйки пота, дыхание перехватывало, стоило ей только оказаться в водительском кресле. Никуда ехать в таком состоянии она, разумеется, не могла. Но, видимо, пришло время бороться со своими страхами и восстанавливать в памяти правила дорожного движения.

Степкино любопытство к саду ограничилось первым днем – после он ходил туда с жуткими скандалами. Одеваться стал отвратительно. И так с трудом дававший надеть на себя хоть что-то, кроме футболки, теперь он боролся с курткой и теплыми штанами не на жизнь, а на смерть, выкручиваясь и уползая от Кати с криками раненого зверя. Проговаривая про себя, сквозь зубы, все матерные слова, которые знала, Катя зажимала Степку между ног и не мытьем, так катаньем – когда уговорами, когда шутками, когда силой и подкупом – натягивала на него куртку и быстро застегивала. Расстегнуться Степка не мог, попросту не умел. Тогда она набрасывала на себя пальто. Сын ждал ее, усевшись на полу, злой, насупленный, в плохие дни катался по коридору на спине, словно щенок, пытаясь сорвать с себя ненавистную одежку. Про варежки речь вообще не шла, их он стягивал за секунду. Катя тоже не надевала перчатки и, пока вела сына в сад, по очереди меняя руки, отогревала ему ладошки. Уже к концу октября кисти у обоих были красные, обветренные, в цыпках.

Дорогу в каких-то два двора они преодолевали не меньше чем минут за сорок. Все это время Степка канючил или ревел, чуть ли не через каждые пару шагов останавливался, ложился на грязную и холодную землю. Катя нервничала, злилась, пробовала его нести, но куда там! Если сын входил в раж, даже просто поднять его с земли было проблемой. Степка всячески давал понять, что невзлюбил сад и ходить туда не хочет. Когда они наконец добирались до группы, Степка залезал в свой шкафчик и отказывался выходить. Он сидел внутри, поджав под себя ноги, и голосил. Катя, выковыривая сына из убежища, тоже плакала, Галина Гавриловна успокаивала:

– Это он только при вас так. Вот уйдете, он сразу успокоится. Обычная адаптация к садику. Все, поверьте мне, все дети через это проходят! Кто-то чуть лучше, кто-то чуть хуже. У вас еще мальчик такой, мамин совсем. Это и понятно. Непросто без отца растить, без мужского влияния. – Галина Гавриловна сочувственно вздыхала. – Хотя где они, отцы-то эти? Бывает, такой папаша, что лучше бы и совсем не было. Я-то знаю, разное видела. – Она участливо брала Катю за плечо и разворачивала к выходу, словно девочку из Степкиной группы. – Ну-ну, не надо, вы же этим концертом других детей пугаете. Идите, идите, я вам через полчаса фотографии пришлю.

Всю дорогу до работы Катя утирала слезы, уговаривая себя, что Степка скоро привыкнет, просто надо еще немного подождать. Ей нужны были деньги, им необходимо было на что-то жить. Машина многое бы упростила. Во-первых, легче бы стало добираться до садика, во-вторых, Степке рекомендовали бассейн, а туда нужно возить, пешком вообще не вариант. Машина уже имелась, осталась от дяди Андрея – его подружка, кормилица. Он купил ее в тот год, когда заболел, и после этого выезжал редко, но продать не разрешил даже в самые трудные времена, до последнего надеясь, что еще встанет, еще поколесит по Москве на своей любимице. Мама предложила Кате ее забрать.

– Хоть немного полегче тебе. И Степе радость, он же машины обожает, и ко мне почаще приезжать будете, – говорила мама, и Катя с ней соглашалась. Степке это было бы точно на пользу, общественный транспорт он на дух не переносил, особенно метро – шумно, многолюдно.

Попрактиковаться в вождении помог коллега дяди Андрея, Иван. Он, казалось, был рожден с рулем в руках. Машины не были Ваниной работой – они были его любовью. Он считал, что научить водить можно каждого, и Катины страхи перед автомобилем принял как личный вызов. Занимался бесплатно, за идею, так сказать. Одна беда, человеком он был необязательным и все время опаздывал. Катя со Степой сначала ждали его во дворе, потом поднимались домой и одетые ждали в коридоре, потом отчаивались, разувались, раздевались, шли на кухню, и тут появлялся Ваня и требовательно сигналил под окнами. Катя злилась на него за безалаберность, за эту дурацкую, не соответствующую времени привычку жать на клаксон. Есть же телефон! Опять не без труда одевала, обувала сына и, спускаясь вниз, клялась себе, что сегодня – последний раз. Но когда они садились в машину, тут же обо всем забывала. Ваня носился с ней, как хорошая нянька с младенцем. Поправлял кресло, настраивал зеркала. В первый день дал ей просто посидеть в машине и никуда не ехать. Он ее не торопил.

– Посиди, привыкни к рулю. Не вгоняй себя в лишний стресс, ни к чему это. Прочувствуй удовольствие от комфорта, подумай, сколько всего приятного тебе готовит умение водить.

Позже, когда они потихоньку стали передвигаться по району, выбирая наиболее безлюдные улицы, Ваня все время напоминал:

– Дыши, почему ты не дышишь? Замерла, зажалась. Зачем так? Вождение – это удовольствие, это свобода! Сама себе напоминай: «Дыши, Катя, дыши». Может, ты и без руля так? Отдохнуть тебе, Катюх, надо…

И Катя прилежно дышала. После этого разговора она стала прислушиваться к себе и действительно часто ловила себя на том, что сидит не дыша, пока кислород совсем не закончится, а потом заглатывает воздух, сразу побольше, про запас, как глубоководный ныряльщик. Вскоре Катя могла вполне сносно передвигаться за рулем по району. Ездила тихонько, не вылезая из правого ряда, как говорил Ваня, «не обгоняя велосипедистов», но очень собой гордилась. Липкий холодный пот больше не бежал по спине, не тряслись руки, едва она садилась в водительское кресло. Катя победила. Особенно же, видя маму за рулем, радовался Степка. В жизни он по-настоящему сильно любил только две вещи – маму и машины – и от их союза приходил в полный восторг. Он был согласен часами не вылезать с заднего сиденья, стойко терпел нудные занятия по парковке, совсем не замечая того, что у мамы в сотый раз не получилось заехать в освободившееся «окно». Сзади сигналили другие водители, поторапливая Катю, которая уже готова была все бросить, но в зеркале заднего вида улыбался Степка. Глаза его горели настоящим, неподдельным восхищением, и Катя пыталась снова и снова. Если водители попадались особенно нервные, из машины выходил Ваня, плотно прикрывал за собой дверь, чтобы Степка ничего не услышал, и в крепких, сочных, выученных за годы работы таксистом в большом городе выражениях объяснял недовольным, что девочка только учится и вообще боится.

Степка, плохо переносивший незнакомых людей, а мужчин особенно, к Ване относился по-философски великодушно, не обращая на него никакого внимания. Иван отвечал ему взаимностью. Его мало волновал сын подопечной, так же как и сама Катя. Она была для него задачкой со звездочкой. Ваня видел только цель: победить ее страх и показать прекрасный мир дорог и бесконечных московских пробок. Впервые сев со Степкой в машину, Катя привычно насторожилась, ожидая расспросов, почему ее сын такой молчаливый, необщительный, почему сильно пугается любого шума, громкого голоса, но Ваня не спросил ничего, и Катя была ему благодарна за неподдельное равнодушие.

* * *

Пришла пора получать права. Катя отпросилась с работы и долго плутала по улицам в поисках психоневрологического диспансера, где выдавали справки для подачи документов в МФЦ. Воображение рисовало серое, пугающе унылое здание за забором где-нибудь на отшибе. На деле это оказался этаж в обычном жилом доме с вывеской на подъезде. Женщина в регистратуре, на секунду отняв трубку от уха, назвала ей номер кабинета и продолжила разговор.

– Нет, это вы не сюда звоните! Нет-нет! Что? Бегает по проезжей части, падает? Это вам в психиатрическую скорую надо, а не ко мне. Пишите телефон.

На том конце трубки, видимо, начали возмущаться.

– Ладно, сама сейчас позвоню. – Женщина набрала номер. – Алло, привет. У нас тут острый пациент. Да, говорят, уже почти час через дорогу туда-сюда бегает, да еще и двигается неровно. Может, и пьяный, кто его знает! Девчонка звонила молодая. Толком сказать ничего не может. Диктую адрес.

Катя нацепила бахилы и пошла к кабинету. За справками была очередь, и довольно длинная. Вздохнув, Катя вставила в уши плеер, достала из сумки книгу, но сосредоточиться не получалось. В соседнем коридоре ждали приема несколько человек, и трудно было не догадаться, кто из них пришел на консультацию к врачу, а кто – в качестве сопровождения. Вторые смотрели в телефон, в книгу, на часы, о чем-то переговаривались; первые же глядели словно внутрь себя, как будто там, в глубине, куда интереснее, чем снаружи, надо лишь дать себе время увидеть и услышать. Катя задумалась, часто ли она слушала себя, ничем не пытаясь заглушить внутренний голос: не то чтобы у нее не было такой возможности, совсем нет, просто страшно бывает заглядывать в себя, страшно, что увиденное может тебе не понравиться.

Из кабинета вышел молодой человек, лет примерно двадцати пяти, привлекательный, модно одетый. Он замер у открытой двери, ожидая кого-то. Кате стало интересно, кого же он привел, и она положила книгу на колени, чтобы не пропустить. Из-за двери показалась женщина лет пятидесяти, похоже мать. Взяв сына под руку, она медленно пошла по коридору. Когда они поравнялись с Катей, до нее долетел обрывок разговора.

– Вот видишь, какой ты у меня молодец, сходил в больничку. Доктор тебя похвалила, сказала, что ты в этом месяце очень хорошо постарался, видно, что занимался и таблетки не пропускал. Ну, пойдем теперь, купим лекарства – и домой.

Сын что-то еле слышно пробубнил на ухо матери.

– И мороженое, конечно, купим. Вот сейчас оденемся и сразу в магазин зайдем. Тут недалеко, помнишь? Мы всегда в него заходим.

Катя поймала взгляд парня – он был абсолютно детский. Молодой человек широко улыбнулся и сделал шаг в ее сторону, словно желая познакомиться, рассказать о чем-то, но его мать тут же напряглась, испуганно вскинула на Катю глаза, покрепче ухватила сына за локоть и преувеличенно громко заговорила про мороженое, настойчиво увлекая его к выходу. Катя уткнулась в книгу, сделав вид, что она на них и не смотрела, что она вообще ничего не поняла. Сердце колотилось как бешеное, на глазах выступили слезы. Она догадывалась, а может, даже знала, о чем думает эта женщина, чувствовала, почему боится ее, Катю, боится других людей, чувствовала ее неловкость, готовность в любую минуту перейти в атаку, и от того, что она все это понимала, Катя содрогнулась. Она видела этот взгляд сотни раз – в отражении витрин, магазинных зеркал, автомобильных стекол, всякий раз, когда они со Степкой выходили из дома.

– Девушка. Девушка!

Катя вынырнула из своих мыслей. Над ней нависал мужчина и, судя по всему, уже некоторое время надеялся чего-то он нее добиться.

– Да? – Вытащив наушники, она вопросительно посмотрела на незнакомца.

– Девушка, я говорю, вы не могли бы за меня заплатить? Мне очень неловко, но такая ситуация сложилась… – Мужчина кивнул на терминал приема оплаты.

«Это какое-то хамство безрассудное! Одет прилично, дорого, получше многих тут, и вдруг деньги просит. И главное, почему у меня?»

Катя огляделась вокруг. Перед ней в очереди был только этот безденежный мужчина, а за ней две женщины пенсионных лет, обе смотрели зло и не скрывали раздражения, давая понять впередистоящим, чтобы поторапливались. Кате стало жалко странного просителя, мало ли, какие у него обстоятельства, ведь не на улице на водку просит, может, кошелек потерял или еще что случилось. Она без слов приложила карточку к терминалу и вернулась на свое место.

– Ой! Спасибо огромное!

Мужчина расплылся в улыбке и поспешил на прием. Из кабинета он вышел очень скоро, улыбнулся Кате как своей, помахал перед ней добытой справкой, кивнул на дверь: «Вы следующая!» – и встал напротив, облокотившись о стену.

Врач задал Кате пару дежурных вопросов, шлепнул печать на бланк и отпустил восвояси. Незнакомец по-прежнему стоял в коридоре, не иначе как ждал ее. Катя уже пожалела, что за него заплатила. Чего ему нужно? Опять денег будет просить? Вдруг какой-нибудь неадекватный, подумал, раз она швыряется деньгами по первой просьбе, с нее еще стрясти можно. Она прошла к выходу и, снимая бахилы, задумалась, стоит ли сейчас выходить на улицу. Если он псих или вообще маньяк, что она делать будет? Кричать? Звать на помощь? Вряд ли, постесняется, скорее всего. Может быть, подойти к администратору в регистратуре и вызвать полицию прямо сейчас? Мужчина подошел сзади.

– Девушка…

Катя, резко развернувшись, выпалила максимально воинственно:

– Чего вам еще? Денег больше нет!

Мужчина от неожиданности отпрянул, но продолжал протягивать Кате тысячу рублей.

– Вот! Еще раз спасибо, что за меня заплатили! Возвращаю. Надо было сразу отдать, но не хотел очередь задерживать.

Катя осеклась и недоуменно посмотрела на мужчину, потом взяла деньги и убрала в кошелек. Мужчина продолжал:

– Они тут, понимаете, только карточки берут, а я, как назло, торопился, из дома выскочил – и бумажник, и телефон забыл. Благо в кармане кое-какая наличность оказалась. Если бы не вы, мне бы пришлось в сберкассу ехать, квитанции заполнять, оплачивать, а потом назад сюда, в очередь. Полдня бы потерял, не меньше. В общем, вы меня очень выручили!

Катя расслабленно улыбнулась.

– Ах, вот оно что? А я уже подумала, что вы жулик – вымогатель какой-нибудь или, того хуже, маньяк. Вовремя вы подошли с объяснениями, еще немного, и я бы в полицию позвонила. – Катя уже смеялась.

– Ну вот, – мужчина притворно огорчился, – как же мне теперь у вас имя и номер телефона спрашивать при таком-то первом впечатлении? Меня, кстати, Костя зовут.

Кате вдруг стало очень легко, захотелось шутить, балагурить. Она видела, по глазам видела, что понравилась этому Косте. В ней, отодвинув в сторону внутреннюю тревожную маму, примерную дочь и ответственную сотрудницу банка, проснулась девчонка, которая хочет пусть не любви, но хотя бы ее призрак, ее иллюзию в собственной жизни. Катя поймала себя на мысли, что флиртует, как героиня какой-нибудь американской мелодрамы. Раньше она за собой такого не замечала.

– Номер телефона я вам пока не скажу, но, так и быть, разрешаю вам меня куда-нибудь пригласить.

– О, даже так? А куда бы вы хотели? Исполню любой каприз моей прекрасной спасительницы! – Костя подыгрывал Кате.

– С такой историей знакомства, думаю, будет уместно, если наша следующая встреча пройдет в наркологичке, – продолжала веселиться Катя. – Вы там как, уже бывали?

Костя рассмеялся в голос, но тотчас вернул лицу серьезность:

– Не могу отказаться от такого предложения! Как раз собирался туда завтра. Позволите за вами заехать?

Катя, конечно же, позволила. Они, наверное, еще долго стояли бы на крыльце диспансера, жонглируя шутками и взглядами, только Кате пора было бежать. Условились, что Костя заедет за ней завтра по пути в наркологический диспансер, откуда тоже требовалась справка для получения прав. Костя водил давно, но у его удостоверения истек срок, и нужно было менять.

* * *

Время от времени со Степой сидела Ольга Борисовна. Днем они могли сосуществовать вполне мирно. Степка со скрипом, но соглашался оставаться с бабушкой, если не нужно было спать. У Ольги Борисовны не получалось его нормально покормить, с ней он становился особенно придирчив и капризен в еде. Несколько раз бабушка пыталась накормить его чем-то, на ее взгляд, полезным, хотя дочь и предупреждала, что у Степы крайне ограниченный набор продуктов. Бабушка хотела как лучше, маскировала мясо, которое внук не любил, под что-нибудь другое. Степа обман легко разгадывал – тарелки летели со стола. Сдавшись и помыв кухню, Ольга Борисовна доставала из холодильника заранее приготовленную Катей еду для Степы. К тому времени окончательно проголодавшийся внук впадал в истерику и ни на какие мамины обеды уже не соглашался. Заливаясь слезами, он отказывался что-либо слушать, и договориться с ним можно было, лишь подкупив. И то важно было успеть, пока истерика не вошла в ту фазу, когда сделать хоть что-то сумеет уже только Катя. Ольга Борисовна несколько раз была свидетелем эмоциональных вспышек у внука: Степа, и без того непростой, проблемный мальчик, превращался в какого-то звереныша, в волчонка, полностью теряя человеческий облик. Признав, что бой за еду подчистую проигран, бабушка вытряхивала из шкафа сладости. Степа шел на сделку, после чего садился на пол, подгребал под себя добычу и протягивал бабушке конфеты по одной. Она разворачивала обертки, отхлебывая потихоньку кофе. Это был не мир, но перемирие. «Зато тихо», – думала Ольга Борисовна, уговаривая собственную совесть.

Говорят, своих внуков бабушки любят больше, чем детей, но это было не про Ольгу Борисовну. Дочь она любила, жалела, внука же насилу принимала, скорее терпела и, понимая это, ругала сама себя. Нет, ей нравилось демонстрировать подругам фотографии внука. Степка при всех своих поведенческих проблемах рос прехорошеньким. Она скучала по нему, когда не видела долго, и ехала в гости всегда с ожиданием чего-то светлого – праздника, семейного тепла, воспроизведения рекламных картинок. Она заранее тщательно и с любовью выбирала внуку подарок. Но купленные железная дорога или робот оставались даже не распакованными. Ольга Борисовна поджимала губы. Катя пыталась разрядить обстановку.

– Мам, ну я же тебе говорила, он сейчас только в машинки играет. Надо было машинку, ты же знаешь.

– Я как лучше хотела, – повторяла бабушка классическую фразу, – чтоб ребенок развивался, новое для себя открывал. Знаешь, сколько я за этого робота отдала! Продавщица сказала, все дети сейчас о таком мечтают!

Ольга Борисовна садилась на кухне и вытягивала уставшие ноги, ожидая, когда Катя принесет ей кофе.

– Спасибо большое, я очень благодарна, правда. Он просто не дорос, мам. Я сейчас уберу, а потом, через годик, достану. Степка наверняка обрадуется, новый подарок будет! Ты не покупай в следующий раз ничего. Мы же тебя и так очень рады видеть.

Катя ставила перед мамой чашку. Степка сидел на ковре, не выпуская Катю из поля зрения, готовый в любую минуту вцепится ей в ногу. Раз бабушка пришла, значит, мама может уйти. Этого допускать нельзя. Катя убегала «огородами» – Степку отвлекали всеми правдами и неправдами. Катя включала ему мультфильм, выдавала сладкое и шла на кухню, якобы готовить обед. В коридоре она сбрасывала халат, под которым была заранее надета обычная уличная одежда, и распускала гульку на голове. Появиться при сыне в чем-то не домашнем не представлялось возможным, это стопроцентно означало, что мама уходит. Тогда Степа валился на пол в коридоре и держал ее за ноги. Иногда Катя, не выдержав натиска, оставалась, переодевалась, смывала макияж. Когда дела отменить было невозможно, вырывалась и сбегала, пока Ольга Борисовна и так и эдак умасливала или отвлекала внука или, стиснув зубы, попросту силой отдирала его от матери.

Отношения с Костей развивались, и в последнее время Катя отлучалась чаще обычного. Застегивая в коридоре сапоги, она старалась двигаться как можно тише, хватала с вешалки пальто и выбегала в подъезд. Ее мучила совесть сразу перед обоими: перед Степкой, который был неразделим с ней, и перед оставшейся на вахте мамой. Сын не то чтобы не хотел Катю отпускать, он не мог. Они были единым целым: только Катя понимала его, только ее, хоть и не без труда, мог понять он. Мама была для него переводчиком, в остальных людях у него разобраться не получалось, да он и не желал. Неизвестно, чего от них ждать, а Степа любил определенность. Мама знала, как ему нравится чистить зубы: только под специальную песенку, перечисляющую по очереди модели машинок, одна машинка – один зуб. Начинать нужно всегда с «ауди», потом БМВ и дальше по списку. Катя сама придумала слова, и только она пела правильно. Взялась научить Ольгу Борисовну, записала текст на листочек. Бабушка старалась, но выходило все равно не то. Катя знала, что Степа ест только из трех тарелок в доме, причем из каждой свое блюдо. Только так, по-другому совсем есть не будет. Бабушка путалась в тарелках. Не специально, просто не заостряла на этом внимания, считая лишним баловством. Бабушка часто хотела обнять внука, но Степа не выносил прикосновений, дотрагиваться до себя он разрешал только Кате, не признавая ни объятий других людей, ни подавания ручки в садике девочке, с которой его ставили в пару, когда они шли в музыкальный зал.

* * *

У подъезда в машине ждал Костя. Рывком открывая дверь, Катя падала на переднее сиденье и на несколько часов переставала быть собой – усталой, загруженной женщиной, издерганной судьбой и измученной бессонницей. С Костей она была просто девчонкой. Он умел заботиться. Это было не фальшивое, не наносное. Спустя всего пару встреч, подвозя ее домой после кино, он деловито спросил, есть ли у нее дома продукты. Продуктов, если честно, было не особо. Давно следовало добраться до магазина, но то одно, то другое… Еда для Степки всегда имелась, он ел одно и то же, и рассчитать объемы готовки не составляло труда, но, кроме двух маленьких кастрюлек, в холодильнике ничего не было. Признаваться в этом Косте было как-то неловко. Катя замялась.

– Да все в порядке, все есть. Только молока, если не трудно, заедем купим?

– Не вопрос! – Костя свернул к магазину. – Пойдешь или посидишь?

Катя устала, идти сейчас в супермаркет, бродить между полками с сосисками и яблоками ей совершенно не хотелось, к тому же по глупости она сегодня влезла в сапоги на каблуках, и ноги гудели.

– Если ты не против, я посижу. Захватишь мне молоко?

– Окей, без проблем, отдыхай!

Костя сделал потеплее печку и приглушил радио. Катя вытянула ноги, прикрыла глаза и не заметила, как задремала. Проснулась от звука открываемого Костей багажника. В одной руке он держал сразу пакетов пять и примерно столько же стояло на земле. Костя забил машину до отказа.

– Ты тут как? Извини, что так долго, очереди, – улыбаясь сказал Костя, выезжая с парковки.

– Даже хорошо, что так долго. – Катя улыбнулась в ответ и потянулась: – Давно я так не высыпалась.

– Ну и повезло мне, – смеялся Костя, выруливая на дорогу. – Самая неизбалованная девушка на свете мне досталась, да к тому же такая красавица.

Костя припарковался у подъезда и достал из багажника пакеты с продуктами. Катя напряглась: похоже, он нашел благовидный предлог, чтобы зайти в гости. Надо было как можно скорее разъяснить ситуацию.

– Кость, не нужно этого всего, правда. Не подумай, что я невежливая или ты мне не нравишься. Напротив, даже очень нравишься. Но я тебе говорила уже, у меня сын дома и мама. Я не готова сейчас принимать гостей и не знаю, когда буду готова.

Костя серьезно посмотрел на Катю:

– Так я, оказывается, тебе нравлюсь? Спасибо, что сказала, но прямо не знаю, готов ли я сам к таким серьезным чувствам…

На лице у него не было и тени улыбки, но выдержал он недолго и расхохотался. Перехватив сумки поудобнее, он плечом легонько подтолкнул Катю к подъезду.

– Кать, ну что ты? Я просто продукты купил, и все. Помочь хотел, чтоб тебе тяжелое не носить. Набросал там всего подряд, не знал, что твой сынок любит, ну выберет для себя что-нибудь. А по поводу гостей – я и не собирался. Нет, ты не подумай, что я не хочу. Хочу, и даже очень, но я подожду столько, сколько посчитаешь нужным.

Дома, выкладывая из пакетов фруктовые йогурты, дорогой сыр с плесенью, колбасу и творожные сырки, Катя поймала себя на том, что, перед тем как убрать в холодильник, нежно проводит пальцами по каждой упаковке. Глупость какая – гладить продукты. Катя рассмеялась. В кухню зашла Ольга Борисовна.

– Давно я твой смех не слышала. – Она понимающе улыбнулась. – Значит, Костя, говоришь? Кажется, хороший парень. Даже если надолго не задержится, все равно приятно, хоть позитива тебе в жизнь добавит. А там кто знает, может, и сложится чего. Может, он и правда хороший.

Катя ничего не ответила, не хотела сейчас это обсуждать, слишком все хрупко. Она и сама пока не знала, как относиться к тому, что происходит между ней и Костей. Но ей тоже казалось, что Костя хороший, и она видела, что действительно ему нравится.

Костя переехал в Москву совсем недавно из подмосковного Пушкина. Там у него был автосервис. Костя любил машины по-настоящему, полностью отдавался делу, к тому же умел вести бизнес. Он достаточно быстро вырос из своей крошечной мастерской, которую открыл сразу после армии, взяв взаймы у друзей. Всего через несколько лет у него в Пушкине было уже три сервиса. Они пользовались популярностью, и Костя держался на плаву, несмотря на все кризисы и изменения в стране. В конце концов, людям всегда нужно куда-то ехать, а машины ломаются в самый неподходящий момент.

С семейной жизнью все выходило не так удачно. Женился Костя тоже сразу после армии. Не сказать что был сильно влюблен, просто так сложилось. С Викой они жили в соседних подъездах, знали друг друга чуть не с рождения. Костя был младше на полтора года, что в детстве, да и в юности, когда приходит пора встречаться парочками, – огромная разница. По крайней мере, так воспринимала ее Вика. Но когда Костя отслужил и вернулся домой, она посмотрела на бывшего малолетку по-другому.

В армии Костя не только познакомился, но подружился с моторами и карбюраторами, был ими покорен и четко осознал, чем хочет заниматься дальше. Он искал деньги, присматривал полуразваленные помещения, чтобы приспособить их под сервис. Пока его друзья с размахом отмечали долгожданный дембель, Костя жил и горел своей идеей. С Викой он как-то случайно пересекся во дворе, потом еще раз и еще, и закрутилось. Девушка быстро поняла, что, кроме работы, Костю сейчас мало что волнует, и, как говорится, взяла его в оборот. Вскоре они уже были женаты и Вика ждала ребенка.

Дочка перевернула жизнь Кости с ног на голову. Он ее увидел и пропал. Никто не ожидал от него подобной самоотдачи, но такой уж был человек: если любил, то с полным погружением. Отношения с Викой быстро скатились к приятельско-соседским, но ради дочери, ради обожаемой Юлечки, Костя был готов вынести хоть тысячу Вик.

Развелись они, когда Юле исполнилось семь. Надо отдать должное, оба достаточно долго терпели в надежде сохранить семью. Первой не выдержала Вика. Красивая и совсем еще молодая женщина быстро устала от того, что муж уделяет ей внимания не больше, чем прикроватной тумбочке. Он не обижал ее, и деньги всегда лежали в верхнем ящике комода. Если что нужно – пожалуйста. Просто муж ее словно не видел. Был он сам, была его любимая Юленька и была Вика-мама – не потому, что она нужна ему, а потому что в семье должна быть мать. Так принято. Вика тосковала, потом потихоньку стала обрастать совсем не теми друзьями, которых Костя хотел бы видеть в своем доме. Все чаще, приходя с работы, он находил на кухне шумные компании малознакомых людей. В один из вечеров он вернулся в самый разгар гулянки, когда правившая балом Вика разливала по бокалам Костин тридцатилетний коньяк, подаренный благодарным клиентом. Он вырвал из рук жены бутылку. Вика возмутилась:

– Эй! Тебе что, жалко?

Костя заткнул горлышко пробкой и поставил коньяк на холодильник.

– Мне кажется, твоим гостям пора по домам, а тебе – спать.

Одна из девушек встала из-за стола и, покачнувшись, направилась к двери. Вика ухватила приятельницу за локоть, останавливая, скривила лицо и выгнулась в сторону мужа:

– Ты мне тут не указывай, понятно? Гости – мои, и у нас праздник! Если тебе все равно, что я есть, что меня нет, так что ж мне теперь, с людьми не общаться, да? Ждать тебя сидеть сутками напролет?! Тоже мне, выискался!

Вика икнула и потянулась за бутылкой. Костя понял, что разговаривать с ней сейчас бесполезно.

– Где дочка?

– Играет… Где же еще? – Вика ответила неуверенно и опустила бутылку на стол.

В детской девочки не было. Пьяная Вика просто забыла забрать Юльку из детского сада. Костя посмотрел на часы – начало десятого! – и выбежал из квартиры. Пешком до детского сада было минут пятнадцать. Костя понесся, перепрыгивая через лужи, почти не замечая мелкий, колючий ноябрьский дождь. Он представлял, как дочка стоит одна на улице, на холоде, в темноте, проклинал глупую пьяную жену, но еще больше проклинал себя. Не в один же день все произошло! Давно уже Костя замечал и Викины беспричинные перепады настроения, и резкий запах мятной жвачки, не перебивающий, а только обостряющий алкогольное амбре. Но он молчал, он предпочитал не видеть. С другой стороны, что ему было делать? Жена – взрослый человек. Не запрещать же! Или нужно было поставить ультиматум? Да, возможно. Но Костя терпеть не мог выяснять отношения и все убеждал себя, что Юле нужна мать, какая-никакая, для девочки это особенно важно. И потом, дочку он обожал, но готов ли он завтра оставить работу и сесть с ней дома сам? Костя старался не задавать себе эти вопросы, избегая сложного выбора.

Ворота сада были заперты, Костя перелез через забор. Особой ловкостью он не отличался, приземлился неудачно, в лужу, еще и куртку порвал. Потирая ушибленную поясницу, он поковылял к входу в здание. В двери торчала сложенная вчетверо подмокшая записка: «Забрала Юлю к себе. Лариса Ивановна. Ул. Юбилейная, д. 16, кв. 8». Костя сунул смятый листок в карман и шумно выдохнул. Назад он перелез с большим трудом и не с первой попытки – и как только внутрь перескочил так легко? Вот что значит на адреналине.

У ворот садика стояла Вика, расстегнутая, расхристанная, и пьяно всхлипывала:

– Костя, прости… Прости, Костя… Я больше так не буду!

Она уцепилась за его рукав, повисла на нем, но Костя упрямо зашагал вперед. Вика поплелась за мужем, продолжая извиняться и оправдываться. О дочери она не упомянула ни словом. Они пришли по указанному в записке адресу, поднялись на нужный этаж, Костя постучал. Дверь приоткрылась на расстояние цепочки.

– А… Пришли-таки. – Лариса Ивановна, воспитательница Юли, окинула взглядом стоявшую в подъезде парочку и затянула потуже халат. – Поздно уже, спать идите, горе-родители. Я завтра сама ребенка в сад приведу, я завтра в первую.

– Вы не имеете права, – нахальным тоном выкрикнула Вика, – отдайте ребенка! Подумаешь, родители на работе задержались! Так это задача ваша – помогать нам детей воспитывать, обязанность!

– Ишь ты, разошлась! Вижу я твою работу! А ну пошла отсюда, пока я не сообщила куда следует. Спит Юлечка, спит!

Костя, отодвинув жену, извинился и поблагодарил воспитательницу, но та лишь хмыкнула и захлопнула дверь.

Бросить пить Вика не смогла. Пыталась несколько раз, но все возвращалось на круги своя: спрятанные по дому бутылки, мутные знакомые… Костя начал опасаться оставлять с ней Юлю и перевез к себе мать. Вика ругалась, заявляла, что со свекровью жить не намерена. Дома находиться стало просто невыносимо. Через полгода семейного ада мать Кости, вернувшись с внучкой из садика, застала невестку, спавшую на кровати в чем мать родила. Рядом на полу валялась пустая водочная бутылка. Из туалета вышел незнакомый голый мужик. Юлечка вскрикнула и заплакала.

Развели их быстро, даже по вопросу опеки, который суд редко решает в пользу отца, сомнений не было: Юлю оставили с Костей. Жить всем вместе дальше не представлялось возможным, и Костя купил Вике однокомнатную квартиру в том же районе. Несмотря на этот довольно широкий жест, Костю все равно мучила совесть. Он предлагал бывшей жене лечиться, готов был оплачивать клинику, но Вика отказывалась, повторяя, что никакой проблемы нет и она просто отдыхает – от Костиного, как она выражалась, занудства, от его гнета. Костя заезжал раз в неделю, привозил продукты. Деньги оставлять было нельзя, Вика тратила их в тот же день, а на следующий, очухавшись, приходила в дом бывшего мужа. Иногда ругалась, иногда плакала и просила увидеть дочь. Юля боялась маму, с трудом ее узнавала, пряталась за бабушку. Та, закрывая собой внучку, совала бывшей невестке несколько купюр и гнала прочь. По вечерам Костя приезжал домой, смотрел на то, как после Викиных визитов у матери подрагивают руки, как замыкается в себе дочь, и понимал: нужно что-то делать.

Юля только-только оканчивала детский сад. Однажды, забравшись на диван, под бок Косте, она спросила:

– Пап, скажи, а плохо, что я маму больше не люблю?

Костя выключил телевизор и отложил пульт.

– Почему ты так говоришь? Конечно, ты маму любишь. С ней сейчас сложно, период такой. Понимаешь? Она… – Костя замялся, он не был готов к такому разговору. – Она у нас болеет. Ей нужно сейчас пожить одной, полечиться. Вот помнишь, ты ветрянкой болела, дома сидела, в изоляции от других детей?

Юля серьезно посмотрела на отца:

– Ничего она, папа, не болеет. Пьет она. Она алкоголичка.

Костя опешил:

– Кто тебе это сказал?

– Да все говорят. И в садике, и во дворе… – Юля пожала плечами. – Я не хочу, чтоб она сюда приходила!

Костя видел, что за будто бы взрослыми рассуждениями, за напускным равнодушием скрывается глубокая детская уязвленность, отчаянная обида. Он был готов разорвать всех этих сплетниц, всех этих бабушек-соседок на лавочках у подъезда, нянечек в детском саду, которые доводят его девочку своими разговорами и пересудами. Но что он по большому счету мог сделать? Разве только переехать…

Поднапрягшись, Костя взял в Москве квартиру в ипотеку и перевез туда дочь и мать. Вике адреса не оставил. В большом городе их никто не знал, никто в их жизнь не лез, тут вообще никому ни до кого не было дела. Мало приезжих, что ли, подумаешь! Холодное безразличие окружающих было в Костином случае спасительным. Юлю взяли в гимназию недалеко от дома, училась она вполне успешно, Костины дела шли в гору, быт и все остальное потихоньку налаживалось. К Вике Костя по-прежнему время от времени заезжал, но дома заставал редко. Она брала продукты, принимала помощь как должное, не благодаря. О дочери не говорила, будто бы той вообще не существовало. Костя как-то попытался показать фотографии в телефоне, но Вика смотреть не стала.

– И знать про нее не хочу. Предательница… Родную мать предала, бросила!

– Вика, она ведь ребенок совсем. И вообще, это я ее увез. Там школа лучше, перспективы, понимаешь?

– Нет, нет, и слышать не хочу! А то я тебя не знаю – ты же с ней рохля рохлей. Никуда бы ее не увез, если бы она не захотела!

Встречались Костя и Катя нечасто. У Кости со временем было попроще – Юля уже подросла, была девочкой понимающей, да и бабушка все время рядом, а вот Степа отпускать маму не хотел ни на миг. Особенно трудно было остаться наедине: домой нельзя – там дети, а друзей, которые на время уступили бы свою квартиру, не имелось ни у Кати, ни у Кости. Они целовались в машине, как школьники, до головокружения, до сбитого дыхания, но дальше не шло. Катя уже была не против отдаться Косте хоть на заднем сиденье, хоть где угодно! Давно у нее не было мужчины, который настолько бы нравился. Костя, как истинный джентльмен, держал себя в руках из последних сил – не хотел ничем задеть Катю, заставить ее чувствовать себя неловко, но и он был на пределе.

Стараясь обставить все красиво, в пятницу Костя пригласил Катю на ужин. С сюрпризом, как он выразился. Катя не без труда отпросилась у мамы на целый вечер. Ужинали на восьмидесятом этаже известной московской высотки. Столик располагался напротив огромного панорамного окна. Вид с высоты на вечерний город, кажущиеся миниатюрными здания, дороги и автомобили, свет фар которых, преломляясь через стекло, напоминал хвосты комет, – все это при других обстоятельствах привело бы Катю в восторг, но сейчас она думала только о том, что она здесь делает. Степка куксился перед уходом, и, хотя Кате удалось выбраться из дома незамеченной, на душе было неспокойно. Вот бы сейчас оказаться тут с сыном, ему бы понравилось! И эти дома, словно игрушечные, и машинки эти. Наверное, он прилип бы к стеклу не меньше чем на час. Надо будет сводить его сюда. Хотя… нет, невозможно. Музыка для Степки слишком громкая. Катя окинула взглядом зал, мысленно отмечая для себя «красные зоны». Все для Степика было слишком: слишком шумно, слишком тесно, слишком много народу и никаких макарон в меню. Представив, как сын заходится здесь в очередной истерике и сползает под стол, она вздохнула и наконец открыла барную карту. Костя смотрел радостно и выжидательно. Катя догадалась, что он тут не завсегдатай, что с организацией свидания постарался и что ему необходима ее реакция. Она ободряюще улыбнулась.

– Спасибо, что пригласил. Тут очень красиво. Никогда раньше здесь не была.

– Да я тоже, если честно. Ну что, давай выбирать? Говорят, тут очень вкусно кормят.

Кормили и правда замечательно, но Катя не могла сосредоточиться ни на кухне, ни на Косте. Платье из старых запасов, купленное еще Леонидом, давно было мало. Пришлось надеть утягивающее белье, от которого сводило живот, ноги от каблуков, как обычно, болели. Дома ждал сын, и сердце было не на месте. Чтобы расслабиться, Катя выпила аж три коктейля – для нее это был перебор, но тяжесть в груди наконец исчезла, и она с удовольствием смеялась над Костиными шутками. Ну что там дома может случиться за пару часов, чего она, право слово? И телефон при ней, мама позвонит, если что.

Когда, выйдя из ресторана, они зашли в лифт, Костя нажал на кнопку не первого этажа, а семнадцатого. Катя вопросительно вскинула брови.

– Обещанный сюрприз! – Костя весело улыбнулся.

На нужном им этаже находилась гостиница, судя по виду, роскошная. Костя снял номер заранее, и Катя порадовалась, что ей не придется краснеть перед стойкой администратора. Вроде ничего такого, они взрослые и свободные люди, но ей было неудобно. Катя мысленно благодарила Костю за то, что он так тонко ее чувствует, так хорошо понимает. В номере были цветы, шампанское и клубника. Катя сразу догадалась, что это не заказ в номер, что Костя все принес заранее: вымытые ягоды лежали в пластиковом магазинном контейнере. Это умилило Катю до слез. Костя нервничал, сам разулся, но Кате не позволил. Он смотрел на нее так, что она и думать забыла и о тесном платье, и об утягивающих трусах. Она первая положила руки ему на шею и поцеловала в губы.

– Только я ненадолго, ладно? Меня ждут, понимаешь?

Костя кивнул, сглотнул комок в горле и прижал Катю к себе.

Все было хорошо, настолько хорошо, что Катя проспала.

* * *

С Костей Катя чувствовала себя прекрасно. Откуда-то взялись силы: она порхала между работой, Степкой, садиком, магазинами, аптеками и сама себе напоминала веселый, звонкий трамвай, наконец-то вставший на рельсы. То, что раньше требовало неимоверных усилий, теперь выходило легко. Костя и его к ней отношение подпитывали Катю, придавали уверенности. Вот только Степа…

С наступлением марта ей все чаще казалось, что она вовсе не трамвай, а скорее троллейбус, которому внезапно отключили ток. Степкин и без того непростой характер с каждой неделей становился еще хуже. Катя связывала происходившее со своими встречами с Костей и в истериках сына винила себя. Ольга Борисовна твердила, что всему причиной весенний авитаминоз. Уже родившая к тому времени Анька, с которой Катя попыталась обсудить свои трудности по телефону, отмахивалась.

– Слишком ты много этому внимания уделяешь! Перерастет, все перерастают. Ревнует он тебя просто к Костику твоему. Они, мальчишки, знаешь какие? Ревнивцы хуже взрослых мужиков! Мои вот вроде и рады мало́му, а все равно делят меня постоянно, прямо на части рвут. Строго следят, чтоб никому внимания больше, чем другому, не досталось. Так уж они устроены. Ты бы заехала к нам, а? Я тут с тоски одна помираю, потрепались бы, на мелкого посмотришь. И Степку бери – где трое, там и четверо. Мои рады будут!

Катя обещала в ближайшее время обязательно выбраться. И правда, почему не съездить? Поболтать с Анькой с глазу на глаз сейчас совсем не лишне: пусть посмотрит на Степкино поведение, может, посоветует что-нибудь, все-таки у нее опыт.

Звонок из детского сада стал логичным продолжением Степкиных проблем. Катя не удивилась: она уже давно ждала его и боялась. Сад ей, как и самому Степке, не особо нравился. Осенью, когда прошел только месяц с момента их там появления, Катя освободилась пораньше и забежала за сыном в обед, перед дневным сном, решив сделать ему сюрприз. Дети еще сидели за столами, и Катя, чтобы их не отвлекать, пристроилась на лавочке в коридоре, за приоткрытой дверью. Она достала из сумки маленькую машинку и положила рядом с собой, предвкушая, как обрадуется Степка ее неожиданному появлению и предстоящему походу в парк вдвоем. Из-за двери раздался голос воспитательницы. Обращаясь, судя по всему, к нянечке, она не скрывала раздражения.

– Ну и группа в этом году подобралась – наказание! Нет у меня уже нервов на них. Девочка светленькая эта – Люська. Ты поняла, да? Ссытся и ссытся! Родители памперсов не оставили, а мне ее переодевай!

– Да… – неопределенно промычала собеседница Галины Гавриловны, не желая, похоже, поддерживать в разговор.

– А Степка? Это ж надо так тормозить! Одеться сам не может, руки в рукава – и те никак не просунет. Мать небось не знаю как рада, что избавилась.

Катя приросла к лавочке, уши горели. Нужно было встать, вызвать эту хабалистую Галину Гавриловну из группы и высказать все, что она о ней думает, пойти к директору разбираться, в конце концов! Но Катя не встала. Потом часто ругала себя за слабость, но в тот момент она не смогла вступиться за собственного ребенка. Катя чувствовала себя предательницей. В парк они со Степой не пошли. Мама во время традиционного ежевечернего созвона успокаивала Катю:

– И правильно сделала, что не пошла к директору. Ничего бы это не изменило, только проблем бы нажила себе и ребенку. Ты пойми, она не обязана его любить. Тем более что Степушка у нас непростой мальчик…

Катя нервно обгрызала заусенец на большом пальце.

– Мама, но она же педагог!

– И что? Подумаешь! Она Степку не обижает – это главное. А что у кого за спиной говорит – дело десятое. Она ж не думала, что ты услышишь!

Катя промолчала. На частный сад денег не было, работа новая, мама со Степкой не справится. Катя посчитала тогда, что выбора нет. Был ли он на самом деле – кто ж знает. Но иллюзий по поводу садика она не питала.

На этот раз звонила не сама воспитатель, Катю хотела видеть детский психолог, работавшая в садике. На встречу Катя опоздала, зато повезло незаметно прошмыгнуть на второй этаж мимо Степкиной группы, дверь в которую была открыта. Если бы сын увидел – пиши пропало: вцепится в нее и ни за что не отпустит. Какие уж тут разговоры с психологом! Катя постучала и толкнула дверь в кабинет:

– Можно?

Психолог оказалась совсем молоденькой девочкой, наверное, только после института. Увидев Катю, она тут же поднялась из-за стола. Было заметно, что она пока не привыкла к своей роли и нервничает не меньше Кати.

– Добрый день! Вы Екатерина, Степушкина мама? Очень хорошо, что вы пришли! Садитесь, садитесь. Меня Елена зовут. Елена… Васильевна… – Приветливым жестом девушка указала на стул.

Катя замялась: перед ней лежал чистенький зеленый ковер, судя по всему, предназначенный для игр с детьми, а она была в сапогах, с которых в бахилы стекала мартовская грязь. Она присела и сняла обувь. На одном носке светилась дырка, аккуратная такая, прямо на большом пальце. Катя увидела ее еще утром, но переодеться не успела, тем более выбор был не велик – либо чистые, но рваные, либо целые, но грязные, и Катя, клятвенно пообещав себе заняться вечером стиркой, остановилась на рваных. Перед психологом было неловко. Она как можно быстрее дошла до стола и села на стул, задвинув ноги поглубже и для надежности еще наступив «целой» ногой на «дырявую». Елена Васильевна заняла место напротив.

– Екатерина, вы знаете, у нас очень хороший садик, мы внимательно следим за состоянием наших воспитанников и все время держим руку на пульсе. Я частенько захожу в группы, наблюдаю, как детки играют, как общаются, как участвуют в развивающих занятиях. И у меня есть вопросы по поводу Степушкиного поведения. Для себя я отметила, что он совсем не играет с детками, усадить его заниматься практически невозможно. Конечно, все детки разные, и я, перед тем как побеспокоить вас, провела со Степой тесты – в игровой форме, разумеется. Но он совершенно не хочет идти на контакт. Скажите, у него всегда так? Как он ведет себя дома? Как у него со сном? В саду ведь он не спит, воспитатели жалуются.

– Он кому-то мешает? Шумит? – Катя начала злиться.

– Нет-нет, лежит тихо! Только воспитателям приходится разрешать ему брать с собой в кровать машинку, а остальные дети видят и тоже просятся не спать, требуют свои игрушки, дисциплина нарушается. Да и самому Степе спать нужно, вы же это понимаете? Неокрепшей нервной системе требуется отдых. А еда? Ну разве это дело? Ребенок же почти ничего не ест. Как у вас дома с этим?

Катя смутилась.

– Дома ест, просто избирательно. Я предлагала сюда свою еду носить, но мне сказали, что нельзя.

– Нет-нет, у нас такое не положено, что вы! Если ребенок отравится, ответственность на ком? На садике. Я-то вас понимаю, но увы… – Елена Васильевна крутила браслет на запястье, не решаясь продолжить. – Я не хотела бы вас пугать, но я советую вам показать Степушку специалисту.

– Какому? Мы были у невролога полгода назад. Вся информация в карте.

– Да, я видела. Но, думаю, Степе нужен другой врач – психиатр.

Катя не смотрела на Елену Васильевну, она изучала стол. ДСП, но новый, хороший, еще не испорченный карандашами и пластилином. Катя погладила столешницу.

– Екатерина, вы меня слышите? – Елена Васильевна тревожно заглянула Кате в лицо. – Я дам свои рекомендации, контакты специалиста. Очень советую вам с этим не затягивать, хорошо?

Катя подошла к двери, стала надевать сапоги. С удивлением заметила, что один промок насквозь. Порвался, что ли? Нужно в ремонт отнести. Или черт с ними? Выкинуть и новые купить?

Елена Васильевна протягивала Кате листок, с двух сторон исписанный убористым мелким почерком. Катя взяла направление и благодарно кивнула. Уже коснувшись ручки двери, она обернулась:

– Как думаете, что у него?

– Понимаете, Катя, я не имею права ставить диагнозы, но мне кажется, у Степы аутизм.

Елена Васильевна стояла рядом с Катей, сцепив руки в замок, должно быть, не зная, что говорить дальше.

– Аутизм? – автоматически переспросила Катя, прокручивая в голове все, с чем ассоциировалось это слово. Мысли натыкались на фильм «Человек дождя», какие-то пугающие ток-шоу по Первому каналу, статьи в интернете.

Елена Васильевна наконец расплела пальцы и слегка дотронулась до Катиного плеча.

– Да, аутизм. Но это не точно…

Врач, чей телефон был аккуратно записан на листочке, ответил сразу и, выслушав Катю, назначил прием на ближайшую субботу. Катя обрадовалась: ей хотелось обсудить состояние Степы как можно скорее. Жить в неизвестности было невыносимо. В пятницу она отпросилась с работы и не повела Степу в садик. Вдвоем они неплохо провели день, долго гуляли, по дороге из парка наткнулись на большую стройку. Целый час стояли напротив – Степка все никак не хотел уходить, смотрел, как работает строительная техника. Экскаватор зачерпывал землю, а Степа тыкал в него пальцем, улыбался и дергал Катю за полы пальто:

– Ватор! Ватор!

Степа говорил всего несколько слов, и все они были связаны с техникой, с любимыми машинками. Катя погладила сына по голове, поправила шапку. Она всматривалась в его счастливое лицо, пытаясь найти следы болезни. Нет, ничего похожего. Всю ночь накануне она просидела в интернете, проглатывая один за другим ролики о детях с аутизмом. Они были такими разными. Несколько раз она находила подтверждение своим подозрениям и несколько раз начисто их отметала. Отложила телефон только под утро. Степа заворочался в кровати, перед тем как проснуться окончательно, и Катя пошла варить себе кофе. Думала, весь день будет с ног падать, но нет – сна не было ни в одном глазу.

Позвонил Костя, Катя не взяла трубку. Он прислал несколько сообщений: вечером они должны были встретиться, но Катя отказалась, сославшись на плохое самочувствие. Сил разговаривать о чем-либо, кроме сына, не было, но и обсуждать Степку с Костей она тоже пока не решалась. Сначала дождется, что скажет врач, а там видно будет. В конце концов, никакой уверенности в профессионализме детсадовского психолога нет. Скорее даже наоборот: только со студенческой скамьи, считай, вчерашняя школьница, а туда же – диагнозы ставить! Катя внутренне бушевала, злилась, расстраивалась, впадала в отчаяние и выныривала из него, мысленно бродя по кругу: болен или не болен. Позвонить маме и сказать об отмене встречи с Костей она попросту забыла. Ольга Борисовна приехала вовремя и, сидя на кухне с чашкой чая, тревожно поглядывала на дочь.

– Может, все-таки съездишь? Человек ведь тоже вечер планировал, хотел увидеть тебя. Хороший он – такими не разбрасываются.

– Мам, не до этого мне.

Катя крутила в руках стакан с водой, из которого не сделала ни глотка.

– Давай поговорим? Расскажи, в чем дело. Я же тебя знаю, все не просто так. Костя сделал что-то не то? Поделись, может, все не так страшно?

– Костя?!

Кате даже смешно стало. Хотела бы она, чтобы проблема была такой же мелкой, незначительной, как ссора с мужчиной. Она вдруг разозлилась.

– Мама, да при чем тут Костя! У меня Степка! Он… Меня вчера в садик вызвали… Они сказали…

Катя спотыкалась о слова. Кое-как, стараясь избегать острых углов и собственных домыслов, она рассказала матери о предположениях психолога.

– Но ведь это не точно? – Ольга Борисовна то и дело отводила от Кати глаза. Видно было, что она сомневается. – Катюш, я, конечно, не врач, только уж очень много их сейчас развелось, специалистов этих. Психологи – не психологи, не поймешь, им лишь бы на ребенка диагноз повесить! И в твое, да и в мое детство были такие дети – и кто молчал долго, и неласковые, только разве им диагнозы ставили? Ну, может, поговорят, что не такой, как все, странный. Поговорят-поговорят, да и замолчат, новую тему найдут. А чтоб каждого по врачам таскать – не было никогда такого! Другим была голова занята: как одеть, прокормить, на что новое пальто купить! – Ольга Борисовна пыталась убедить Катю в своей правоте и все повышала и повышала голос.

– Мам, ты что всем этим хочешь сказать? Что я выдумываю?! Что мне заняться нечем, раз у Степки пальто есть и не нужно переживать, чем его кормить?!

Катя грохнула стакан в мойку. Слово за слово они поругались, мама ушла, хлопнув дверью. Катя поймала себя на том, что даже не расстроилась. Все мысли были о завтрашнем визите. Одной думать было проще. Чтобы встреча с психиатром прошла гладко, нужно было заранее подготовить необходимое, учесть абсолютно все, не забыть ни единой мелочи. Поход в любое новое место давался Степке с трудом. Врачей он особенно не любил, потому что редко какой осмотр обходился без прикосновений, а от чужих людей сын их не терпел. На взрослых в белых халатах он реагировал крайне негативно.

Катя достала Степкину любимую одежду, положила в сумку пару новеньких машинок, чупа-чупс и воду в поильнике – единственном, который сын признавал, вытащила из корзины с грязным бельем его носочки в голубую полоску, постирала и повесила сушить. Степка не любил носки, впрочем, как и шапки и другую одежду, но на эти, с голубой полоской, соглашался. Катя однажды рассказала ему, что это не просто полоска, а трасса для особенных машин, умеющих ездить по воде, и Степе это понравилось. Истории про другую одежду, как бы она ни стремилась их придумать, Степа не воспринимал.

Катя надеялась, что подготовилась идеально, но в субботу прямо с утра все пошло не так. Степа проснулся уже в плохом настроении, зевал, куксился, отказывался снимать пижаму. В совершенно неподходящий момент сломалась блинница, а в субботу по утрам Степа ел только блины, причем не всякие, а исключительно из блинницы, с улыбающимися рожицами. Катя, чертыхаясь сквозь зубы и поглядывая на часы, попыталась изобразить нечто похожее на сковородке, украсила блинчики какао и кусочками шоколада, но Степа оттолкнул тарелку и разревелся. Катя поймала блины чуть не на лету, включила мультфильмы и разрешила Степе позавтракать одним куском хлеба. Уж лучше так, чем совсем никак. Голодный Степка – злой, с таким ей не справиться.

Психиатр принимал почему-то в офисном здании, в котором к тому же шел ремонт. Лифт, конечно, не работал. Степка, ошалев от суетных сборов, дороги, нового места и звуков дрели, кричал так, что заглушал даже их, закрывал уши руками и отказывался подниматься по лестнице на третий этаж. Катя вытащила извивающегося сына из коляски, но он, вместо того чтобы встать на ноги, тут же лег на грязный от побелки и чужих следов пол и стал лягаться, отбиваясь от мамы. Катя предприняла несколько бесплодных попыток его поднять и поняла, что не справится. Оставив сына лежать в начале лестничного пролета, она, постоянно оглядываясь, как он там, побежала на второй этаж. Слава богу, уговаривать рабочих – троих мужиков – сделать перерыв долго не пришлось. Они отложили инструменты и достали термосы и сигареты. Катя кинулась назад.

Степка, избавившись от невыносимого грохота дрели, заметно стих и разрешил маме взять себя на руки. Катя тащила обхватившего ее руками и ногами сына и рюкзак со всеми вещами, чувствуя, как по спине бегут струйки пота, и надеясь, что трудности уже позади, – до кабинета психиатра оставалось недалеко. Катя слышала, как оставшиеся внизу рабочие обсуждали ее, дескать, надо же, такой большой парень, а все на матери ездит, и молилась только о том, чтобы они не пристали со своим воспитанием к Степе. К счастью, сыну они ничего не сказали.

По всем признакам это был не ее со Степкой день. Психиатр, молодой мужчина с жидкими усиками, Степе сразу не понравился, да и Кате тоже. Принимая в офисном здании, Андрей Иванович, как он представился, зачем-то нацепил белый халат. Для большей важности, что ли, подумала Катя. Степка сжался в комок от одного его вида. Доктор выслушал беглый Катин рассказ и протянул к Степе руки:

– Ну-ка, давай посмотрим на тебя.

Зареванный Степка, сидевший за маминой спиной нахохлившимся воробушком, с чупа-чупсом за щекой и новой машинкой в руке, отреагировал даже хуже, чем Катя ожидала. Издав истошный крик, он размахнулся и швырнул увесистую металлическую машинку в доктора. Тот не успел увернуться, взвыл и схватился за скулу. Степка, испугавшийся то ли того, что натворил, то ли реакции врача, то ли всего вместе, тоже закричал, бросился к двери и задергал за ручку. Катя успела перехватить сына.

– Извините, извините нас, пожалуйста! Он не хотел, он испугался. Там рабочие… они шумели… извините… – Катя оправдывалась, одновременно отлепляя Степкины пальчики от ручки, которую он как будто собирался вырвать.

– Ничего, ничего, я сам виноват, полез без подготовки. – Андрей Иванович, держась за скулу, подошел ближе, но все же остановился на достаточном расстоянии от Степки.

– Мы, наверное, придем в другой раз. Он сейчас видите какой? Не даст ничего обсудить. – Катя, зажав Степку между коленей, одной рукой подхватила их с сыном одежду.

– Да-да, конечно! Вы лучше с кем-нибудь приходите – с папой или с бабушкой, с кем он лучше остается. Они в коридоре поиграют, пока мы с вами поговорим спокойно. – Андрей Иванович сам казался смущенным сложившейся ситуацией. – Денег за сегодняшний прием я не возьму, давайте уже в другой раз. Только обязательно приходите! Или хотя бы позвоните, нам есть что обсудить.

Напоследок, уже открыв дверь, Катя задала главный вопрос, на который, боялась, не осмелится, но сейчас нужно спешить, и она «прыгнула»:

– Доктор, это аутизм?

– Очень похоже, врать не стану. Но это пока не диагноз, понимаете? Я вижу всего лишь аутичные черты. Ребенка нужно посмотреть, тщательно проверить, провести тестирование. Я вас жду в самое ближайшее время!

На улице Степка успокоился, дал себя пристегнуть в коляске без единого писка. Сидел, как ангелочек, положив ручки на колени, и поглядывал на Катю, будто это не он десять минут назад чуть не разбил доктору лицо. Катя смотрела на сына и думала: если б это был тот самый диагноз, разве смог бы он так быстро угомониться? А ведь сейчас смог. Такое чувство, что он над Катей просто издевается! Может, мама права и не нужны ему никакие врачи? Она потрепала сына по макушке и, не особо рассчитывая на ответ, спросила:

– Ну и что ты там устроил? Зачем дядю обидел? Разве можно так кидаться? Ай-ай-ай!

Степка серьезно посмотрел на нее и сказал:

– Рататуй! Нет Рататуй, нет!

И только тут Катя поняла, кого напоминал ей Андрей Иванович: крысенка Реми из мультика «Рататуй». Степка его боялся, как и всех крыс. Она захихикала.

– Понятно! Ну, нет так нет. Поищем тебе другого врача, не Рататуя. Только ты уж не дерись больше, хорошо?

Но сын уже не слушал ее, он смотрел на небо, и его мысли были где-то далеко отсюда.

* * *

Воскресенье они провели вдвоем, валялись в кровати и смотрели мультфильмы. Положив себе на живот ноутбук, Катя искала врача, и это оказалось не так-то просто. Слишком много критериев были важны: это должен быть профессионал с большим опытом, специалист именно по детям с расстройствами аутистического спектра, чтобы от него уже точно узнать, что со Степкой. К тому же Катя хотела найти психиатра-женщину. На мужчин Степка реагировал совсем плохо, у женщины было больше шансов добиться его расположения, а значит, провести тесты.

Нужный специалист никак не попадался, зато Катя снова постоянно натыкалась на ролики про детей с диагнозом. Многие из них оставались малышами на всю жизнь, капризными трехлетками, заключенными в тело взрослого человека. Катя и хотела перестать смотреть, и не могла оторваться. Все примеряла и примеряла их жесты, мимику, положение рук и стоп на сына. Копошившийся под боком, прижимавшийся к ее ноге Степка ни о чем таком не думал – просто был счастлив, что он дома с мамой и что ему неожиданно разрешили есть перед телевизором и не снимать пижаму. Когда задребезжал телефон, Степка давно спал, да и у Кати слипались глаза. Звонила Ольга Борисовна.

– Катюша, привет. Ну расскажи, как сходили?

– Нормально. – Кате не хотелось вдаваться в подробности. Она совершенно не понимала, чего сейчас ждать от матери.

– Доченька, ты меня прости. – Голос Ольги Борисовны срывался. – Конечно, это твой сын, и ты его лучше знаешь, и тебе виднее. Я была не права! В любом случае я тебя поддержу, тебя и Степку. Вы же мои… родные мои.

Кате полегчало.

– Мамочка, не плачь, а то я тоже заплачу. – Она зашмыгала носом и вышла на кухню, чтобы не разбудить сына.

Мать и дочь проговорили целый час, перебивая друг друга, то плача, то извиняясь, и непонимание между ними постепенно растворилось. Катя говорила, что не знает, как быть дальше. Что делать с работой? Ведь из садика их, скорее всего, попросят. Да и сама она видит, что Степке лучше, когда она рядом. Только с ней он настраивается на нужный лад, словно она его окошко в мир, переводчик. Ольга Борисовна оживилась.

– Вот тут я как раз могу помочь! Степке с тобой лучше, тут ты абсолютно права, и пока, на данный момент, ты должна быть с ним, а как дальше – посмотрим. Мне Полина звонила и очень просила, чтобы я полетела в Мурманск. Там квартира, большая, говорит. Андрей ее Полиночке оставил, а она отказалась наотрез! Говорит, ваша эта квартира, тетя Оля. Говорит, так благодарна мне, что я за Андреем ухаживала. Нашла за что благодарить! Я же не за квартиру, я же по любви! Даже обиделась сначала, а потом думаю, чего артачусь? Полечка ведь от всей души, ей эта квартира и правда не нужна, а нам с тобой ой как пригодится. Так что полечу я, посмотрю, чего да как. О продаже разузнаю. Давно хотела посмотреть, где и как Андрей рос, как жил… Он мне столько про свой родной город рассказывал, мечтали вместе съездить, да вот, не случилось. Поеду одна. Друзья у него старые там, мы с ними в «Одноклассниках» переписывались. Ждут меня, обещали помочь, все показать. Скоро лето, поживу там, а вы уж тут сами. Зато квартиру мою сдадим, и ты сможешь не работать и со Степкой быть. Съемщиков я уже нашла – дочка знакомых приезжает в институт поступать. Хорошие люди, надежные.

Катя загрустила от того, что мама уезжает, но это был выход, пусть и временный. Она решилась забрать из детсада Степкины документы и написать заявление на увольнение.

Директор садика не скрывала радости, когда Катя пришла оформлять отказ.

– Очень правильно вы поступаете, очень! Я ведь, если честно, и сама хотела предложить вам Степу забрать. Он, знаете… – Она замялась. – Он мальчик, требующий… м-м-м… особого внимания. А у нас воспитателю некогда заниматься кем-то одним, у нас коллектив! И занимаемся мы с кол-лек-ти-вом! – Последнее слово она произнесла, выделяя каждый слог. – Если каждому уделять внимание, это что ж получится? Детский сад не для этого предназначен! Для этого вам нужно няню нанимать!

Директор произносила свою речь возмущенно, даже вышла из-за стола, но вдруг, поняв, что Катя молча смотрит на нее, остановилась: эта вроде не из тех мамаш, что придут и давай права качать – не отделаешься, без скандала своего забирает, зачем раздувать? И принялась торопливо заполнять документы.

Из банка Катю отпускать не хотели. Она не стала ничего утаивать от начальницы, и та, мудрая женщина, покачав головой, предложила пока взять отпуск за свой счет. Катя согласилась. В любом случае как минимум на ближайший месяц она была свободна, могла посвятить себя сыну и разобраться с его диагнозом. На следующий после Катиного похода на работу день позвонила Анька:

– Эй, ты чего творишь, подруга? Наши говорят, ты увольняться собралась! Совсем, что ли?

Катя засмеялась.

– Быстро до тебя новости доходят! Да вот так вот получается. Я и сама не хотела, но сейчас выбора нет.

И рассказала Ане и про садик, и про психолога с психиатром, и про подозрение на диагноз у Степки.

Аня выслушала ее до конца внимательно, не перебивая, только иногда шикая на своих расшумевшихся детей, и сказала:

– Ну вы, блин, даете. Ладно, сделаем так: собирайся и завтра с утречка дуй ко мне. Мои разъедутся по школам и работам, дома только я с мелким буду. Чайку попьем, подумаем, как со всем этим быть.

– Ань, Степка… ну, ты понимаешь… он может отреагировать… – Катя сомневалась, принимать ли приглашение. – Он может кричать.

– Ой, ладно тебе, Катюх! Кого-кого, а меня кричащими детьми точно не напугаешь. Приезжай давай, разберемся!

Катя, памятуя о неудачном визите к психиатру, немного волновалась перед поездкой к Ане, но для себя решила: зайдет ненадолго. В конце концов, она, Катя, живой человек, и ей сейчас нужен друг. Если что-то сложится не по плану, извинится, развернется и уйдет. Это же Аня, она своя, поймет. Но Степка вел себя на редкость хорошо, даже идеально, утром без капризов собрался, дал застегнуть на себе курточку и сел в коляску. Аня, скинувшая накануне подробное сообщение с адресом, не написала только номер квартиры, видимо, забыла в суете. Катя нашла подъезд, поднялась на этаж, но звонить подруге, чтобы та ей открыла, не пришлось. Выйдя из лифта, Катя сразу определила Анину квартиру: рядом с дверью были расставлены разномастные самокаты, велосипеды, в углу примостились три пары лыж – одни взрослые и двое детских. Завершала композицию большая голубая коляска, нижняя корзина которой была набита детскими игрушками. Степка тут же выудил оттуда машинку с грязными колесами. Катя не успела ничего сказать, как Аня открыла дверь. Из недр квартиры доносилось бормотание телевизора и шум воды. На груди у Ани, примотанный в слинге, спал малыш.

– Привет! Какие вы молодцы! Вовремя! У меня уже пирог почти готов, забегайте! – Аня широко распахнула дверь, пропуская гостей.

– Степочка, давай оставим машинку? – Катя мягко потянула ее из рук сына. Тот замотал головой, выражая несогласие.

– Да не надо, берите в дом! Если еще что найдешь, все хватай, что понравится, – улыбнулась Аня.

Степа не удостоил незнакомую тетю даже взглядом, но слова ее понял и, одной рукой прижав к себе машинку, второй потащил за собой трехколесный самокат, оставлявший за собой грязные следы.

– Степа, это грязное! – Катя пыталась соблюсти приличия: нечасто их зовут в гости, и не хватало еще, чтоб это был последний раз. Но Аня махнула рукой:

– Завози, сейчас отмоем, делов-то! – Аня показала Кате, где ванная, сама набрала в большой таз воды, отнесла на кухню, поставила в него самокат и дала Степе губку. – Ну что, мой давай сам этого коня, раз он тебе так приглянулся!

Степа ничему не воспротивился и увлечено завозился в теплой воде. Катя радовалась, что ему нашлось занятие по душе. Такое бывало нечасто, но, если случалось, сын залипал надолго. Они с Аней могли спокойно пообщаться.

Хозяйка порезала яблочный пирог и поставила на стол разномастные чашки, Кате досталась со смешариками. Кухня была под стать коридору: детские бутылочки, миски с орешками и курагой, батон на разделочной доске, тут же капли для носа – все добро едва умещалось на небольшой столешнице. Холодильник был увешан магнитами с семейными фотографиями, на большей части которых улыбались и кривлялись Анины дети. Было тесно, но очень уютно, спокойно, чувствовалось, что здесь настоящий дом.

Не успела Аня присесть, как проснулся малыш. Она ловко выпростала сына из слинга. Он зевал и кривил ротик, собираясь заплакать. Катя уже и забыла, какие они – младенцы. Не удержавшись, она провела пальцем по крошечной ручке. Мягкий какой, теплый…

– Знакомьтесь, это Михаил. Человек немного расстроен, но сейчас перекусит и будет готов к общению! – И Аня, не вставая из-за стола, приподняла футболку и стала кормить ребенка.

Михаил затих, только смотрел распахнутыми глазами на Аню не отрываясь. Все время, которое они пробыли в гостях, Катя удивлялась: ну надо же, какие дети бывают! Миша ел, спал, спокойно лежал в высоком стульчике, который Аня подкатила к столу. Он давал своей маме делать буквально все – пить чай, болтать с Катей, мыть посуду. Катя вспомнила Степу в этом возрасте. Спал он плохо, тревожно, постоянно требуя Катиного внимания, бесконечного ношения на руках. Сын цеплялся за нее, а стоило хоть ненадолго оставить его одного в кроватке, кричал так жалобно и пронзительно, словно его бросили на съедение диким зверям. Катя так уставала, что сейчас почти ничего не помнила про тот период.

Аня живо интересовалась, когда у Степы прорезался первый зубик, во сколько месяцев он сел, пошел, как вводили прикорм, – обычные мамские разговоры, обсуждения, сравнения, что и как у кого было. Катя не знала, что отвечать. Воспоминания о Степкином младенчестве стерлись из памяти, и ей было за это стыдно. Кроме того, она беспокоилась, как сын, пока что увлеченный игрой, отнесется к малышу. Катя боялась вспышек типа той, когда Степа запулил в психиатра машинкой, поэтому на всякий случай заняла позицию между ним и Мишей. Но Степу младенец не интересовал совершенно. Сын реагировал на него не больше, чем на мебель в квартире: ну лежит себе там кто-то, не шумит, не лезет, жить не мешает, и хорошо. Катя осмелела и даже попросила немного подержать Аниного ребенка на руках. Он был теплым и приятно оттягивал руки, был не невыносимо тяжелым, каким стал сейчас Степка, а уютным. Сын, увидев, что у Кати на руках другой ребенок, не закричал, не разбушевался, только подвинул свой таз-автомойку поближе к маме и сел на ее ступни, опершись спиной о ее икры: мол, моя мама, знайте все! Катя не стала испытывать Степину благосклонность и поспешно отдала Мишу Ане.

Выслушав Катины новости, Аня всплеснула руками.

– Что ж ты мне сразу не позвонила? Найдем мы тебе врача, обязательно найдем, и самого лучшего. У меня знаешь какой невролог детский – чудо просто! Еще со старшей дочкой к ней ходила и теперь со всеми детьми – только к ней. Сейчас я ей позвоню, она посоветует нам кого-нибудь.

Разговор с доктором занял пару минут, и вот уже Аня протягивала Кате салфетку с записанными на ней фамилиями.

– Вот эти двое, говорят, основные специалисты в Москве по твоей теме. Запись, правда, за месяц вперед в лучшем случае, ну уж как есть. Ко всем хорошим врачам попасть трудно, люди со всей России едут. Зато тут понятно – не шарлатан с дипломом из подворотни, который не знает, что и сказать, а люди с репутацией.

Аня говорила и протирала стол. Катя даже позавидовала, откуда столько энергии. Ей самой хотелось сидеть не шевелясь как можно дольше и чтобы ее не трогали.

– Аня, у тебя ж тоже опыт, трое детей, ты-то что думаешь? Ты же видишь Степку? Что с ним, Ань?

– Слушай, я тебе вот что скажу: чем больше у меня детей, тем меньше я о них знаю. – Аня наконец остановилась и присела рядом. – Разные они, дети эти, и никто не повторяется. Вот я раньше думала, все от воспитания зависит. Ну хорошо, пусть не все, но большая часть. Только на деле оказывается, что не так это работает, понимаешь? Они у меня все трое о-го-го как отличаются! И вкусы, и интересы, и взгляд на мир. Нет, я думаю, они уже приходят сюда, к нам на Землю, с чем-то внутри, а нам потом с этим жить и любить их. Помогать им найти свою дорогу и любить. – Аня замолчала, словно застеснявшись того, что расчувствовалась. – А что до Степки – хороший он мальчик, тебя любит очень, это видно. Да, может, и есть что-то, что идет иначе, чем у других деток, но большой беды я не вижу, а значит, так ли важно, как это называется?

После визита к Ане Катя немного успокоилась. Наугад выбрав врача из двух рекомендованных, она дозвонилась в клинику и записалась на прием. Первое свободное окошко было через месяц.

– Это вам еще повезло – к доктору запись за три месяца минимум. Тут отказались просто. К нам со всей России едут, – объясняла Кате приветливая администратор.

Ну что ж, повезло так повезло. Катя отпустила ситуацию, зависла в моменте. «Пусть, пусть скажут что угодно, но это только через месяц, тогда и думать буду. А сейчас есть время только для нас двоих, для меня и сына, и я больше не позволю своим страхам отнять у нас ни одного дня».

Они много гуляли. Весна была промозглая и дождливая, но Катю это даже радовало. В парке, кроме них, почти никого не было. В один из дней, поняв, что забыла зонтик, она купила себе и Степке в ближайшем переходе дождевики – несуразные, непонятно на кого сшитые. Взрослый был мал даже субтильной Кате, а детский – велик сыну, к тому же яркие, как дешевые китайские краски. Но они почему-то жутко понравились Степке. Наконец-то появилась вещь, которую сын надевал без единого писка. Даже наоборот, весело бежал за своим плащиком в коридор, как только Катя предлагала пойти гулять. На радостях Катя через несколько дней опять прибежала в переход и попросила у обалдевшей продавщицы все-все дождевики Степкиного неоново-зеленого цвета.

– Сколько у вас? Пять штук? Да, все возьму! А другие размеры есть? А привезти можете?

– Это я не знаю. Хозяйке звонить надо. – Продавщица рылась в коробках под прилавком. – А вам зачем? На утренник, что ли? – Женщина просияла от своей догадки.

– Да-да, на утренник! – Катя быстро нацарапала свой номер на листочке и протянула в окошко. – Вот, если еще привезут такие, позвоните, пожалуйста, я подбегу. Мы тут недалеко живем.

Немного поразмыслив, на следующий день она отнесла два плащика в соседнее ателье. Мастерица, которая, судя по лицу и исходившему от нее запаху, любила пропустить на работе стаканчик-другой совсем даже не минералки, оказалась рукастой, возможно, даже талантливой и, что важно, понимающей. Покрутив тонкую плащовку в руках, она вшила в каждый из дождевиков флисовый подклад. Куртку нельзя было назвать дышащей, но она была теплой и нравилась сыну, а это главное. Теперь они могли находиться на улице сколь угодно долго. Катя покупала кофе и медленно шла под накрапывающим дождиком по пустынной аллее, глядя, как впереди бежит сын, смешно и до ужаса характерно прижимая к себе согнутую куриной лапкой ручку.

То ли от прогулок, то ли от внезапного избавления от детского сада, то ли от постоянного присутствия рядом мамы Степа неожиданно стал спать значительно лучше. Он послушно шел в кровать около девяти вечера и, совсем немного подержав Катю за руку, быстро засыпал часов до шести-семи утра. Это было очень кстати. Теперь, когда мама уехала в Мурманск, времени на себя у нее совсем не оставалось. Степка, давно не спавший днем, требовал неотлучного нахождения рядом. Но ведь был же еще и Костя, который тоже скучал, а уж как скучала Катя! Работы не было, мама уехала, Анька была поглощена своими делами. Умом-то все было понятно, но Катя чувствовала себя одиноко, да и просто тосковала по своему мужчине. В подробности Костю она пока посвящать не стала. Напустила туману, что-то наплела ему про Степкину нервозность, про рекомендации отдохнуть пока от сада. Костя лишь пожал плечами: Юлька его ходила в сад с удовольствием, воспитательницу любила, но по-разному бывает, что же он, не понимает, что ли? Теперь они могли встречаться только по ночам. Костя ждал в машине, пока Катя уложит Степку. Потом, едва увидев на экране телефона коротенькое сообщение от любимой, взлетал вверх по лестнице, чтобы не дожидаться еле-еле ползущего лифта.

Поначалу они опасались, Катя вздрагивала от малейшего шороха, да и Костя чувствовал себя крайне неловко. Костя забегал на час, Катя, с трудом вырвавшись из Костиных рук, на всякий случай придвигала стол к двери комнаты, чтобы просто так ее было не открыть. Костя, конечно, кидался помогать. Но потом расслабились – Степка спал крепко. И вот уже, предварительно для надежности поставив будильники на двух телефонах сразу, они позволяли себе уснуть, сплетясь перед этим руками и ногами. Укачав друг друга, убаюкав, пытаясь спасти от страхов и одиночества. Уходя под утро, Костя все целовал и целовал Катю, не в силах оторваться.

– Надо что-то решать, согласись? Ну невозможно так. Мы же взрослые люди, а прячемся, как подростки. Да и я никак не могу избавиться от мысли, что Степка проснется, застанет нас. А ведь не так, совсем не так я хотел бы познакомиться с твоим сыном. – Костя погладил Катю по угловатой, выступающей, немного подростковой ключице. – Я не хочу быть гостем, приходящим дядей. Для меня важно все это, серьезно. Понимаю, что ты боишься нас знакомить, и уважаю тебя за это. Сам знаю, не должен мальчик лишнего видеть. Но ведь у нас не мимолетно все, не случайно. Я тебя люблю и хочу быть рядом с тобой, рядом с вами. Юльку я люблю до одури, но, если хочешь знать, я всегда о сыне мечтал. Я родным вам хочу стать. Чтоб мы одной семьей были.

Катя слушала, кивала, а потом, закрыв за Костей дверь, долго сидела на кухне, задумчиво глядя на чашку с остывающим кофе. А может, и правда получится? Ну бывает же? Люди пусть не с первой попытки, но находят друг друга, и все у них получается. Кате хотелось верить, что Степке нужен отец. Может быть, она как женщина иначе чувствует какие-то вещи, а понимающий и любящий мужчина рядом поможет сыну выбраться из скорлупы. Катя рисовала у себя в голове радужные картины, как они вчетвером – она, Костя, Степка и Юля – едут в цирк или зоопарк, а после заходят в кафе выпить какао и съесть блинчиков. И смеются, обязательно смеются. В мечтах было непонятно над чем, но Кате очень хотелось, чтоб их объединяли легкость и радость. Единение с сыном у них было другим – крепким, неразрывным, обволакивающим, словно отделяющим их от всего остального мира, и тяжелым, словно якорные цепи.

Официальное знакомство назначили на майские праздники. У Юли был день рождения. Решили поужинать вчетвером где-нибудь в тихом месте. Катя заранее предупредила Костю, что шума Степа не любит.

Накануне, натягивая джинсы перед уходом, Костя неожиданно перестал перебрасываться их обычными шуточками, резко посерьезнел, повернулся к ней и неожиданно встал на колени. Катя испугалась и вскочила с кровати. «Почему сразу на обоих? Вроде бы положено на одном», – только и успела подумать Катя. Костя протягивал Кате коробочку и что-то говорил, Катя не разбирала слов, в ушах шумело от волнения и счастья. Скоропалительно? Возможно. Но кольцо она приняла, хоть и оговорилась, что с окончательным решением им стоит повременить до знакомства с детьми. Костя согласился, в очередной раз сказав, что счастлив из-за того, какая благоразумная и ответственная ему досталась невеста.

* * *

Известный на всю Россию, авторитетный и столь долгожданный Катей психиатр принимала в красивой частной клинике в центре Москвы. Парковка была забита дорогими машинами, в приемной пахло хорошим кофе. Приятная девушка-администратор проводила Катю со Степкой в специальную зону для ожидания и оставила одних. Они устроились на большом белом диване. Обстановка Степе сразу пришлась по вкусу: рядом с диваном располагались широкая полка с игрушками и большой стеллаж с книгами. Степка тут же выудил несколько книг о машинах и погрузился в рассматривание картинок. Катя, расправляя руками юбку, порадовалась, что у сына сегодня хороший день.

Утро прошло спокойно, почти без скандалов. Она успела погладить платье, накрасить глаза и теперь выглядела вполне прилично, что ей, как и любой женщине, добавляло уверенности в себе. Правда, Степка с утра не захотел надевать ничего другого, кроме футболки с лягушкой, совершенно отказываясь понимать, что футболка давно и безнадежно ему мала. Катя, видя, как затряслась у сына губа, в порыве вдохновения выхватила из шкафа чисто белую спортивную футболку, сгребла со стола Степкины фломастеры и, вооружившись картинкой из интернета, в два счета нарисовала на ней симпатичного жабенка. Получилось кривовато, но Степа пришел в восторг. Он хлопал в ладоши и смотрел на маму как на волшебницу. Не было лягушонка, но стоило Степе пожелать – и вот он, пожалуйста, ну это ли не чудо! Так что в клинику они приехали довольные собой и друг другом. Косенький и слегка размазанный лягушонок (фломастеры-то обычные, детские, не профессиональные для ткани) был надежно спрятан под толстовкой сына.

Катя листала журнал, отхлебывала кофе, заботливо предложенный администратором, Степка перебирал книжки и игрушки. Как только они вошли в клинику, Катю сразу предупредили, что врач немного задерживается на предыдущем приеме и приносит свои извинения. Катя была не против подождать, ей даже нравилась эта спокойная, расслабляющая обстановка чужой, не ее, не Катиной, красивой повседневности. Она представляла себе, что все у них со Степкой по-другому, что они просто пришли к самому обычному врачу, например к стоматологу, на ежегодный осмотр и сейчас ждут своей очереди.

Кабинет у врача был большой и светлый. Середину комнаты перегораживал стол, за которым сидела приятная женщина средних лет с короткой светлой стрижкой, мягкой улыбкой и в изящных очках в дорогой оправе. Катя почему-то засмущалась.

– Добрый день. Меня зовут Людмила Евгеньевна. Присаживайтесь, пожалуйста, рассказывайте, что вас ко мне привело. – Доктор указала рукой на кресло напротив себя. – А что насчет молодого человека? Ему тут комфортно? Если хотите, можем оставить его в приемной и открыть дверь. Так ему не придется уходить от игрушек и вы будете спокойны. Или можем занести все сюда. Как вам будет удобно?

Людмила Евгеньевна говорила мягко и участливо. Катя окончательно успокоилась. Эта женщина совсем не походила на сурового, грозного врача, раздававшего страшные вердикты направо и налево. По всему было видно, что она действительно хочет помочь. Прием Людмила Евгеньевна вела неспешно, к Степе обратилась пару раз, но, не услышав внятного ответа, оставила мальчика в покое, полностью сосредоточившись на Кате. Расспрашивала обо всем: как проходила беременность, роды, как Степка встал, пошел, что ест, как относится к детям. Вопросы были обычные, но каждый попадал в точку, бил в слабое Степкино место, будто эта милая женщина уже давно их знает, будто она подсматривала за Катей все эти годы. Через полтора часа Людмила Евгеньевна произнесла:

– Ну что, я считаю, тут диагноз очевиден.

Она замолчала, ожидая Катиной реакции. Катя помолчала, потом, словно боясь, что она что-то не так поняла, все еще надеясь на чудо, уточнила:

– Какой диагноз?

– Я вам пишу «аутизм». – Людмила Евгеньевна склонилась над бланком и продолжала, не отрывая ручки от листа бумаги: – Вам на годок пораньше бы на меня выйти… Ну, теперь – что имеем. Я вам тут препараты распишу, с ними станет легче, дело пойдет на лад. И готовьтесь на комиссию.

– Куда? – Катя растерялась. Нет, она знала, что может такое услышать, и все же надеялась на обратное. Все происходило слишком быстро.

– На комиссию по инвалидности. Советую вам оформить, все же помощь от государства, специальный сад, опять же. Да и деньги, пусть небольшие, но хоть что-то. Они вам сейчас очень и очень пригодятся. Все же платно, а вам лекарства нужны, специалисты хорошие. Сами-то вы теперь работать не сможете. Сами подумайте, куда вы от него? – Людмила Евгеньевна протянула выписку. – У вас есть вопросы?

Голова у Кати была абсолютно пустая. Не было никаких вопросов, мыслей, эмоций. Как будто все это происходит не с ней. Катя смотрела на доктора, словно в кино, со стороны. Надо было что-то говорить, выяснять подробности, но Катя только глупо вымученно улыбалась и кивала в такт монологу врача:

– Спасибо. Все понятно.

«Вот дура! Зачем так ответила? Ничего же не понятно. Что теперь со всем этим делать?!»

Людмила Евгеньевна вложила справки и назначения в красивую папку с логотипом клиники, пожелала Кате удачи и отпустила, назначив прием через три месяца, чтобы посмотреть на результаты лечения.

Сели в такси. Степка капризничал, было видно, что он устал, вымотался. Новые, незнакомые места всегда давались ему нелегко. Успокаиваться сам он не умел, так же как не умел осознавать свою усталость. Катя должна была контролировать, не переутомился ли сын, не голоден ли. Степа никак не давал знать о своих потребностях, просто, когда чувствовал себя опустошенным, сразу начинал кричать. Крик нарастал, сын мог упасть на землю, орать и стучать ногами. Кате нужно было строго следить за его режимом и окружающей обстановкой. От этого она постоянно чувствовала себя напряженной, словно сапер, которому нужно перенести гранату через людную улицу. Вот и теперь, сидя в такси, Катя понимала, что за сегодняшним Степиным переутомлением может последовать взрыв, но поймала себя на том, что нервничает по этому поводу чуть меньше обычного, словно выписка от врача, лежавшая в ее сумке, дает Степе право на плохое поведение.

Катя поражалась самой себе, но вместо осознания и страха перед диагнозом к ней пришло облегчение – и еще чувство собственной правоты. Захотелось позвонить маме и сказать: «Я же говорила, говорила, что со Степкой что-то не так! А ты мне не верила, Анька не верила, люди на улицах – никто не верил! Все говорили, что пройдет, рассосется. А вот как вышло! Ничего не пройдет».

Катя крутила в руках телефон, но номер не набирала, а только мысленно выговаривала все маме. Степка, несмотря на Катины опасения, не только не начал скандалить в машине, а и вовсе задремал. Было ясно, что теперь Кате придется на руках поднимать сына в квартиру, а после того, как он отоспится днем, будет целой проблемой уложить его на ночь, но все же сейчас Катя чувствовала благодарность за эту передышку и возможность подумать.

На следующий день, протянув в аптеке листок со Степиными назначениями, Катя получила целый мешок коробок и коробочек и ощутимо опустошила кошелек. Все оказалось очень дорого. Катя в уме сопоставила цену лекарств и примерный размер детского пособия по инвалидности и с грустью подумала о тех мамах, которым действительно приходится жить только на него. Как они выкручиваются?

Таблетки Степка хоть и с трудом, но принимал. Катя сторговалась с сыном, что за каждое выпитое лекарство он получает кусочек шоколада и наклейку. Видимо, таблетки были не слишком противные на вкус – Степка пошел на сделку. Эти каждодневные торги и уговоры с практически не говорящим сыном Катю выматывали, но она все равно была воодушевлена. Скоро таблетки начнут действовать, и станет легче. Должно стать.

Но легче не становилось. За две недели приема лекарств состояние сына словно даже ухудшилось. Катя жалела, что раньше не вела дневник Степиных успехов и продвижений и сейчас ей не с чем адекватно сравнить, что происходит. Изменения были совсем крошечными, незаметными, но это были шаги назад, а не вперед, как она ждала! Может быть, ей только кажется? Может быть, она ждала слишком много? Может быть, это просто процесс привыкания к лекарствам? Катя ночи просиживала в интернете, пытаясь разобраться в причинно-следственных связях Степиных откатов, но ничего дельного не находила. Какие-то разрозненные обрывки обсуждений о вреде таких лекарств, но тут же, буквально на соседней странице говорилось и об их пользе. Хотелось спросить совета, обсудить свои сомнения, но поговорить было не с кем. Мама все еще не приняла Степин диагноз. Даже после того, как Катя позвонила ей и как можно аккуратнее сообщила о болезни внука, мама не верила и изо всех сил старалась отвернуться от этой темы: не видеть, не слышать, не обсуждать, тут же переводя разговор на другую тему.

– Да не верь ты этим докторам! Им лишь бы что-нибудь написать. Тем более, сама говоришь, клиника частная. Конечно, им выгодно, чтоб ты к ним ходила да деньги носила. Не глупи.

– Мам, ну как не верить? Это очень хороший доктор, востребованный. К ней запись за несколько месяцев. Ей не нужны мои деньги, поверь. – Катя сейчас очень сильно хотела услышать слова утешения и ободрения, но вместо этого сама была вынуждена оправдываться.

– Ой, ну какая ты у меня наивная! Ладно, раз не слушаешь меня, то делай что хочешь, только я тебя прошу: держи этот ваш так называемый диагноз в секрете. Не порть мальчику жизнь и репутацию. – Было слышно, что Ольга Борисовна сердится.

– Мам, это болезнь! Почему за нее должно быть стыдно? Если сказать, то люди поймут, где-то, возможно, войдут в положение. Будут знать, что он так ведет себя не потому, что хочет, а потому что нездоров.

– Да никто ничего не поймет! В нашей стране болеть нельзя: это стыдно, это неудобно. А тем более такими болезнями. Почитала я, что это такое, раньше вместо этого диагноза шизофрению ставили. А ты говоришь, поймут! Хочешь своего ребенка изгоем сделать?

Катя повесила трубку. Другая бы, наверное, высказала все, что думает, не смолчала бы, не проглотила, но Кате было проще сохранить пресловутый «худой мир». Так хотя бы не совсем одна, пусть это не поддержка, а иллюзия, но она есть. Было понятно, что обсуждать эту тему с мамой и ждать ее принятия не стоило.

Костя продолжал настаивать на знакомстве детей, Катя отмахивалась:

– Потом, не время сейчас.

– Почему, Катюш? А когда время? Наоборот, давай побыстрее с этими проволочками закончим, а к осени можно свадьбу организовать. Что думаешь? – И, не дождавшись ответа, продолжал: – Я бы, конечно, посидел где-нибудь узким семейным кругом и в отпуск махнул. На море, а лучше – на океан. Детей бы взяли. Нет, ты представь только: мы на пляже, лежим под зонтиком, коктейли пьем, а рядом дети играют. Здорово же! А вдвоем побыть захотим, так можно их моей маме отдать. Она знаешь, как детей любит! Да она от Степки в восторге будет. И Юльке одной скучно, все время приносит из школы истории про чужих братьев и сестер. А тут свой собственный, уже подросший брат. Да они не разлей вода будут. Давай, Кать, решайся!

– Кость, тут непросто все, понимаешь? Я все не знала, как тебе сказать. Да и сама я, собственно говоря, недавно узнала. У Степы аутизм. Болезнь такая. – Катя замолчала, внимательно вглядываясь в Костино лицо в ожидании реакции.

– Это что за болезнь такая? Это где болит? Лечитесь? Ты что же молчала? Это ты зря! Может, помощь нужна? – Костя хотел помочь, Катя это оценила.

– Нигде не болит. Ни руки, ни ноги, ни живот. Это, если можно так сказать, душа болит.

Костя вопросительно посмотрел на Катю.

– Это расстройство психики, понимаешь? Ну, то есть не совсем расстройство, особенность скорее. Там разные степени есть. У нас пока непонятно какая. – Катя, глядя, как у Кости все больше округляются от удивления глаза, начала путаться. – Нам сначала психолог в саду сказала, потом один врач подтвердил вроде бы, но не точно, а теперь уже другой сказал, что аутизм – и без вариантов.

– И как это проявляется? – Видно было, что Костя напрягся.

– Степа молчит, не говорит почти. И нервничает иногда по совсем необычным поводам. Когда одежда не нравится или слишком шумно, на его взгляд. А еще не ест. То есть ест, но очень выборочно. – Катя не успела договорить, Костя улыбнулся и притянул ее к себе.

– Просто ты очень хорошая мать, вот и все. Катюша, все дети едят выборочно. Ты думаешь, Юлька другая? Это не буду, то не хочу. Разбаловали мы их. А что про одежду, так и мы с тобой что попало не наденем, выбираем, нравится – не нравится. И про шум понимаю – кому это приятно! Я вот никогда рок-концерты не любил. Друг один раз упросил с ним сходить, так я еле дождался конца. Толкучка, неразбериха, из колонок что-то непонятное орет. Нет уж. Такой вид досуга не для меня. Нормальный у тебя парень, это поколение сейчас такое, на психологии помешанное. У меня на работе девчонка бухгалтер, так тоже со своими двумя дочками носится как курица с яйцом, все лечит их непонятно от чего, то массажи, то психологи, а девки просто дуры наглые, крутят матерью как хотят. Хотя чего там, уж лучше так, чем как моя бывшая – на всех наплевать. Ребенка на водку променяла. Эх…

Костя ничего не понял, этого и стоило ожидать. Наверное, Кате нужно было продолжить разговор, постараться объяснить, открыть одну из многочисленных книг по аутизму, спрятанных у нее в шкафу. В последнее время Катя покупала все, что находила по этой теме. Форумов ей давно стало мало. Но Костя уже отвлекся, он целовал ее в шею и запустил руки под футболку. «Не сейчас», – подумала Катя. Первый шаг сделан, а там видно будет. Костя почувствовал напряжение и постарался сгладить ситуацию.

– Ты, если хочешь, занимайся, конечно. Врачи там, туда-сюда. Денег надо – говори, не стесняйся. Хотя, по мне, конечно, лучше на спорт его. Парню без спорта никуда. Бокс, например, а? Там и говорить не нужно. – Костя хохотнул. – Ладно, давай-ка мы познакомимся сначала, а там и решения принимать будем.

Засыпая, Катя все переворачивала подушку, пытаясь выбрать сторону попрохладнее. Костя давно похрапывал на соседней половине кровати, а ей заснуть не удавалось. Грызло чувство, что что-то не так, не получится у них, не понимает он, о чем Катя хочет сказать, и не хочет понять. Хотя, пыталась Катя договориться с внутренним голосом, женщины на форумах писали, что и родной-то отец такой диагноз далеко не сразу принимает, а тут, по сути, чужой человек. Он Степку, считай, и не знает. Все будет хорошо – вот познакомятся, пообщаются. Костя любит ее и хочет семью, и ей, ей самой так нужна семья, люди, которые всегда будут рядом и подставят то самое надежное плечо. «Все будет хорошо», – повторила про себя Катя. Внутренний голос молчал. Возможно, он уже спал. Было поздно.

* * *

Знакомство было назначено через неделю, на субботу. Катя настояла на том, чтобы встретиться пораньше. Костя удивился: кто в выходной ходит в кафе к открытию? Катя радостно улыбнулась:

– В том-то и дело, что никто! Меньше народу – Степе спокойнее.

Она долго обдумывала формат встречи и с трудом нашла подходящий вариант: маленькая, непримечательная пиццерия в их районе. Кормили там вкусно, но народу почти никогда не было. Вокруг не так давно открылось несколько сетевых заведений, и люди предпочитали ходить в проверенные места с яркими вывесками. Кате это было только на руку. Иногда они со Степкой заглядывали в эту пиццерию. Улыбчивая темноглазая и темноволосая официантка с мелодичным именем Егине сажала их за дальний столик и включала Степке мультики, а Кате наливала огромную чашку кофе. В хорошие Степкины дни они могли просидеть так вдвоем больше часа, жуя пиццу, которую тут специально для них делали только из того, что любит Степка. Сын смотрел «Ну, погоди!», Катя смотрела на угол дивана с треснувшей обивкой или на щербинку на чашке и отдыхала. Ей было спокойно. Не хотелось ни читать, ни листать соцсети. Душа была на своем месте. Кате было важно это затишье, и не хотелось его ничем замутнять.

В плохие дни – а такие тоже бывали, если в пиццерию неожиданно посреди дня заваливалась шумная компания, – они в спешке убегали, бросив недоеденную пиццу. Лишь бы Степа не раскричался. Когда это случилось во второй раз, Катя, наспех засунув Степу в одежду, выскочила на улицу и уже направлялась в сторону дома. Настроение было не очень, Степа ныл из-за оставленной пиццы, и Катя волновалась, как бы снова у него не началась истерика. Заплаченных денег тоже было жаль, все же они совсем не лишние. За спиной раздался крик:

– Жэнщина! Жэ-э-энщина! – Катя обернулась. За ними бежала Егине. – Вы чего не стоите? Я кричу-кричу тэбэ. Вот еда! Кушай! Я там еще пирожное положила малчику.

Степа протянул руку к пакету и даже не отстранился, когда девушка потрепала его по голове. Для Кати это было удивительно. Девушка убежала обратно в кафе, а они пошли к дому, и Катя, улыбаясь, выговаривала сыну:

– Вот как, значит? Ради еды позволил девушке перейти к близкому контакту? Вот что значит настоящий мужик! – Конечно, Катя была рада.

Сыну нравилась пицца, маленькая кафешка во дворах, а главное – Егине, поэтому место для знакомства было определено.

Утром перед встречей они вышли пораньше. Катя заложила в график и споры по поводу одевания, и отказ от выхода из дома, но она зря волновалась: Степка вел себя идеально. В итоге они оказались на улице почти на час раньше необходимого. «Ну и отлично, – подумала Катя, – пройдемся». Они бесцельно бродили по пустым улочкам знакомого района, пока внимание Степы не привлекли полицейские машины. Они стояли, перегородив улицу, на одной были включены проблесковые маячки. Два молоденьких полицейских пытались усадить в машину сильно выпившую девушку. Та упиралась, отталкивала их и пела песни. В здании, рядом с которым они остановились, находился ночной клуб, и раньше Катя, забегая перед работой в магазин по соседству, регулярно наблюдала, как полицейские пытаются угомонить разгулявшихся к утру посетителей. Катя потянула Степу за руку:

– Пойдем, пора за пиццей.

Она боялась, что Степа испугается криков чужой нетрезвой женщины. Но Степа настойчиво дернул ладошкой, призывая Катю остановиться.

– Виу-виу… – Степа и не заметил женщину, его интересовала только машина. Портить сыну настроение и уводить его силой Катя не хотела. Пришлось стоять и ждать до тех пор, пока упиравшуюся девушку не загрузили на заднее сиденье и автомобиль не скрылся за поворотом. Только тогда Степка отмер и согласился идти дальше. В кафе, понятное дело, опоздали. Костя уже сидел за столом. По обе руки от него расположились главные женщины его жизни.

– Вы, надо полагать, Катюша? Очень, очень приятно. А я Зинаида Аркадьевна. – Женщина встала из-за стола и слегка обняла Катю.

Катя не ожидала такого быстрого телесного контакта и, кажется, немного отстранилась, за что, конечно, сразу же начала ругать себя: «На Степу бухчу, а сама как дикая. Человек хочет показать, что рад меня видеть. И все же странно: не успели познакомиться, а она сразу обниматься лезет».

Места рядом с Костей не было, и они со Степой уселись на диванчик напротив. «Стенка на стенку», – мелькнуло у Кати в голове. За столом царила Зинаида Аркадьевна. Одета она была в синее праздничное платье, в ушах болтались крупные бриллиантовые серьги. Человек готовился к встрече. В скромной обстановке пиццерии, утром, на фоне буднично одетых остальных собравшихся все это казалось чересчур шумным, ярким, душным, что ли. Катя попыталась настроиться на позитивный лад и выдавила из себя улыбку. Юля, сидевшая по другую сторону от отца, проронила за всю встречу пару фраз, не больше. Раз-другой попыталась обратиться к Степе, но, не получив реакции, быстро поскучнела.

– А чего ваш мальчик молчит да молчит? Он говорить не умеет, что ли? – обратилась девочка к Кате.

– Юля, мы же с тобой говорили дома, Степа пока не умеет говорить, – зашипел на дочь Костя, выделив слово «пока».

– Это поколение такое, одни гаджеты у них на уме с раннего возраста. Мы-то детьми занимались. Речь – она ведь что? Развития требует! Читать надо ребенку, каждый день читать! Вы, Катенька, много Степе читаете? И спать обязательно с форточкой открытой, чтоб мозги росли. Я тут передачу смотрела, так Малышева сказала, что от свежего воздуха все там у нас в голове лучше развивается. – Зинаида Аркадьевна безостановочно делилась мудростью о воспитании детей, полученной на Первом канале.

Костя строил Кате смешные рожи, мол, потерпи, это ж мама, сама понимаешь. Катя улыбалась и кивала в такт словам Зинаиды Аркадьевны, одновременно поглаживая сына по ладошке, чтобы тот не разнервничался. Степа же вел себя идеально, не ругался, спокойно ел пиццу, мало обращая внимания на взрослых. Никто из присутствующих не волновал его. По меркам Степиного поведения это уже было очень и очень неплохо.

Просидев часа полтора, Зинаида Аркадьевна начала собираться.

– Пора, пора нам, дорогая. У Юленьки сегодня еще репетитор по английскому. Сейчас ведь без языка никуда. – И, поправив внучке шарф, она повернулась к Степе: – Степочка, деточка, давай-ка начинай разговаривать. А ты, Катенька, не стесняйся, привози мальчика к нам. Я с ним позанимаюсь. Понимаю, вам, молодым, все некогда, все не до детей. Своя жизнь кипит, а нам, старикам, – Зинаида Аркадьевна, кокетливо тряхнула челкой, – только и жить, чтоб мудрость свою младшему поколению передавать.

«Ну что вы, Зинаида Аркадьевна, вы прекрасно выглядите», – хотела сказать Катя, но Степа стал кукситься, и она упустила момент. Быстро натягивая на сына шапку, она успела только понимающе улыбнуться Костиной маме. Вышло не очень-то вежливо.

На улице шел дождь.

– Сейчас машину подгоню, забросим сначала Катю со Степой, а потом уже домой поедем, – обратился он к своим «женщинам». Кате показалось, что в голосе прозвучала просьба.

Зинаида Аркадьевна закивала:

– Конечно, конечно, сынок.

А Юля надула губы:

– Далеко их везти?

Костя строго посмотрел на дочь.

– Нет, папочка, ты их вези, конечно. Вот прямо сейчас и вези. Видишь, мальчик плачет уже. – Степа и правда хныкал у Кати на руках. – Просто у меня начинает голова болеть. Ты же знаешь, как я к громким звукам отношусь. Мы с бабулечкой лучше пешочком пройдемся. Где тут метро? – Юля смотрела на отца, распахнув глаза, и выглядела жутко виноватой.

– Ой, вы знаете, – затараторила Зинаида Аркадьевна, – у Юленьки такие мигрени. Ну просто ужас какой-то! Вы уж нас извините. Такая беда, и ничего не помогает. А от громких звуков хуже только. Костенька, вези Катю с мальчиком, а мы с Юленькой прогуляемся.

Костя выглядел растерянным. Катя решила спасти ситуацию:

– Что вы, не нужно! Это мы пройдемся. Мы тут совсем рядом живем – буквально в соседнем доме.

Уговаривать ее никто не стал. Кажется, Костя облегченно вздохнул, усадил маму и дочку в машину, чмокнул Катю в нос и только пожал плечами из окна машины, извиняясь. Катя взвалила на себя Степку и пошла к дому, проклиная по дороге себя за то, что не взяла коляску. Ногами сын идти отказался, спорить было бесполезно.

* * *

После этой встречи расстановка сил стала ясна. Костя все так же приходил по ночам, признавался в любви, но разговор о свадьбе и совместном проживании больше не поднимал. Катя должна была бы переживать, но, по правде говоря, ей было некогда. Дела у них со Степой шли не очень. Сын все чаще залипал. Качели, которые он любил и прежде, теперь стали навязчивой идеей. Стоило им выйти на улицу, Степа бежал к площадке, усаживался на качели и не вставал с них. Ему было не важно, идет ли дождь, есть ли на площадке другие желающие покачаться дети. Катя стояла и раскачивала его часами, стараясь как можно спокойнее отвечать на комментарии других мам.

– Мы после вас будем, – говорила какая-нибудь мама.

«Это вам долго ждать тогда», – хотелось сказать Кате, но она лишь вежливо кивала.

– Ма-ам, ну скоро они? Я тоже хочу-у, – тянул эту «какую-нибудь» маму за руку ребенок.

– Девушка, это уже ни в какие ворота не лезет! Мы уже сорок минут ждем! Нужно учить ребенка уступать! Кого вы воспитываете? – нервничала «какая-нибудь» мама.

Дальше сценарий мог развиваться по-разному. Когда у Кати хватало выдержки, она делала каменное лицо и отвечала:

– Мы еще не накачались. Двор общий. Имеем право.

Но чаще она тушевалась и, почему-то ощущая себя виноватой, хватала Степу под мышки и пыталась стянуть с качелей. Степа кричал и отбивался с недетской силой. Притащив сына в квартиру и закрыв дверь, Катя включала ему спасительные мультики, а сама доставала из морозилки курицу и прикладывала к ушибленным местам. Там, куда Степа умудрялся угодить ботинком, все равно проступали синяки. Хорошо, что хотя бы не по лицу, успокаивала себя Катя.

Хотелось с кем-то обо всем этом поговорить, но было решительно не с кем. Как-то вечером, перерывая дом в поисках новой машинки, которую она вроде бы покупала, но не могла вспомнить, куда засунула, Катя наткнулась в рюкзаке на визитку. Андрей Иванович, тот самый «Рататуй». Он же предлагал тогда «звонить в любое время» и приглашал на консультацию. Катя глянула на часы: половина двенадцатого. Все же, несмотря на предложенное «любое время», сейчас, наверное, уже поздновато.

Катя не спала всю ночь, перебирая в голове вопросы к врачу, даже выписала их на листочек, но, когда набрала номер, с трудом сформулировала мысль. Путалась, торопилась, перебивала сама себя. Было воскресное утро, но Андрей Иванович трубку взял, слушал внимательно и уточнял детали.

– Я понимаю, что ситуация непростая, но, может быть, вы все-таки придете на прием и тут уже спокойно поговорим?

– На прием? А никак без этого? Вы не думайте, что я платить не хочу! Давайте я вам переведу на карточку за этот разговор как за прием? Но сил идти просто нет. – Катя пыталась оправдаться. – У него истерики по любому поводу: чтобы одеться, чтобы выйти, пройти мимо детской площадки, зайти в незнакомое здание. Эти лекарства, кажется, совсем не помогают! Все только хуже!

– Вы знаете, я как врач в данной ситуации не имею право вам такое советовать, но попробуйте тогда их отменить. Не хочу сомневаться в компетенции своей именитой и уважаемой коллеги, но идут споры насчет медикаментозной терапии при аутизме. И мое личное мнение, что у нас в стране перебарщивают с применением лекарств. Есть, в конце концов, и другие способы. – Андрей Иванович очевидно был увлечен темой, под конец разговора в голосе у него слышалось возмущение.

– Что вы порекомендуете? – Кате очень хотелось поверить, что у Андрея Ивановича есть волшебная пилюля, которая им поможет.

– Катя, послушайте, прежде всего Степа – ребенок, маленький мальчик, а потом уже все остальное. Скоро лето, если есть возможность, то поезжайте-ка вы с ним к морю. Это ему только на пользу. И можно попробовать дельфинотерапию. Методика тоже неоднозначная, да и недешево это все, честно вам скажу. Но я видел результаты. Этому нет объяснения, но речевые скачки после дельфинов случаются. Я напишу вам телефоны центров, куда можно обратиться.

К вечеру Андрей Иванович прислал номера. За три дня Катя смогла прозвониться только в один центр, в остальных не брали трубку. Да и в этом только сочувственно поцокали языком:

– Девушка, ну что вы такое говорите! У нас запись за год, ну в декабре – это минимум. Давным-давно уже ни одного свободного места нет. Дельфинов, работающих с детишками, у нас всего двое, так ведь им и отдыхать нужно. А вы хотите попасть за две недели до лета!

– Может, кто-то откажется? – Катя не теряла надежду.

– Это маловероятно. Ладно, давайте я ваш номер запишу на всякий случай, но хочу вас сразу предупредить, что в очереди на отказные места вы тоже далеко не первая.

Шансы попасть на терапию летом таяли на глазах. Катя засела за ноутбук и по ночам строчила письма во все российские центры дельфинотерапии с просьбой поискать для них со Степой местечко. Отвечали не все. Но там, откуда приходили ответы, мест все равно не было. К тому же цены кусались: сеансы с дельфинами стоили дорого, а надо было их не меньше десяти с перерывами в несколько дней. К тому же в других городах нужно было на что-то жить целый месяц, а то и дольше. Пришлось просить Костю, хотя Кате и не нравилась эта идея. Ночью, выпроставшись из-под его руки, она сказала:

– Кость, нам нужно поговорить.

– Слушаю тебя. – Было видно, что он напрягся. – Если ты про свадьбу, то все будет, просто, понимаешь, сейчас на работе сложный период. И Юлька, мигрени эти… Вот слетают они с бабушкой летом на море, полегче ей станет, и уж тогда поговорю с ней обо всем. А пока врач говорит, ей резкие перемены во вред. Мы же с тобой взрослые люди, давай немного потерпим ради ребенка, а, Катюш? И потом, – голос Кости звучал с каждой фразой все более уверенно, казалось, он убеждал сам себя в собственной правоте, и ему это удавалось, – чтобы съезжаться, и квартирка нам нужна побольше. Я над этим работаю, котенок, но прошу, не дави на меня. Я этого не люблю. Все решения в этой жизни я принимаю сам.

К концу монолога чувствовалось, что он уже злится на Катю, хотя она совершенно не понимала за что. Она ведь только предложила поговорить.

– Да нет, Кость, я про другое. Я про море. Понимаешь, доктор говорит, что Степке бы нужно на море. Ты и сам Юлю отправляешь с бабушкой. Вот и я хотела…

Катя заметила, как изменился в лице Костя. В этот момент ей стало отчетливо понятно, что ничего у них не получится. Костя любил ее, она это чувствовала, но ровно так, как умел, словно на нее в Костином сердце был выделен небольшой участок, мансардный этаж, где она жила среди прочего милого душе хлама. На большее она претендовать не могла, в основной части царили его мама и его дочь. Костя думал, что Катя и Степа смогут дополнить картину семьи, но не выходило. Даже если бы Катя и захотела стать частью и дополнением, то не смогла бы. Она уже принадлежала Степе. Кате стало душно от ощущения потери, прежде всего потери мечты, что нормальная, стандартная, красивая, лубочная жизнь ей никогда уже больше не светит. Но вида она не подала. Сейчас не до этого.

– Кость, я просто хочу отвезти Степу на море. Одна, сама, не бойся. К твоей маме и Юле я на хвост садиться не собираюсь. Просто нужны деньги, сможешь одолжить?

– Я и не подумал. Зачем ты так, котенок? – В его голосе его слышалось облегчение. – Просто вы еще толком друг друга не знаете, чтобы вместе отдыхать. А деньги – деньги я дам! Сколько нужно?

Катя с удивлением для самой себя спокойно назвала сумму, благодарно чмокнула Костю в щеку и отвернулась к стене, сделав вид, что очень хочет спать. Рано утром перед Костиным уходом они скомканно попрощались в коридоре. Главное было не сказано, но обоим было понятно, что отношения подходят к логическому завершению. Друг у друга в жизни они не уместились. Два хороших человека, все, возможно, могло бы получиться, но они давно себе не принадлежат и только сейчас до конца смогли осознать это.

Закрыв за Костей дверь, Катя налила себе кофе и села на кухне, в оцепенении глядя в окно. Через час из потока мыслей ее выдернула эсэмэска от банка: Костя перевел деньги. Почти вдвое больше, чем она просила. Щедро откупился. Что ж, спасибо. Играть в гордость у Кати сейчас возможности не было.

Место на дельфинотерапию все никак не находилось, что сейчас, когда появились деньги, было обидно вдвойне. По ночам Катя кликала по ссылкам, до рези в глазах стараясь что-нибудь найти и читая отзывы. Они по большей части были достаточно нейтральные. Никто не писал восторженно о магическом исцелении всего на свете, но и не ругал сам метод. Больше мамы особенных детишек жаловались на грязные бассейны или задержки сеансов, но никогда – на животных или дельфинотерапевтов, что внушало доверие к их словам. Катя не ждала чуда, ей почему-то казалось, стоит только немного подтолкнуть Степу, капельку расшевелить, а дальше уж он сам, сам все сможет и все у них наладится.

Мама звонила примерно раз в неделю. От холодного, сурового Мурманска мама, уезжавшая туда ненадолго, буквально на разведку, была в восторге.

– Катя! Какие тут люди! Это не люди – песня! Они такие отзывчивые, чуткие, душевные, понимаешь? Мое место! Все помочь хотят, и от чистого сердца. Не то что в этой Москве. – Мама рассуждала о городе, в котором прожила всю жизнь, как о чужом.

Катя подшучивала над ней:

– Мам, ты еще скажи «в этой вашей Москве».

– А вот зря ты, дочка, зря! Не смейся! А природа? Ты бы видела, какая тут природа! Да, не жарко, но сейчас, когда тундра проснулась, это невероятная красота, это простор! А реки? А рыбалка? А морошка?! Катя, ты представляешь, летом будет настоящая морошка, мы поедем собирать! И киты! Ты вот знала, что у нас можно увидеть китов в Ледовитом океане? Ну не чудо ли! Мне тут уже обещали экскурсию провести. Может, и вы со Степой приедете, а? Как мне хочется все это тебе показать! – Мамин голос звенел и как будто бы даже помолодел. Было слышно, что ей там хорошо.

– Приедем, мам, обязательно приедем, только чуть попозже. Мы ж на море со Степкой собрались. – О дельфинах Катя пока решила умолчать. Мамина реакция была непредсказуема, а спорить сейчас совершенно не хотелось.

– Море – это хорошо, это само собой ребенку на пользу, а осенью тогда ко мне. Тут осенью тоже красота невероятная. И к тому же к осени, может, я и сама уже вам экскурсию проведу. – Мама немного помолчала, а потом, не в силах сдержаться, все же продолжила: – Ох, не хотела тебе заранее говорить, но я же тут на курсы пошла! Ты вот скажешь, какие курсы? В твоем возрасте? Ан нет! На курсы экскурсоводов. И говорят, трудоустроюсь я совершенно без проблем, тут нужны именно такие, как я. С этой, как ее, активной жизненной позицией! А то, что возраст, так я и не старая. Зато ни мужа, ни детей малых – могу хоть до ночи работать, а то и до утра. Борщи варить некому. Так что приезжайте, я соскучилась ужасно.

– Ну ты даешь, мама! Нет, ты не подумай, я очень рада. Горжусь тобой! Молодец! Приедем обязательно, сразу, как будет возможность. – Катя действительно была рада, что у мамы все налаживается. Впервые после смерти отчима мамин голос звучал так счастливо.

– Только вот с деньгами, извини, я тебе сейчас не помощник.

– Да не надо, что ты, мам. У меня есть, Костя дал. Нам на все должно хватить.

– Костя молодец, чудо, а не мужик. Так вы все вместе едете? Как он со Степой?

– Нет, он со своей дочкой поедет. Мы сами по себе, мам.

Катя не стала вдаваться в подробности, все и так было понятно. Мама расспрашивать не стала, дежурные ответы дочери ее вполне устроили. Все нормально, и слава богу. Зачем лезть? Давно уже взрослая девочка и сама в своей жизни разберется.

Катя же не то что разобраться в жизни не могла, а запутывалась все больше. Что делать со Степиным диагнозом? Правильно ли она сделала, что отменила таблетки? А что с Костей? Может, стоило отбросить гордость и позвонить, поговорить еще раз? Все же она женщина, наверное, нужно быть гибче, мягче. Дельфинотерапия эта, опять же, стоит ехать или нет? И что будет дальше, осенью и потом, год за годом? Сможет ли Катя когда-нибудь делать что-нибудь в этой жизни, помимо присмотра за Степой? Каждую ночь она прокручивала в голове эти мысли, но напрягать своими тревогами только что отошедшую от потери и вздохнувшую полной грудью маму не хотела. Да и мама наверняка не сразу засыпала по ночам, ей тоже было о чем подумать. Только и ей не хотелось беспокоить дочь, у которой своих забот хватает. Так и молчали, оберегая друг друга, каждая о своем.

Место на дельфинотерапию наконец-то нашлось. Под утро на форуме по детям с РАС – расстройством аутистического спектра, где Катя теперь регулярно зависала, высветилось сообщение. Женщина с сыном забронировали себе место еще зимой, но выезжать через пару дней, а ребенок заболел, и сильно. Хозяйка столь желанного Катей места интересовалась, не хочет ли кто-нибудь выкупить у нее всю поездку комплектом, включая билеты на поезд, проживание и курс дельфинотерапии. Катя оказалась первой. Женщина под ником «Линчик_кинчик» подтвердила Катину бронь и отключилась. Договорились созвониться утром. Катя так разволновалась, что заснуть уже не представлялось возможным. К двенадцати часам дня, когда «Линчик_кинчик» набрала Катин номер, она уже успела убрать дома, приготовить обед, почитать Степе, а заодно и выкупать его, чтобы хоть как-то себя занять. В ванной Степа согласился купаться, только пока Катя делала его любимому трактору шапку из пены, поэтому она схватила трубку уже на пятом гудке, наскоро вытерев руки и добежав до телефона, стоявшего на зарядке.

– Добрый день, извините, что долго не брала, намыливала ковш, – выпалила Катя на одном дыхании и только потом поняла, что сморозила. – Там сын у меня в ванной, он с трактором купается, понимаете?.. – Катя сняла телефон с зарядки и встала в дверном проеме, одним глазом приглядывая за Степой.

– Да-да, не волнуйтесь. Я бы еще раз позвонила. Понимаю все. Извините, что утром не набрала, просто Гриша сегодня совсем не в духе. Плохой день. Ни на секунду оставить нельзя. Сейчас вот хоть уснул, звоню. Вы не передумали? – Голос у Лины был молодой и очень приятный, какой-то теплый, будто знакомый.

– Нет, что вы! Мне так повезло! Чудо просто, что вы появились! Ой, извините, – осеклась Катя, – у вас же сын заболел?

– Увы, да. Мы так ждали эту поездку. Место отличное, даже не сомневайтесь, вам там понравится. Мы в прошлом году были.

– И как, получше стало? – Кате было неловко лезть к незнакомому человеку с расспросами, но очень хотелось подтверждения своих ожиданий.

– Да как вам сказать… – Лина помолчала. – Чуда не случилось, но это точно было не зря. Сами все увидите. Лично для меня там удивительное место. Домики у самого моря, веранда увита виноградом. Да, обстановка простая, но нам много не нужно. Зато тишина. Какая там тишина! И людей почти никого – свои да наши. Хозяин – человек закрытый, у него сын с особенностями, вот и сделал место… для своих, так сказать. Домики и домиками-то с трудом назовешь, так, будочки с верандой. Но стоят в отдалении друг от друга, так детям спокойнее. И няня у них есть, если вдруг оставить ненадолго, поплавать захотите или еще чего. Она женщина колоритная, но добрая, детей любит. Ну да сами все скоро увидите.

– А что с условиями? Совсем все плохо? – озабоченно спросила Катя, со страхом представляя, как она моет Степу холодной водой или водит в туалет на улице. Степа и дома-то, в теплой ванной, не всегда соглашался купаться. – Там туалет есть?

– А-ха-ха! – звонко рассмеялась Лина. – Ну конечно! И туалет, и душ, все в домике. Вода горячая тоже есть, бойлер у них. Это я вас зря напугала. Просто я, знаете, в силу своей работы давно в таких местах не бывала. То есть не бывала до Гриши. Теперь мы только в таких и бываем…

Пока Катя, зажав ухом трубку, вытаскивала из ванной и вытирала Степу, Лина рассказывала о себе. Было заметно, что ей очень хотелось поговорить, но особо не с кем. Лина была девочкой из обеспеченной семьи, папа – крупный бизнесмен, что-то связанное со строительством, мама – актриса. Все детство проводила с нянями, о чем, впрочем, не сильно переживала – привыкла и другой жизни не знала. Родители ее не обижали и, возвращаясь из многочисленных поездок по работе и на отдых, с удовольствием проводили с ней время. А когда она чуть-чуть подросла и вошла в подростковый возраст, стали везде брать с собой. Лина обожала эту шумную и веселую кочевую жизнь, актерскую тусовку, премьеры, фестивали. Поэтому не задумываясь пошла по материнским стопам, на актерский. Оценки после такого большого количества прогулов у нее были неважнецкие, но мама с папой решили вопрос парой звонков. В конце концов, математика в кино не главное, а талант у Лины был. Пусть не такой яркий, как у матери, но этот недостаток легко компенсировался привлекательной внешностью и родительскими связями. У Лины даже случилась роль в кино, не главная, второго плана, но и не в массовке. Премьера была громкой, Катя про эту картину слышала, хотя и не смотрела. А потом Лина влюбилась. Обычная история: она – молодая актриса, он – оператор, старше ее и невероятно, до безумия влюбленный. Родители не были против, но всерьез их роман не воспринимали. Мама только умоляла не торопиться с детьми. Да они и не планировали, но Гриша преодолел все преграды, как сказала, усмехаясь, Лина.

– Почти сразу я поняла, что что-то не так, почувствовала, что ли. Он другой был и беспокойный очень. Только я с ним и справлялась. И до сих пор так. Родители и муж, конечно, предлагали няню. Я согласилась. Мы одну попробовали, другую. Не получается ничего. Когда я рядом, еще полбеды, а стоит мне из дома уйти, так никто с ним справиться не может. А какая актерская карьера из дома, сами понимаете. Вот и сидим с ним вдвоем. Вы извините, Катя, что я все это на вас вывалила. Давно не разговаривала с кем-то, кто способен понять. Родителей послушать, так у них все просто. Оставь, говорят, и уезжай. А я не могу… Он не ест ничего, днями не ест и кричит, зовет меня. Нет, не могу так. Значит, такая моя судьба. – Лина вздохнула в трубку. – Ой, Гриша просыпается, побежала я. Хорошо вам съездить!

Следующие два дня Степа провел с мультиками, а мучащаяся совестью за бесполезный досуг сына Катя бегала вокруг, перетряхивая шкафы и собирая вещи. Лишнего брать не хотелось, непонятно, как поведет себя Степа, наверняка придется где-то тащить его на руках. Хотя, может, попробовать посадить на чемодан? Выдержит ли? Катя окинула оценивающим взглядом старый, но еще довольно крепкий, одолженный у Аньки чемодан. Себе почти ничего не взяла. Места в багаже после Степиной одежды и игрушек оставалось совсем немного, да и брать было особо нечего. Летний гардероб требовал обновления, и не то чтобы на это не было денег. На пару новых шорт и купальник вполне хватило бы, только ходить по магазинам со Степой было невозможно. Катя подумала было заказать вещи с доставкой, но побоялась ошибиться с размером. За последние полгода она прилично прибавила в весе. Малоподвижный образ жизни и постоянное заедание стресса не могли не отразиться на фигуре. Катя перебрала свои старые летние вещи. Благо она давно уже предпочитала свободный, удобный, как говорила мама, «расхлябанный» стиль, поэтому в сарафаны и футболки влезла без проблем. Но отражение не радовало. Катя постояла перед зеркалом, в первый раз за долгое время придирчиво рассматривая себя в нем. То, что она видела, ее не устраивало. Попробовала распустить волосы, стянула резинку с привычной гульки. Лучше не стало, в проборе поблескивало несколько седых волос – и как она их раньше не замечала? Да, пора за себя браться, и Степа тут не отговорка, конечно. В конце концов, можно скачать какие-то упражнения из интернета и делать при нем. Главное, себя перебороть! Катя села на диван и открыла телефон в поисках подходящих фитнес-инструкций, но Степа закричал из соседней комнаты.

Катя побежала на зов. Большая полицейская машина, которой играл сын, никак не хотела заезжать в крошечный гаражик совсем от другой модели. Мириться с этим Степа категорически не хотел и, предприняв несколько безуспешных попыток, яростно колотил машинкой о гараж, заливаясь злыми слезами. Катя присела рядом и вступила в переговоры. На другой гараж Степа не соглашался, на другую машинку тоже, любые попытки помочь вызывали новую волну истерики. Наконец спустя час Кате удалось успокоить Степу, наскоро смастерив гараж из картонной коробки из-под овсянки, вырезав крышку так, чтобы получилось нечто наподобие въезда, проделав окна и налепив на стены наклейки со Степиными любимыми мультяшными героями. Потом она готовила ужин, потом они оба, уставшие от дневных волнений с гаражом, пили чай с баранками, свернувшись рядом на диване, и Катя читала Степе книжку. Экран смартфона с улыбающейся стройной фитнес-инструкторшей к тому времени давно погас. Потом, когда-нибудь потом…

* * *

В день отъезда шел дождь, на Казанском было многолюдно, никто не выходил на платформу покурить или просто подышать, все прятались в здании вокзала. Кроме Кати и Степы, разумеется. Мальчик, едва попав в шумящее, кричащее, стрекочущее людское поле, тут же заткнул уши ладошками и потащил маму к выходу. Катя не возражала, зонт и плащ у нее были с собой. Они стояли на платформе одни, отделенные от толпы стеной дождя. Катя чувствовала, что одна кроссовка уже наполняется водой, но ей все равно было радостно, хоть и волнительно. Мокрые кроссовки? Ерунда какая! Еще немного, и они будут на море. А там – какие кроссовки, там только сланцы или вообще босиком. Интересно, какой пляж? Песок или галька? Катя не успела погуглить. Песок – это хорошо, будет для Степки замки строить, да и вообще сын обожает песочницу. Вот он удивится, когда увидит такую огромную! И если галька, то тоже неплохо. Можно строить башенки или раскладывать теплые камешки на просоленных спинах друг у друга. За этими приятными мыслями Катя едва не упустила возможность первыми сесть в вагон. А это было важно. Стоять в очереди, пусть и небольшой, со Степой не хотелось.

От Лины им досталось небольшое двухместное купе. Катя оказалась в таком впервые. Всего две полки, верхняя и нижняя, крошечный столик и совсем немного места для чемодана, зато прямо в купе свой санузел. Все вымыто до блеска, белоснежное постельное белье, в боковой кармашек заботливо убран дорожный набор с гостиничными одноразовыми тапочками, щеткой и пастой. Сказать, что Катя была удивлена, – это ничего не сказать. Те поездки, которые остались в памяти, пахли далеко не чистым бельем, а чужими носками и лапшой быстрого приготовления. Она вспомнила, как в детстве ехала с мамой в ночном плацкарте, ни на какое другое место билетов не было. Соседи им тогда попались чрезвычайно шумные: дембельнувшиеся солдаты. Всю ночь они шатались туда-сюда по вагону, распевая под гитару песни, от которых у Катиной мамы краснели уши. Замечания им никто не делал – побаивались реакции разгоряченных алкоголем молодых людей. Мама пыталась пожаловаться проводнику, но тот уже спал беспробудным сном, предварительно опрокинув в себя полный стакан водки, налитый солдатиками. Храп стоял на весь вагон, в унисон ему позвякивала ложечка в пустом стакане с фирменным железнодорожным подстаканником.

Спали они с мамой в ту поездку вдвоем на одной полке. Мама прижала Катю к стенке, отгородив от мира собой и влажноватым поездным одеялом. Сумку положила под подушку. Так и лежала всю ночь не смыкая глаз: одной рукой держась за ручку сумки, другой придерживая дочку.

Теперь все было не так. В их крошечном купе было тихо и чисто, как в хорошем гостиничном номере. Вскоре после отправления поезда к ним постучалась улыбчивая проводница и, проверив билеты, поинтересовалась, будут ли они ходить есть в вагон-ресторан или им приносить прямо в купе. Катя, по старой русской традиции захватившая в поезд целый пакет с едой, хотела отказаться: какой смысл шиковать в поезде? Наверняка тут дорого и не особо вкусно.

– Спасибо, у нас все есть, – спешно ответила она.

– Да-да, конечно, но давайте я вам все же сюда принесу. Может быть, что-то да понравится. Вся еда все равно включена в билет, – улыбнулась девушка.

– Хорошо, если вам не трудно, спасибо! – Катя покраснела. Перед проводницей было почему-то неловко за свое незнание.

Обед оказался вкусный. Катя с удовольствием съела и свою порцию, и Степину. Тот не стал, предпочтя знакомую домашнюю еду, которую Катя взяла с собой в термосе. Давно забытое чувство – просто жевать кем-то принесенную для тебя пищу и беззаботно смотреть в окно – было невероятно приятным. Степа задремал, убаюканный стуком колес, а Катя читала журнал. Настоящий взрослый журнал – не сказки, не книжку про машины для Степы, а что-то для себя. За окном мелькали, сливаясь в один, телеграфные столбы, и Катя чувствовала себя в настоящем отпуске.

Воздух на вокзале в Анапе был теплым, влажным и липким. Сразу захотелось поскорее выбраться из людской сутолоки и жары и очутиться на побережье, но до места их проживания еще предстояло доехать. Машина была заказана заранее с уговором, что водитель встретит их с табличкой прямо у вагона. Время шло, встречающие находили своих прибывших, обнимали их, подхватывали сумки и удалялись в сторону парковок, а Катя со Степой все стояли. Водитель трубку не брал. Через полчаса, взяв на руки уставшего от жары и вокзальной толчеи Степу, Катя пошла в сторону выхода, стараясь никому не переехать чемоданом ноги. Управлять этой махиной одной рукой было тяжело и неудобно. На вокзальной стойке такси молодой парень вызвал ей новую машину – втридорога, конечно, но ждать уже не было никакого желания. Тем более парень обещал проводить ее до машины и помочь с чемоданом. До места было ехать два часа. Степа порядком повоевал, отказываясь садиться в автокресло и пристегиваться ремнями в незнакомой машине. Водитель махнул рукой:

– Да оставь ты его. Так пускай едет. Не мучай ребенка.

Всегда пристегивающая сына Катя не стала спорить, сил после всех дорожных приключений не осталось. Дорога была хорошей, Степа уснул минут за тридцать, а Катя любовалась мелькавшим за окошком морем. Через два часа машина остановилась у обшарпанных ворот без опознавательных знаков. Катя напряглась. Куда притащила ребенка? Кому доверилась? Зачем? Так обрадовалась самой возможности дельфинотерапии, что все остальное и проверять не стала. Даже отзывы про отель в интернете не удосужилась глянуть.

– Тут, что ли? – кивнул на ворота водитель.

– А я не знаю… – промямлила Катя.

– М-да-а-а, – протянул водитель, посмотрев на нее как на сумасшедшую. – У тебя тут что, номер забронирован или чего? Фамилия какая? Ты сиди давай с сыном, а я схожу разберусь.

– Спасибо вам… я бы сама… – залепетала Катя.

– Да ладно, чего уж! Твой проснется, еще плакать начнет. Он у тебя шебутной, видно, – сказал водитель и вышел из машины.

Минут через десять он вернулся за руль, и ворота, дребезжа, отъехали в сторону. За ними оказалась вполне цивилизованная парковка, машин было немного, и больше половины из них – с московскими и питерскими номерами. Водитель, к которому Катя из чувства неимоверной благодарности уже прониклась, как к родному, помог донести багаж до номера, пока она тащила так и не проснувшегося сына.

– Спасибо вам огромное, вы очень помогли! – Катя протянула руку к чемодану, прощаясь с водителем.

– Пожалуйста. И триста рублей – за помощь с заселением и багажом, – ответил тот, всем видом показывая, что так и должно быть: все в мире только так и устроено, и бесплатно с чемоданами, мол, пусть другие дураки помогают. Катя отдала купюры и побыстрее закрыла дверь. Что ж, с джентльменами сейчас плоховато, ну да ладно. Плюнуть и забыть. Главное, они здесь, на море.

Номер оказался замечательный, Лина выбирала со знанием дела. Это был даже не номер, а деревянный дом, разделенный на две семьи. У каждого свой вход, общая только огромная, размером почти с сам дом, деревянная веранда, действительно увитая виноградом. На веранде для каждой семьи стоял свой стол с двумя скамьями друг напротив друга. Тут можно было накормить ребенка обедом или пить чай и вино вечером, после детского отбоя. Посреди веранды, как раз между входами, прямо на улице стоял общий холодильник. Старый, огромный, дребезжащий, тяжело вздыхающий, но вполне исправно работающий. Холодильник, как выяснилось позже, стоял тут много лет и, как любой старец, требовал уважения и особого подхода. Открывать его можно было только с получасовым интервалом, потому что после первого открытия он фыркал, резинка на дверце намертво прилипала к основанию, и ему требовалось время, чтобы отойти. Над холодильником жили ласточки. Видно было плохо, но Катя заметила, как в гнездо под самой крышей прилетали по очереди маленькие юркие птички.

Сам номер был компактный, ничего лишнего. Большая кровать, узенький раскладывающийся диван, комод и шкаф с державшейся на соплях дверцей. Еще ванная комната с душевой, отгороженной видавшей виды клеенкой, и раковиной, в которую, если выкрутить краны на полную, тонюсенькой струйкой текла теплая вода. На раковине стояла мыльница с чистым, хотя и уже использованным куском мыла. Но главное – это, конечно же, море. Мелкое, теплое, головокружительно пахнущее солью, оно начиналось буквально в тридцати метрах от домика: в прямом смысле слова – встал с кровати, сделал несколько шагов, открыл небольшую калитку, и вот он, пляж. Катя прикинула, что, если ставить будильник на пораньше, она вполне будет успевать по утрам сбегать искупаться до того, как Степка проснется. Она еще немного постояла на берегу, зарываясь ногами в теплый песок. Эх, сейчас бы натянуть купальник – и в море, но нужно для начала разбудить Степку. Если сейчас его не поднять, всю ночь спать не будет.

Сын проснулся не в духе, новая комната ему решительно не понравилась. Раскричался, сдернул с кровати покрывало, бросился на пол и заколотил ногами. Перемен Степа не любил. Катя металась между бьющимся в истерике сыном и чемоданом. Выкидывая на пол вещи, искала несколько новых машинок, припасенных на такой случай. Куда они делись, черт?! Когда машинки были найдены, истерика перешла уже в ту стадию, когда легко купировать ее подарками становилось невозможно. Катя совала машинку сыну в руку, а вторую ладонь пыталась просунуть между его головой и полом, боясь, что он просто-напросто себя поранит. Степа, не чувствуя маминой руки, катался из стороны в сторону. У Кати засаднило тыльную сторону кисти: от трения об пол там быстро появились ссадины. Не зная, что еще можно сделать, Катя нащупала покрывало, набросила на сына и крепко обхватила его руками и ногами. Степа взвыл в попытке вырваться, но вскоре стал понемногу затихать, и вот от рева остались только печальные всхлипывания. Устав от слез, он свернулся комочком у Кати на руках и уже не без интереса рассматривал разбросанные по полу новые машинки. Катя покачивала его, как малыша. Рану на разбитой руке пришлось зажать отельным полотенцем – не хотелось пачкать кровавыми каплями одежду.

Катя уже знала, что после истерик у Степы обычно бывает затишье, поэтому, когда сын окончательно успокоился, она решила выбраться из комнаты, чтобы разведать обстановку, да и ужинать давно было пора. При отеле кормили: небольшая «едальня» – то ли столовая, то ли ресторан – располагалась на углу основного корпуса. Веранда ресторанчика вмещала в себя всего пять столиков и плавно переходила в дикий пляж, заваленный выброшенными на берег ветками и бревнами. Степу устроила эта неприлизанность и пустынность, он отделился от матери, подошел к выглаженным морем деревяшкам и стал катать по ним свои машинки. Катя, поглядывая за Степкой вполглаза, зашла в кафе: никого. Десять столиков, барная стойка и ни одного человека – ни гостей, ни персонала. Надолго оставлять Степу было нельзя. Катя вышла и села за уличный столик. Подождала, но и спустя полчаса никто не появился. Дело шло уже совсем к вечеру, Степа на голод не жаловался, потому что не умел его распознавать, но Катя знала, что, если он в ближайшее время не поест, жди новых истерических приступов. Она хотела у кого-нибудь узнать о проживании и питании, но никого не было, отель словно вымер. Не без усилий Катя уговорила сына выйти на улицу. Уже у самых ворот они встретили уборщицу. Грузная женщина с усиками над верхней губой многозначительно кивнула и сказала:

– Бывает у них. Там Лешка за официанта и за бармена, у него девушка в городе, так когда она сюда на выходные приезжает, Лешка все закрывает и к ней. А как еще? Дело молодое. Наши-то все привыкли. Да ты не беспокойся, она больше одного дня не задерживается никогда. Завтра будет Лешка как штык. А сегодня в «Жемчужину» сходите поешьте. В «Чайку» не ходите, там отрава одна, а в «Жемчужине» хорошо, там сватья моя работает. Чисто у нее.

У Кати заломило виски от обилия ненужной информации, зато было решено, куда идти. Женщина на прощание крикнула:

– Меня, это, тетей Ниной зовут! Нужно чего, обращайся. Я всегда тута. У любого спроси, до меня доведут. Принести чего, убрать, я за всех. Сестра-хозяйка я.

Катя поблагодарила разговорчивую тетю Нину и отправилась со Степой на поиски «Жемчужины». Идти туда, по рассказу, было недалеко, но неудобно. Тротуар отсутствовал, и передвигаться приходилось по обочине пыльной дороги, по которой сплошным потоком под орущую из окон музыку лихо проносились удалые кубанские парни на машинах разной степени убитости. Катя, загораживая собой Степу, практически вжималась в придорожные кусты. Сын уже стал подвывать, Катя понимала: устал. Но вот на горизонте показались спасительные палатки. Она догадалась, что они заходят в центр поселка. В палатках, которые теперь попадались на каждом шагу, продавали абсолютно все, от чайников и мыльниц до шляп и трусов, но главное – дешевые китайские игрушки. Степа не тыкал пальцем во все подряд, выбирал с толком, переходя от одного лотка к другому. Это тормозило перемещение, но они хотя бы двигались. Потом весь оставшийся отдых Катя так и договаривалась со Степой: «Сегодня идем до зеленой палатки с трансформерами, а завтра до синей с машинками» – и Степа, который теперь заранее знал, какой путь ему предстоит преодолеть, шел намного спокойнее.

При выходе из отеля Катя немного беспокоилась. Название «Жемчужина» звучало солидно, для похода в приличное заведение они были не одеты, да и какие из них со Степой сейчас гости ресторана? Им бы побыстрее поесть и назад в свою норку, тихую комнату у моря. Но Катя волновалась зря. «Жемчужина» оказалась куда проще, чем она себе представляла. Вывеска гордо гласила: «Лучший ресторан на побережье». Рядом шрифтом поменьше значилось: «Всегда свежие чебуреки». На деле же это была обычная столовая с самообслуживанием. Катя в таких еще не бывала. «Столовая». Слово какое-то из школьного прошлого, отдавало остывшим супом и заветренными коржиками. Но искать что-либо другое времени не было. Они взяли поднос и стали двигаться вдоль витрин с едой. На удивление, такой формат со Степой оказался очень удобен. Во-первых, сын видел все продукты и мог сам выбирать себе ужин, во-вторых, это было быстро. Через пять минут они уже сидели за хлипким, но чисто вымытым пластиковым столом, и Степка с удовольствием вгрызался в жареную куриную ногу. Нагулялся. Еда была простая и вкусная, цены приятно радовали. Основной контингент столовой составляли мамы с детьми. За всеми ближайшими к Кате столиками сидели женщины разной степени усталости и по двое-трое ребятишек с ними. «Ну ладно мы, – подумала Катя, – а у всех остальных папы-то где?» Окна столовой выходили на улицу, мимо текли рекой люди, тоже в основном одни женщины. Редко можно было встретить семью с отцом. Наверное, мужчины отдыхают где-то в других местах, там, где есть тротуары и нет китайских палаток с игрушками. «Какой-то поселок женщин, просто поразительно», – подумала Катя.

После ужина они поспешили в номер, и Степа, видимо примирившись с новым местом жительства, без истерики и долгих уговоров согласился лечь спать, правда только на одной кровати с мамой. Об отдельном диванчике речи не шло. Катя и не спорила, ей самой хотелось поскорее рухнуть в постель и закрыть глаза. Завтра предстоял длинный день – их ждали дельфины.

* * *

Утром Катя, как и планировала, встала пораньше и, быстро натянув купальник, побежала к морю. До того как проснется Степа, у нее было минимум полчаса. На пляже еще никого на было, и она с удовольствием плюхнулась в воду. Плавать пришлось, задевая дно коленями: Азовское море – оно такое, настоящий лягушатник. Чтобы поплавать как следует, нужно порядочно пройтись. Катя не стала рисковать и уходить далеко от входа в номер. Их отель находился на самом краю поселка, к тому же был отделен от основной, цивилизованной части огромной территорией детского летнего лагеря, поэтому, хотя пляж и был общественным, до него мало кто доходил. Впоследствии Катя это оценила: когда на остальной части пляжа в поселке негде было даже полотенце кинуть, у них было относительно спокойно. Правда, был и минус: убирать их берег никому и в голову не приходило, и весь мусор, который приносило море, так и оставался лежать у кромки воды. Все последующие дни Катя на обратном пути с пляжа забирала с собой выплюнутые волнами пластиковые стаканчики и упаковки от съеденных кем-то чипсов.

На завтрак, как и обещала Нина, открылась кафешка при отеле, и Лешка, молодой парень с сильно отекшим лицом и горящими глазами, быстро снабдил их кашей и кофе. Отхлебывая из своей чашки, Катя скользила глазами по соседям. Кроме их столика, было занято еще два. За одним сидела, без преувеличения, очень красивая женщина в длинном белом платье. Перехватив Катин взгляд, она улыбнулась и приветливо кивнула. Рядом с женщиной стояла инвалидная коляска. В ней сидела девочка, правильными чертами лица и пшеничными волосами похожая на женщину, – явно дочка. На коленях у девочки лежала книжка. За другим столом Катя увидела маму с двумя сыновьями, похоже двойняшками. Мальчикам на вид было лет одиннадцать, и один из них без остановки что-то рассказывал матери. Второй сидел к Кате спиной, и его лица она не видела. Мать, крепко сбитая полноватая женщина с каре, кивала в такт словам и одновременно намазывала маслом толстый кусок хлеба.

После завтрака все тем же путем, по дороге без тротуара, через ряды с палатками, мимо кафе «Жемчужина», они отправились в дельфинарий, который находился в самом центре поселка и был основной его достопримечательностью. На входе охранник попросил у Кати предъявить документы и пропустил внутрь. Боясь опоздать, она вышла заранее, и теперь им предстояло ждать начала занятий еще тридцать минут. Катя была в дельфинарии только в детстве, с мамой, и запомнила его совсем не таким. Тогда было шумно, многолюдно. Сейчас же они во всем огромном дельфинарии были со Степой совершенно одни – садись куда хочешь. Внизу в огромной синей чаше бассейна носились от борта к борту дельфины. Они словно играли в догонялки, по очереди выпрыгивая из воды. Из-за постоянных перемещений посчитать, сколько их, было непросто. Кате показалось, что четыре. Степка выбрал место в четвертом ряду, повернулся спиной к бассейну и катал по сиденью свои машинки. Катя не стала тормошить его раньше времени и пытаться заинтересовать дельфинами, понимая, что может получить обратную реакцию и даже агрессию. В конце концов, судя по отзывам, тут работают профессионалы, им виднее, как начинать знакомство.

Через десять минут к ним вышла молодая девушка.

– Вы впервые у нас? Ну здравствуй, здравствуй, – с улыбкой поздоровалась она со Степиной спиной.

Тот даже не оглянулся. Девушка повернулась к Кате, улыбка сползла с ее лица, уступив место, видимо, более привычному усталому выражению.

– Какой рост у мальчика? 104–110? Я вот тут вам принесла, примерьте. – Девушка повесила на спинку сиденья перед Катей два детских гидрокостюма. – Не какается? Тогда на плавки надевайте и спускайтесь вниз, к белой двери. Там ждите, вас инструктор заберет. И вот еще что: близко к бассейну одни не подходите, упадет еще, – девушка кивнула на Степу.

С горем пополам Катя натянула на Степу гидрокостюм. Сын ворчал, отпирался, но Катя беспрерывно набалтывала ему в ушко, что это костюм настоящего автомобильного гонщика, честно-честно, правда-правда, засовывая уже начинавшие сопротивляться ручки в рукава. Она застегнула молнию на спине и полюбовалась результатом проделанной работы. Костюм очень шел сыну. Степа со своим глубоким, чуть отстраненным взглядом и подвыгоревшими за начало лета волосами был похож на сказочного героя, на персонажа какого-то светлого, доброго, слегка забытого мультика и немного – на Маленького принца из Катиной детской книжки.

У обозначенной девушкой белой двери их встретил молодой парень, представившийся Славой.

– Я дельфинотерапевт, и заниматься со Степой буду в основном я, еще у нас есть Коля, он тренер и общается с дельфинами. Ты знаешь дельфиний язык, а? – Слава присел на корточки, обращаясь к Степе. – А вот Коля знает, сейчас он тебе покажет.

Слава со Степой подошли к краю бассейна, где их ждал еще один молодой человек в гидрокостюме. Губами Коля зажимал крошечный свисток, в который он дунул пару раз, сделал рукой мах вверх, и перед ним прямо на борт бассейна выпрыгнули два гладких дельфина. Намного крупнее, чем представляла себе Катя. У нее засосало под ложечкой от страха при одной мысли, что сейчас в воду к этим огромным животным отправится ее сын. Тренер заранее попросил ее не волноваться и не вмешиваться в процесс занятий, поэтому, перебарывая страх, Катя поднялась на третий ряд – оттуда видно лучше всего – и заняла свое место.

Все прошло на редкость хорошо. Никаких потрясений или форс-мажоров. Дельфины по очереди выполняли задания тренера, приносили мяч, ловили кольцо, потом Степе разрешили их потрогать, познакомиться. К большому Катиному изумлению и удовольствию, сыну понравилось, и он без сопротивления погрузился в воду. Слава помогал мальчику, поддерживал его. Самое главное взаимодействие, насколько поняла Катя из прочитанных заранее статей, заключалось в пении дельфинов. Тренер опять махнул рукой, и дельфин, кружась в воде на одном месте, застрекотал, запищал на своем дельфиньем языке. Степа слушал внимательно и заинтересованно. Всего сеанс занял около получаса. Слава помог Степе выбраться на берег, а Коля угостил дельфина рыбой из ведра, стоявшего у его ног. Их проводили к душевой, Катя наскоро ополоснула Степу и завернула в прихваченное из номера полотенце. Никаких изменений после общения с животными в Степе она не заметила. «Это же первый раз, – говорила себе Катя. – Не плачет, и хорошо, а там видно будет».

После сеанса Степка устал и хотел спать. Заснул тут же без капризов, едва Катя усадила его в коляску. Дойдя до отеля, она поставила коляску на веранду, села рядом и достала книгу. Самый настоящий отпуск… Через заборчик было видно море. День выдался пасмурный, и на пляже почти никого не было, только женщина, которую Катя встретила утром в ресторане с двумя мальчиками. Она ходила босиком по самой кромке воды и по очереди крутила то одной, то другой рукой, размахивая ими, как учили на физкультуре в школе. Словно почувствовав Катин взгляд, женщина обернулась, улыбнулась и призывно махнула рукой. Катя взглянула на коляску со Степкой. Тот спал крепко, закинув руки за голову, правда, даже во сне не разжимая кулачки. До пляжа было рукой подать. «Если проснется, успею, добегу», – подумала Катя и, скинув сланцы, побежала к воде.

– Тамара, – тут же представилась женщина, не переставая размахивать руками, как мельница крыльями. Высокая, крупная, майка с котятами растянулась на объемной груди, русые волосы собраны в гульку. Ее голубые глаза светились и словно улыбались. У Тамары было очень располагающее к общению лицо. Казалось, вот-вот, и она рассмеется, и хотелось смеяться вместе с ней. Катя никогда еще таких лиц не встречала.

– Я тебя видела на завтраке. Ты первый раз тут?

– Да, первый. Я Катя. Я тут с сыном, со Степкой. Нам это место посоветовали… – Катя замялась. – Друзья посоветовали. – Ей было неловко рассказывать о Степкином диагнозе. Не хотелось, чтобы косо смотрели на сына, да и на нее саму, что уж тут скрывать. Кате хотелось понравиться новой знакомой.

– А мы четвертый год уже ездим. Не то чтобы помогает, но легче вроде бы становится. Мне-то уж точно! – хохотнула Тамара. – Я ведь только тут и могу отдохнуть по большому счету. Все здесь к нам привыкли, никто не пялится, не шарахается от нас. У тебя-то, я смотрю, сынок еще маленький совсем?

– Да, Степке скоро четыре года. А что, у ваших тоже есть… особенности? – спросила Катя и тут же прикусила язык, пожалев о своих словах. Сама она ох как не любила, когда посторонние лезли с вопросами по поводу Степы.

– Особенности? Ну, можно и так сказать. – Тамара опустилась на камни и стала рассказывать. – Когда я мальчишек родила тринадцать лет назад, об аутизме совсем никто не говорил, может, в интернете где-то и писали, да только мне совсем не до сидения в компьютере было. Рожала я тяжело, долго, после родов обоих в реанимацию забрали. Меня туда не пустили даже. Я их и не видела, считай. Повезло, медсестра хорошая попалась, хоть сфотографировала их на телефон, принесла мне, показала. Смотрю: они лежат все в трубках, синюшные какие-то. Я сразу в слезы. А она, медсестра эта, меня успокаивает: ничего, говорит, выходим твоих орлят – и не таких выхаживали. Сильные они у тебя, да и держатся друг за друга. Близнецам в жизни всегда легче, они же в этот мир, считай, сразу с другом приходят.

Медсестра оказалась права. Когда мальчикам немного полегчало, их перевели в больницу. Я ездила каждый день, молоко сцеживала, возила им, но пускали ненадолго. Я ж, когда первого, Влада, на руки взяла, тряслась как осиновый лист, такой он был маленький, невесомый практически. А потом, когда их выписали домой, все удивлялись, как в такой крошке такой голосина умещается. Орал он так, что соседки в дверь звонили, переживали, не случилось ли чего. Серега, второй сынок, тоже плакал, детям никуда без этого, но прошли колики, стало легче. Сережа сел, пополз – обычный младенец. А Влад все лежал и кричал. Кажется, я чуть с ума тогда не сошла. Если б не муж мой, точно бы у меня крыша поехала. Мальчишкам тогда по два года было. Худо-бедно, а Влад пошел. Но погулять не выйти. Одеваться – Влад в слезы, на улицу выходить – опять истерика. А Сережа-то гулять хочет. И я скачу между ними, разрываюсь просто. На улице один орет, дерется, на земле валяется, а второй птичку увидел и побежал за ней, а там дорога в двух шагах. Хорошо, что я женщина крупная, Влада под мышку – и бегом за Серегой, еле успела у дороги за руку схватить. Муж вечером пришел домой, а я сижу рыдаю, аж трясет всю. «Не мать я, не умею я, не справляюсь… Забрать у меня их надо, и все! Им с кем угодно лучше будет, чем с такой, как я. Мне кажется, я их не люблю, понимаешь?»

Муж мой, Ваня, не из говорливых, всякие сюсю-рассюсю не про него, а тут сел рядом, по спине гладит меня и говорит: «Любишь ты их, конечно любишь. Устала просто. Значит, надо так. Они хулиганистые мальчишки, но кто еще, если не ты? Они потому тебя и выбрали, что ты самая добрая, самая сильная, и никто – слышишь? – никто лучше тебя не справится. Никого, кроме нас, у них нет и не будет. И чтоб больше я этих “люблю – не люблю” не слышал. А я все сделаю, чтоб вам полегче было». Ваня и правда сделал все, и через полгода мы, хоть и в ипотеку, взяли собственный дом в пригороде Краснодара. Денег на обустройство не хватало катастрофически, но я была счастлива, веришь? Ваня забор поставил вокруг участочка нашего и машину песка привез. Мальчишки тогда все лето в этом песке просидели. Даже Владик поспокойнее стал, а уж про Сережу и говорить нечего, заболтал – не остановишь. Пушкина нам рассказывал наизусть! Про Лукоморье. А Владик молчал, песок да качели – вот и все развлечения. Мы для него теперь и качели держим, и песочницу муж сделал. Красивую – загляденье. Голубая лодочка. Владик мой водный транспорт шибко уважает. Только увидит, сразу пальцем тычет и кричит «у-у-у!» – радуется так.

– Мой Степка машины любит, строительные особенно, – улыбнулась Катя. Ей было очень легко с этой говорливой, шумной женщиной.

– Сейчас-то у нас на участке все красиво: и огородик, и клумбы – баловство, а для себя развела. Уж очень я цветы люблю. Розы больше всего. У меня знаешь, какие розы – ни у кого в поселке таких нет! А вы приезжайте с сыном в сентябре. Ох, как у нас хорошо! Обязательно приезжайте, слышишь? Много потом всего было. Диагноз Владика узнали, переживали очень, а делать что? Хорошо, у меня Ваня такой – очень уж помогает, я ведь дома с Владиком сижу, понятное дело. Так Ваня один нас всех тащит. Сюда вот каждый год отправляет. Говорит, не только мальчишкам, а и мне море на пользу – чтоб красоту, говорит, сохранять. – Тамара засмеялась и провела по затянутым на затылке волосам рукой, скорее всего, никогда не знавшей маникюра.

Катя смотрела на новую знакомую и видела в ней то, что не разглядела с первого взгляда. Она была красива и светилась добротой. А Тамара продолжала:

– Так что, как ни крути, а счастливая я баба. Ванька мой заботится, жалеет меня, да и Сережка растет под стать. Сейчас вот с братом остался. Смотрит за ним, если надо, слова поперек не скажет. Я-то редко прошу, своя жизнь уже у Сереги – большой парень. Это Владик у меня навсегда маленьким остался…

С веранды раздался требовательный крик Степы, Катя вскочила и, наскоро попрощавшись, бросилась к сыну. Тамара только успела крикнуть вслед:

– Мы по вечерам тут, у моря, с Маришкой собираемся, приходи, как уложишь своего!

Степа, несмотря на то что проснулся один, покричал совсем немного. Катя кормила сына ужином и все думала про Тамару. И видно же, что непросто ей, а не унывает. Или прикидывается? И все время вспоминала Тамарины слова: «А Владик навсегда маленьким остался». Катя смотрела на Степу: что будет дальше? Как бы она хотела просто знать, о чем он думает, что любит и чего не любит, что хочет на обед, на что обиделся. Сможет ли он когда-нибудь рассказать об этом Кате?

Следующий день выдался жарким, кондиционер в домике был, но работал плохо, больше шумел, чем охлаждал, и от духоты Катя проснулась. Степа тоже встал и, хотя было еще раннее утро, не капризничал – вчера хорошо выспался после дельфинотерапии. Катя наскоро покидала в сумку игрушки и полотенца, и они отправились на пляж. Степа полюбил море сразу и навсегда. Катя с удовольствием смотрела, как сын то бродит по кромке воды, то плещется на мелководье с огромным надувным крокодилом, которого она ему купила. Степа не капризничал совсем. Если бы не молчание, он выглядел бы совершенно здоровым и счастливым ребенком.

Накупавшись наконец, сын устроился на краешке лежака с огромной пачкой кукурузных палочек, Катя растянулась рядом. Подставляя лицо теплому утреннему солнышку, она впервые за долгое время похвалила саму себя за эту поездку. Какая она все-таки молодец! И Степе на пользу, и сама сто лет моря не видела. Катя слышала недовольные разговоры других отдыхающих и про то, что тут «не море, а лужа», и про отсутствие сервиса, но Катя, наоборот, видела во всем этом только плюсы. Мелкое, быстро прогревающееся море было безопасным и ласковым к детям, а отсутствие так называемого сервиса вполне компенсировалось тишиной и спокойствием вдали от толпы.

На пляже появилась высокая красивая женщина в белом платье, перед собой она толкала инвалидную коляску. «Марина, кажется», – вспомнила имя Катя. Девочка, сидевшая в коляске, тоже была очень красивая и похожая на мать. В ее длинные волосы были замысловато вплетены голубые ленты, подчеркивающие цвет глаз. Одета она была в легкий льняной сарафан и выглядела какой-то нереальной, не от мира сего. На фоне обычных отдыхающих от домашнего быта женщин на пляже и их детей, возящихся в песке и одетых в разномастные панамки с Барби и машинками, эта пара смотрелась как сошедшая с картины. Женщина с небольшим усилием толкнула коляску и направилась прямо к воде. Катя и раньше замечала одну-единственную цивилизованно выложенную деревянную дорожку к морю. Она тянулась от заезда на пляж до самой воды. Тут же неизвестно откуда появилась на пляже работница Нина. Кряхтя, она тащила большой зонт и складное кресло. Донесла их до женщины с коляской, уверенной рукой установила зонт, разложила кресло и помогла ей расположиться. Стянув через голову платье и подколов себе и дочери волосы, женщина подняла дочку на руки и пошла к воде. Девочка была уже далеко не маленькой, однако женщина несла ее на руках без видимых усилий. Катя невольно обратила внимание на ноги девочки. Они были тонкие и сухие, как две веточки, и немощно свисали с материнских рук. Кате хотелось подойти, как-то помочь, но уже приближалось время Степиных занятий с дельфинами. Да и, честно говоря, Катя стеснялась. Не смутит ли ее помощь эту красивую женщину? Еще скажет, что Катя лезет не в свое дело, и будет, в общем-то, права.

До дельфинария добрались спокойно, без приключений. Едва увидев знакомое здание, Степа заволновался и потянул мать за руку.

– Нет, сынок, еще не наше время. Мы с тобой сегодня раньше пришли, нужно подождать.

Катя попыталась увлечь сына в сквер рядом с парком. Там расположились несколько стандартных южных аттракционов, батуты и ларьки с сахарной ватой. Но ничего не вышло – Степа упорно тянул мать в сторону дельфинария. Катя уступила:

– Ладно, пойдем, только ты смотри – тихонько нужно посидеть, не мешать другим деткам заниматься. Нам нужно подождать своей очереди, понимаешь? – Она убеждала Степу вести себя хорошо, не особенно надеясь на успех.

Они заняли места на трибуне дельфинария: Катя прошла как можно выше, чтобы Степа, если что, не отвлекал инструкторов. Через один ряд от нее сидела женщина. Она обернулась на Степин вскрик, но не выразила никакого удивления или недовольства, а приветливо помахала мальчику рукой. Катя благодарно улыбнулась.

– Вы следующие? А мой там уже. – Она кивнула в сторону бассейна. – С папой ходит, а я подальше стараюсь отсесть. Если рядом сяду, сын меня чувствует и нервничает сильно, ругается. Мне бы успокоиться самой, а не могу, хотя третий год сюда ездим.

– И как, помогает? – поддержала разговор Катя.

– А то, еще как! Алеша и кушает лучше, и улыбается. Врачи-то говорили, через зонд кормить нужно будет, а Алеша сам глотает. А главное, ждет – я же вижу, как сын ждет этих занятий! В нашем случае надеяться на большие чудеса не приходится, а я все равно надеюсь. Мать же… Муж поддерживает меня, за год об отпуске на работе договаривается. Работа у него сезонная – кондиционерами занимается, уехать летом тяжело, а надо. Куда мы без него, одна я с Алешей не справлюсь.

Только тут Катя обратила внимание, что ребенок в воде не держится за дельфина, а лежит на большой пенопластовой доске. С одной стороны, контролируя, чтобы мальчик не упал в воду, его поддерживает мужчина, а с другой рядом плывет дельфин. Очень медленно и невероятно спокойно плывет, словно боясь лишний раз всколыхнуть воду. Рядом с дельфином – инструктор, на бортике бассейна – второй инструктор. Процессия медленно плавала по кругу, дельфин свистел, будто напевал на ухо мальчику, рука Алеши лежала на его прохладной влажной спине. Так они проплыли несколько кругов, после чего стали выбираться. Мужчина залез на бортик первым и призывно махнул рукой Катиной соседке. Та вскочила, подхватила лежавшее рядом полотенце и направилась к мужу. На прощание улыбнулась Кате:

– Я побежала своих вытаскивать. А вам удачи, пусть у вас все хорошо пройдет. Хотя у вас и так замечательный мальчик, повезло вам со здоровьем!

Перешагивая через лавки, женщина поспешила к сыну. Там, у первого ряда, она взяла инвалидную коляску. Коляска была совсем другой, не такой, как у Марины и ее дочки на пляже. Женщина двигала ее, даже пустую, с усилием – коляска была больше, шире, как бы полуразложена, с держателем для головы. Мальчика сняли с доски и переложили на кресло. Мать поудобнее устроила его голову, укрыла сына полотенцем и покатила в сторону душевой. Мальчик смотрел на нее и улыбался.

Настала очередь Степы. Он занимался, а Катя смотрела на своего мальчика, уверенно работающего в воде руками и дрыгающего ногами. «Повезло». Катя мысленно проговаривала это слово. Уже второй день подряд ей говорят о везении. Эти уставшие женщины с нездоровыми детьми, на долю которых выпало больше испытаний, чем на долю всех других Катиных знакомых вместе взятых, считают, что им повезло. Повезло, что ребенок сумел сам поесть, что муж помог. Повезло, что смогли вывезти ребенка на лечение, повезло, что ребенок улыбается, что он живет. Во всем они видят счастье и милость небес. А уж как повезло Кате! Подумаешь – сын молчит, подумаешь – истерики, зато вот он, рядом. Может идти за руку, любит машинки и кукурузные палочки, а главное, любит Катю, а Катя любит его. Больше всех на свете.

* * *

Прошло несколько дней, Катя окончательно погрузилась в отпускной режим. Утром они завтракали, шли на пляж, потом – занятия, обед и дневной сон Степы. Интернет тут почти не ловился, и Катя отдыхала ото всех форумов и новостей. В городе хочешь не хочешь, а залезешь в телефон. Вроде бы на минуточку, а там, глядишь, и час прошел. Тут же – ничего, полная информационная тишина, как на острове, отрезанном от внешнего мира. Остров мам и их волшебных детей… Катя, свернувшись у Степы под боком, пыталась читать захваченную с собой книгу, но сон быстро смаривал ее, и она счастливо и спокойно засыпала. По вечерам ходили попрыгать на небольшом батуте. Народу на игровой площадке почти не было, и Степа с удовольствием носился в мягких тоннелях. Возвращались, как говорится, уставшие, но довольные. По дороге домой – обязательно какая-нибудь машинка из палатки с китайской ерундой для Степы, потом заруливали в лавочку за фруктами для Кати. На ночь набегавшийся за день Степа укладывался очень быстро, а Катя выходила на веранду с целым тазиком черешни: ей не спалось – днем высыпалась.

Мимо веранды шла Тамара: в одной руке у нее была бутылка вина, в другой она держала за ручки две разномастные пластиковые чашки. Увидев Катю, Тамара негромко, боясь разбудить других отдыхающих, спросила:

– У тебя есть из чего вино пить?

– Нет, тут всего одна чашка была в номере. Я в нее воды Степке налила. – От растерянности Катя отвечала прямо и даже не задавала уточняющих вопросов.

– Понятно. Бери тогда стакан для зубных щеток и дуй на пляж. Ждем.

– А Степка?

– Не проснется он, дети на море спят без задних ног, а уж твой тем более должен. Так купается – ну чистый дельфин! Я смотрю на него на пляже, не налюбуюсь. Мои-то мальчишки воду не очень уважают… Так, ладно, давай за стаканом – и к нам. Да ты дверь открой! Заплачет – сразу услышишь. Мы же вот прямо тут, сразу за заборчиком будем. – Тамара махнула рукой в сторону ограждения. – И черешню захвати.

– У меня еще арбуз есть! Брать? – уточнила Катя.

– Не, арбуз не надо. Маринка притащит. Резать пошла. Ну давай, ждем.

На пляже прямо за калиткой лежало длинное гладкое бревно. На бревне сидела Тамара. Отхлебывая вино из кружки, она смотрела на темное ночное море. Постоянная широкая улыбка сейчас исчезла с ее лица, и Катя поняла, почему Тамара все время улыбается: если она переставала смеяться, ее лицо сразу выдавало боль. Катя никогда раньше не видела таких лиц. Оно не было нейтральным, спокойным, наоборот, выражение глаз, опущенные уголки губ – казалось, что Тамара сейчас заплачет, но слез не было.

Катя присела рядом и молча протянула Тамаре только что вымытый стаканчик для зубных щеток. Тамара так же молча плеснула туда вино. Еще какое-то время они так и сидели в полной тишине. Слушали прибой и вместе с убегавшей волной пытались отпустить часть своих переживаний, разжать или хотя бы немного ослабить где-то внутри кулак, давно и крепко стиснувший душу. Комок из чужих обидных слов, осуждения, собственных сомнений, а главное, страхов за будущее своего ребенка. Кате было легко молчать с Тамарой. Никто в целом мире не смог бы понять ее так, как понимала эта женщина, с которой она поговорила всего пару раз.

Скоро на пляже появилась Марина. На ней было желтое шелковое кимоно, такое яркое, что вполне могло бы сойти за вечернее платье. Катя невольно залюбовалась. Не жалея роскошного наряда, Марина присела рядом на бревно. Тамара протянула подруге чашку с вином и представила:

– Это Марина. А это Катя, она тоже из наших. Из второго домика.

– Очень приятно, будешь арбуз? – Марина подала Кате большую деревянную миску с ровно нарезанными кусочками. – Я вас с сыном видела на пляже. Хорошенький такой пацан, купаться любит.

– Я вас с дочкой тоже видела. Не знаю, удобно ли такое сразу говорить, но ты очень красивая, и дочка твоя. Прямо как из сказки. – Наверное, с непривычки на Катю так подействовало вино – что-то уж слишком прямолинейно она разговаривала с незнакомым человеком.

– Спасибо. – Марина улыбнулась, казалось, совсем не удивившись словам Кати. – У нас тут все удобно говорить. Такое место. Наше место. Это там, в большом мире, нам неудобно, с нами неудобно, а тут – как в домашних тапочках. Вы с чем приехали?

Катя как-то сразу поняла, о чем спрашивает Марина.

– У нас расстройство аутистического спектра. Аутизм. Кажется. Но не точно. Один врач говорит, что да, другой – что нет. А я уже не знаю, что думать. Знать бы, как жизнь сложится, я бы вместо своего института лучше на педиатра училась, чтобы самой разобраться. А то я к врачам прихожу за ответом, а они на меня смотрят, будто бы это я сама должна все знать. А лекарства? Я уже боюсь давать. Начала, а ему как будто только хуже стало. Он у меня, знаешь, качели любит. А после этих лекарств совсем с этих качелей слезать отказывался. И не давать боюсь: врач же назначил. Иногда мне кажется, я скоро с ума сойду. Раньше смотрю телевизор – вижу гадалок всяких, думаю: ну что за бред! Но, чувствую, еще немного в таком ритме, я и в гадалок поверю, и в магов, и в Гарри Поттера, – грустно усмехнулась Катя.

Марина и Тамара синхронно кивнули в ответ.

– Понимаю. У меня с Софийкой похожий случай. Нет, что с ногами-то у нее – понятно, ходить она не сможет. А вот что с головой? Почему молчит? Она же у меня все понимает, клянусь, даже читает! Я ее сама научила. Рано, лет в пять. Но молчит. Врачи говорят, что просто говорить не хочет, а я не верю. Она иногда уходит в себя, словно на дно моря опускается, и не видит меня, не слышит, не докричаться до нее. А потом вроде ничего. Улыбается, руки ко мне тянет. Спит до сих пор только со мной в комнате. У нас кровати рядом, я ее за руку держу, пока не заснет. А ведь большая уже девочка.

– Они у нас все маленькие и такими маленькими будут, наверное, всегда, – подала голос Тамара. – Вот ты, Кать, про таблетки говоришь – это еще что! Сейчас хоть поменьше всего назначают, а когда Владик был маленький, нам прямо пачками эти лекарства прописывали. Он пить ни в какую не хотел, да и как реагировал, не поймешь. Хуже ему или лучше. То спит днем часами, то не угомонишь его. Может, голова от этих таблеток болит или живот? У него-то не спросишь. Я и приноровилась сама Владькины таблетки пробовать. Ну а что? Тут и вкус можно разобрать, и как они на организм влияют. А что чувствую, в тетрадочку писала. У Сережки взяла. Голова от Владькиных лекарств мутная была, ну я тетрадочку и забыла спрятать. Муж увидел – орал. Говорит, чтоб не смела, что нет у него никого дороже меня и, если со мной что случится, не выдержит он. Мало ли, как на меня эти таблетки подействуют. С сердцем у меня не очень, с рождения еще. Что, мол, если надо испытать, то он сам тогда – чего там надо пить и куда записывать? Орал на весь дом! – Тамара улыбнулась своим воспоминаниям.

– Счастливая ты, – вздохнула красавица Марина. – Нет, ну честно, никому в жизни не завидовала, а тебе завидую, любит он тебя.

– Ой, можно подумать, тебя твой Рустам не любит.

Марина нахмурилась, но Тамару уже было не остановить, и она начала взахлеб рассказывать Кате Маринину историю.

С Рустамом Марина познакомилась в институте: она только поступала, а Рустам уже оканчивал пятый курс. Рустам впервые увидел Марину мельком в коридоре и сразу же потерял голову. Марина, смешливая и яркая, не спешила отвечать взаимностью, но Рустам ухаживал красиво, нахально себя не вел, и спустя полгода эти двое были неразлучны. Рустам помогал Марине с учебой, поддерживал во всем, был внимательным и заботливым. Марина еще училась, а Рустам уже работал в крупной компании, отец помог устроиться, – но при первой возможности спешил к своей Марине. Друзья только головой качали: бабник Рустам – и так влюбился. Родители Марины принимали Рустама дома на правах зятя. Дело шло к свадьбе, расписаться молодые решили сразу, как только Марина окончит институт.

Летом Рустама вызвали домой.

– Маме плохо, нужно срочно ехать.

– Да-да, я понимаю. – Марина помогала Рустаму собирать вещи.

– Я так хотел, чтобы ты поехала со мной, показать тебе Баку. Но прав отец, не время сейчас. Мать разнервничается, что не сможет принять как следует, что ты больной ее увидишь, а ей это никак нельзя.

– Конечно, не время сейчас. Отложим. Успеется. Сейчас главное, чтобы с маминым здоровьем все хорошо было. – Марина обняла Рустама.

Обратно Рустам собирался приехать через две недели, взял билет, но в назначенный срок не вернулся. Поначалу он регулярно звонил Марине, но потом звонки стали все реже, а голос Рустама – все суше. Он по-прежнему говорил о любви, но было слышно, что его что-то терзает. Марина понимала, что Рустам переживает из-за мамы, предлагала прилететь к нему.

– Давай я приеду? Я в гостинице поселюсь, мешать не буду. Очень соскучилась, – уговаривала она.

– Нет, Мариночка, зачем так? Я хочу, чтобы все правильно было. А сейчас – маме пока еще нездоровится, ты – в гостинице… Не нужно так. Скоро все наладится, и по правилам все сделаем.

О том, что Рустам снова в Москве, Марина узнала не сразу – сказали общие друзья на чьем-то дне рождения.

– А ты что это без Рустама? Приедет он? – спросила одногруппница, тонконогая Галя.

– Нет, он еще у своих в Баку, – улыбнулась Марина.

– Подожди, ты что-то путаешь. В Москве он. Витя мой машину у него хочет купить, позавчера смотрел.

– Нет, ну вот ведь какой! Просил никому не говорить о приезде, а сам… Сюрприз для всех хотел устроить. – Марина попыталась вырулить из невероятно идиотской ситуации. Она натянуто улыбалась, но уши горели от стыда.

Еще три дня Марина ждала, что Рустам позвонит. Открывала его номер в телефоне, зачем-то проводила пальцами по знакомым цифрам, но так и не решалась набрать. Потом не выдержала – ей нужно было знать правду. Марина считала гудки в трубке, она хотела, чтобы он ответил, и одновременно боялась этого.

– Марина. – Рустам, похоже, совсем не удивился ее звонку.

– Я просто звоню… я только хотела узнать… что у тебя все в порядке… – отчего-то залепетала Марина. Она-то думала, что будет кричать, объяснит, что так с ней обращаться нельзя, покажет ему, где раки зимуют! Но силы пропали куда-то вместе с голосом.

– Мариночка, приезжай, поговорим, – тихо попросил Рустам.

Марина приехала тем же вечером, и, стоило Рустаму обнять ее в коридоре, им стало совсем не до разговоров…

Софийка родилась ровно через девять месяцев, а за два месяца до того, как Марину отвезли в роддом, Рустам женился. Не на Марине. Марина узнала о предстоящей свадьбе в ту самую ночь, когда пришла к Рустаму. Когда первые страсти немного улеглись, Марина увидела, что вся его квартира заставлена коробками. Не было на полках книг Рустама, остальных вещей тоже не было, только в шкафу сиротливо висела пара рубашек.

– Собираешься куда-то? – спросила Марина, хотя и без того уже знала ответ.

Рустам сел на диван и закрыл лицо руками. Они говорили долго. Рустам объяснял, что так воспитан, что не может отказаться от родителей, а они и слышать не хотят о «не своей» невесте. Марина растерянно кивала и поверить не могла, что все это говорит Рустам, ее Рустам. Он рассказывал о маме, о ее больном сердце, о том, что родители уже договорились и свадьба назначена.

– А я невесту и не видел ни разу, но, впрочем, какая разница – та ли, другая ли. Я, Мариночка, только тебя люблю. И ничего это не поменяет.

– И что ты мне предлагаешь? Сидеть тут и ждать тебя? – разозлилась Марина. Наконец до нее дошло, что происходит.

– Нет, что ты! О таком я бы не смел просить. Я уезжаю, Марин, насовсем уезжаю, семье нужно помочь. Отец хочет передать мне дела. А у тебя своя жизнь, я понимаю. Уверен, ты будешь счастлива.

Все слова были не те, звучали глупо, и Рустам, которого Марина любила столько лет, был ей сейчас противен. Она схватила сумку и вышла из квартиры. О беременности Марина Рустаму не сообщила: какой смысл? От знакомых она узнала, что готовится пышная свадьба, объединение кланов. Рустам пару раз звонил, но Марина не брала трубку. Про себя загадывала: еще бы разочек позвонил, написал бы, и она бы ответила, простила. Но больше Рустам не звонил. Из роддома Марину встречали родители и друзья. Маленькая Софийка была копия матери. Удивительно, но южная кровь Рустама в дочке не взяла верх. Белокурой и нежной Софийке от отца достались только глаза. Огромные и вечно печальные. Как только девочка подросла, одного взгляда на нее было достаточно, чтобы понять, чья она дочь. О Софийке Рустам узнал, когда ей исполнилось три года. Общие друзья выложили фото с поздравлениями. Он позвонил Марине в тот же вечер с чужого номера.

– Да. – Голос Марины звучал устало.

– Марина… – Рустам замолчал.

– Да, Рустам. – Марина сразу его узнала. Сто раз она прокручивала в голове этот разговор, придумывала, что скажет ему. Но к тому моменту, когда это наконец произошло, у Марины просто не осталось сил ни на выяснение отношений, ни на обвинения.

– Марин, это правда? У тебя дочка? Моя дочка? – выдавил Рустам.

– Да, Рустам, твоя. Хочешь – приезжай знакомиться.

Марина быстро продиктовала адрес и положила трубку: дольше разговаривать ей было некогда, дочка надрывно кричала в соседней комнате. Рустам прилетел через два дня, привез нелепые, ненужные подарки: огромную, ростом с Софийку, куклу и трехколесный велосипед. Дочка, увидев в дверном проеме незнакомого мужчину, расплакалась и потянулась к матери. Марина ее еле успокоила. Рустам прятался за вешалкой и сумбурно извинялся.

– Ты прости, что вот так на вас свалился, и за подарки прости, я же не знал, я с девочками не умею. – Жена Рустама к тому времени уже успела родить ему двоих сыновей, крепких и здоровых мальчиков-погодков, как две капли воды похожих на отца.

Позже, когда Софийка заснула, они сидели на небольшой кухне. Рустам смотрел на Марину.

– Изменилась? – грустно спросила она. Рождение дочки, ее болезнь съели всю Марину, осталась только тень от той веселой, яркой девочки, в которую когда-то был влюблен Рустам.

– Нет, Мариночка, ты как была самая красивая, так всегда и будешь. Ты устала просто. Это ничего. Это я помогу. Ты почему сразу не сказала?

– Не могла, Рустам. Ты прости. Боялась. Нездоровая девочка… дочка… А вдруг бы ты сказал, что знать ее не хочешь или что она не твоя. Мне кажется, у меня сердце бы тогда просто остановилось. Ты предал меня, и я пережила это, но если бы ты предал ее… Я спасала себя твоим незнанием, понимаешь? – Марина не поднимала на Рустама глаз. – Я рада, что ты теперь все знаешь, но ты должен решить: либо ты ей папа, либо больше не приходи. Мне и так тяжело.

В свою жизнь Марина Рустаму вернуться не позволила, но пустила в жизнь дочери, за что он был благодарен. Дела у Рустама шли в гору, и скоро его маленькая принцесса не нуждалась ни в чем. Жил он на две семьи – случилось то, чего так боялась Марина. Но как ей было прогнать Рустама, если, стоило ему войти в дом, Софийка улыбалась? Рустам брал дочь на руки и так сидел весь вечер, разговаривая с дочкой и гладя ее по льняным волосам. Софийка молчала, а когда склоняла голову на его грудь и доверчиво прижимала ладошку к его сердцу, Рустам был самым счастливым человеком на свете. Дочь он не скрывал. Все знакомые, все родственники знали, что в Москве у него растет «принцесса». Родители, а тем более жена, были недовольны постоянными его визитами в Москву к «этой», но Рустам, уже полностью вошедший в силу, быстро расставил все точки над «и».

– Говорю один раз. Это моя дочь. Там моя семья. Хотите вы того или нет. Будет так, как я сказал, – спокойно и строго сообщил он своим.

Больше разговоров на эту тему не заходило.

Рустам любил своих непоседливых мальчишек, по-настоящему хорошо, с уважением относился к вежливой, покорной жене, но душой всегда стремился в Москву, к своим грустноглазым девочкам. Правильно ли так жить? Да кто же знает. Иногда правильно жить не получается и остается просто жить. Рустам делал все, чтобы Софийка поправилась: деньги, лучшие врачи. Марина и Рустам, как две запряженные лошади, везли карету со своей принцессой. С появлением Рустама жить стало значительно легче, и за это Марина была ему благодарна, но жить с ним как с мужем не могла. Гордость, а может глупость, как говорили подруги, мешала ей забыть, как сильно он обидел ее тогда.

– И вот мы общаемся теперь как разведенные родители, хотя женаты и не были, – закончила рассказ Марина.

– Как разведенные родители, где папа до сих пор влюблен в маму! Ты бы видела, как он на нее смотрит, – обращаясь к Кате, хихикнула Тамара. – Он же глаз с Марины не сводит. Столько лет ждет, а она все никак.

– А он тоже тут отдыхает? – спросила Катя.

– Рустам? Так он хозяин тут. Это же специально для Софийки и построено. Он ей гостиницу на десять лет подарил. Жить тут не живет, но бывает часто. Каждые выходные прилетает, – сказала Тамара.

– Ничего себе, подарок! Извини, может, я не в свое дело лезу, но неужели ты так его и не простила? Совсем разлюбила? – Катя вопросительно посмотрела на Марину.

– Нет. Если бы. Не было и дня, чтобы я не любила его, а простить не могу. Вот такая вот я дурочка, – засмеялась Марина. – Ладно, девочки, пора спать, а то завтра опять вставать ни свет ни заря. В нашей с вами профессии выходных не бывает.

* * *

Дни не текли – летели. Катя и не заметила, как прошло уже две недели с их приезда в поселок. Каждый день они со Степой исправно ходили к дельфинам, и Катя с гордостью наблюдала, как сын, уже совсем не сопротивляясь, дает натянуть на себя гидрокостюм и смело лезет в воду. На правах опытной мамы она подсказывала новеньким посетителям бассейна, как себя вести, успокаивала мам. Если нужно было, помогала с переодеванием. Дети были разные, отличались диагнозами, возрастом, восприятием обстановки, а вот мамы все были между собой похожи: уставшие, взволнованные, немного стесняющиеся неудобств, которые они доставляют окружающим. Но стоило им побыть на терапии неделю-другую, как все менялось. Дельфины в первую очередь были нужны детям, но помогали и мамам. Катя замечала, как чуть тронутые загаром лица начинали разглаживаться, женщины улыбались, знакомились, общались, приносили друг другу кофе и перекус. Тут они находили понимание и избавлялись от одиночества. Социальная изоляция, в которой они оказались в повседневной жизни, очень выматывала, это Катя знала по себе. Мир, словно защищаясь, выталкивал этих женщин на обочину вместе с их детьми. Если не видеть, не знать, то как будто бы всего этого и нет. Из жизни этих женщин постепенно исчезали друзья, работа, увлечения, а зачастую родственники и даже мужья. Так и шли эти мамы по жизни одни, прикрывая своих детей и таща на себе болезнь, одиночество и чувство вины: «А вдруг мой ребенок из-за меня такой, вдруг это я что-то не сделала, вдруг можно было исправить, а я не смогла?!» Здесь, в кругу таких же, как они, было легче, и, пусть ненадолго, они становились теми же девчонками, легкими и беззаботными, которыми были, пока в их жизнь не пришла болезнь.

Катя поймала себя на мысли, что все чаще задерживается перед зеркалом. Несмотря на постоянные прогулки и купание в море, она еще немного поправилась, и теперь ей это шло. Волосы выгорели, а самое главное, она начала улыбаться и иногда, сидя по вечерам на берегу с Тамарой и Мариной, смеялась. Катя и вспомнить сразу не могла, когда она вот так радовалась. Изменения у Степы, к сожалению, были не так заметны, как хотелось бы, долгожданная речь так и не появилась. Но кое-какие сдвиги происходили. Сын стал спокойнее, довольно хорошо переносил присутствие других людей на пляже, даже если те кричали или громко разговаривали, истерики у него стали реже. Степа хорошо засыпал, ел без уговоров, правда, рацион расширять не соглашался, и даже, можно сказать, нашел себе подружку – ему определенно нравилась Маринина Софийка. Понятное дело, они не разговаривали и практически никак не взаимодействовали, но при первой возможности Степа норовил подойти поближе и сесть рядом с девочкой. Та относилась к младшему другу благосклонно и разрешала смотреть свои книги. Степа приходил на пляж, сразу топал к лежаку подружки, устраивался у ее ног и копал тоннели для своих машин. По вечерам он ловил в кустах божьих коровок и сажал Софийке на ноги. Девочка с удивлением и интересом рассматривала насекомых, только расстраивалась, когда они улетали. Степа молча бежал за новыми букашками. Катя и Марина радовались этой внезапно возникшей молчаливой дружбе. Теперь они могли ненадолго подменять друг друга. Катя доверяла Марине, знала, что никто так внимательно не досмотрит за Степой, как подруга. Катя могла сходить за водой или в туалет, не уводя сына с пляжа. Это было замечательно. Катя, как никто другой, умела ценить каждый глоток свободы.

Голос Владика Катя услышала еще до захода на пляж. Он кричал и рычал, дергал мать за платье, а потом резко развернулся и побежал к выходу с пляжа. Тамара и Сережа бросились за ним. Тамара знала, что делает, наверняка такая ситуация была не впервые. Она сгребла сына в охапку, мягко опрокинула на песок и села сверху.

– Сережа, воды принеси. Ну, ну… ну, тише… Пройдет, сейчас пройдет… – Тамара придерживала руки Владика, чтобы он не расцарапал ей лицо. Сережа принес воды, Тамара плеснула на руку и стала, как малыша, умывать сына. Владик сделал еще пару попыток вырваться, но потом начал успокаиваться, перестал сопротивляться и только плакал горько и обиженно. Тамара с Сережей довели Владика до лежака и уложили, завернув в полотенце.

– Я могу чем-то помочь, Тамар? Ты как? – Катя тронула подругу за плечо.

– Да не очень, как видишь. У Нины закончились сосиски с макаронами, которые Владик ест, а от всего другого он наотрез отказывается. Нина заказала заранее, а не привезли. И я ведь всегда держу запас еды на такой случай. А в этот раз, прям как назло, ничего нет. Владик голодный, вот и бушует. Мы с Ниной все утро ему разную еду предлагали. Ничего не стал, а в конце вообще тарелки на пол скинул. Бедная Ниночка теперь там полы моет. В ближайший магазин Сережа сбегал – нет там. А в дальний я его не пущу. Вот ждем, пока Лешка из города вернется и съездит.

– А он когда должен?

– Часа через три, не раньше. Что-то там с мотоциклом у него, чинит, – грустно покачала головой Тамара.

У Леши-бармена был старый, дребезжащий мотоцикл «Урал» с коляской. Леша его обожал и все время ремонтировал. Продавать не хотел ни в какую.

– Тамар, это долго. Что же, Владик так и будет плакать? Давай я схожу, если Марина согласится со Степиком побыть? Я не через город, а через пляж, напрямую. Думаю, за час успею. Ты мне скажи, что конкретно нужно, может, будет там.

– Ой, Катюша! Ты бы меня так выручила! Просто бы спасла!

Конечно, Марина согласилась помочь, но на всякий случай переместилась с детьми в номер. Все же в комнате уследить за двумя проще, чем на пляже. Степа отнесся к гостям неожиданно благожелательно. Женщины спустили диванные подушки на пол, устроив трон для Софийки, а Степа расположился рядом.

Катя доверяла Марине, но все равно волновалась, поэтому в магазин практически бежала. Их отельчик был последним на цивилизованном пляже, за ним начинался обширный дикий участок со всеми его минусами и плюсами. Мусор, который море выносило на берег, никто не убирал, условий для отдыха не было, зато тишина и никого вокруг. Иногда на дикий пляж приезжали компании с палатками, но это было не часто. Все же люди, выбиравшие дикий отдых, предпочитали более уединенные места, без соседства с отелями.

Через пару километров по пляжу можно было выйти к деревенскому магазину. Его Катя нашла быстро, и, к счастью, там обнаружились и любимые Владом макароны-пружинки, и молочные сосиски. Марина прихватила еще конфет, печенья, бутылку вина для девчонок и какую-то копеечную машинку для Степы и, нагруженная сумками, поспешила обратно.

Катя шла по берегу. Она чувствовала себя отдохнувшей. Почти целый час она была предоставлена только себе – когда такое было? Катя обожала сына, но, если он находился рядом, всегда была сосредоточена, напряжена – на низком старте. Что бы она ни делала, чем бы ни занималась, какая-то ее часть всегда была готова реагировать быстро, ловить Степу, уговаривать, успокаивать. Даже сейчас, когда сына не было рядом, ее мысли постоянно убегали к нему. Скоро она придет, и как он обрадуется и ей, и новой игрушке! И тут же: а справилась ли Марина? А вдруг Степа расплачется? Катя прибавила шагу. А еще она вдруг подумала о маме – давно ли они говорили нормально? Нет, они созванивались, конечно, но обычно на бегу, обменивались лишь парой фраз – Катя была все время занята. «Как дела? Все хорошо? Да-да, я тоже хорошо. Ну беги, конечно», – быстро проговаривала мама, и Катя вешала трубку. «А ведь маме, наверное, тоже одной несладко, – думала сейчас она. – Надо бы съездить к ней погостить, она ведь давно зовет. Вот будет Степе получше, и обязательно доберемся до Мурманска. Заодно северное сияние Степе покажу».

Размышляя об этом, Катя чуть не прошла мимо мальчика, который одиноко озирался посреди пляжа. Он стоял под солнцем в футболке и плавках, под мышкой держал надувной круг. На первый взгляд мальчику было лет семь, не больше. Катя покрутила головой: пустой дикий пляж хорошо просматривался в обе стороны, взрослых видно не было. До их отеля оставался еще примерно километр. И как этот ребенок тут оказался? Мальчик не плакал, стоял спокойно, разглядывая камешки под ногами.

– Привет. Ты тут один? – осторожно заговорила с мальчиком Катя. – Ждешь кого-то? Стоишь прямо под солнцем, сгоришь ведь. Тебе бы в тень перейти.

– Я потерялся, – произнес тот, и Катя заметила, что, несмотря на внешнее спокойствие, глаза у мальчишки на мокром месте.

Катя даже удивилась: была у нее привычка такая – спасать. Сколько раз на улице она беспокоилась, что собака заблудилась или ребенок потерялся. Подходила, выясняла, что и как, и обычно все оказывалось в порядке. Где-то рядом обнаруживались родители ребенка или хозяин собаки. Мама все над ней подшучивала: «Спасательница ты моя! Да не переживай, не вмешивайся, сами разберутся». А тут мальчик действительно потерялся. И именно сейчас, когда она так спешит! Катя переложила сумку с продуктами из одной руки в другую и посмотрела на мальчика. Ноги его обгорели и были уже красные.

– Как тебя зовут? Где ты живешь?

– Тимофей. Я не знаю, где живу. Мы отдыхать приехали вчера. С мамой и бабушкой. Я купаться пошел, а потом вышел из моря, никого нет.

– Так, понятно, – сказала Катя.

И что теперь с ним делать? В полицию, наверное, надо. Но сначала в отель. Сумку закинуть, что-то надеть на ребенка, проверить, как там Степа. Катя заметила на руке Тимофея отельный браслет.

– «Аквамарин», – прочитала она и открыла навигатор в телефоне. – Ого, да это далеко. Километров пять отсюда. Что ж, пойдем, только по дороге в наш отель зайдем, там у меня сынок, он волнуется.

– Я не могу больше идти, – жалобно проговорил Тимофей. – Ногам горячо.

Катя отдала мальчику свои шлепки, а сама пошла по кромке воды. Она попробовала разговорить Тимофея, но тот отвечал с неохотой, очень кратко. «Непонятно, то ли он боится, то ли я совсем не умею разговаривать с детьми, – думала Катя. – Хотя чего удивляться. Со Степкой-то мы, считай, и не разговариваем». Пытаясь отвлечь юного спутника от грустных мыслей, она спрашивала про друзей, про школу, но Тимофей замкнулся и вел себя отстраненно. За этой неуклюжей беседой они подошли к отелю, где жила Катя.

– Зайдем на минутку? Я сына проверю и сумку отдам. Это быстро.

– Я лучше тут постою. Можно? – Мальчик глядел испуганно.

– Смотри сам, только не уходи никуда. – И, всучив Тимофею печенье из пакета с продуктами, она побежала к себе. Нехорошо было оставлять ребенка одного, но не тащить же силой.

В номере все было спокойно, Степа не плакал, однако, завидев мать бросился ей на шею и ни в какую не хотел отпускать. С трудом удалось отвлечь его новой машинкой.

– Беги быстрее, – сказала у двери Марина. – Мы разберемся, не волнуйся. Пока ты не пришла, он хорошо себя вел. Да, кстати, тут тетя Нина забегала, полотенца приносила, спрашивала, не хочешь ли ты Степку постричь. Я сказала, что ты вернешься вечером и скажешь.

– Степку? Постричь? Да ты что, Марин! Это невозможно, – усмехнулась Катя.

– Это ты зря. Тетя Нина у нас знаешь какая мастерица! Может, стрижка и не очень ровная получается, но подход к нашим она найти умеет, это факт. Ты попробуй.

– Да я только за! Ровно – не ровно, какая разница. Ты же видишь, Степе уже можно косы заплетать. Только он стричься не дастся, терпеть не может, когда ему голову трогают. Я и во сне пыталась, и в ванной: увидит ножницы – кричит. Марин, я побегу, ждет ведь ребенок.

Тимофей сидел прямо на песке под зонтиком, опустив голову и обхватив колени. При виде Кати он вскочил и кинулся ей навстречу.

– А я думал, вы про меня забыли, жду-жду, а вы все не идете. – И он схватил Катю за руку. Страх одиночества победил страх перед незнакомым человеком. «Бедный мальчик», – подумала Катя, а вслух сказала:

– Пойдем быстрее, мама, наверное, уже тебя заждалась.

По мере того как они подходили к центру поселка, людей на пляже становилось все больше и больше, и скоро на песке яблоку негде было упасть. Рядом с отелем Тимофея по пляжу с громкоговорителем ходили несколько молодых людей в форме спасателей.

– Внимание! Потерялся мальчик, Мышков Тимофей! Потерялся мальчик, Мышков Тимофей, десять лет!

Катя вопросительно посмотрела на Тимофея, но тот отрицательно покачал головой. На пляже было полно народа. Отдыхающие расположились на лежаках, а те, кому не хватило места, устроились на полотенцах. Катя с Тимофеем пробирались между людьми и невольно слышали обрывки разговоров. И тут и там обсуждали исчезновение Тимофея:

– Мальчик пропал, слышали?

– Утоп. Точно утоп. С самого утра ищут, уже несколько часов прошло.

– А потому что за детьми смотреть нужно! Мой когда маленьким был, я с него глаз не спускала. Воспитывала. Вежливый какой был, всегда к старшим с уважением.

– Надо таких матерей сразу всяких прав лишать!

– А мальчика выпороть как следует, когда найдут, чтоб неповадно было.

Тимофей шел, втянув голову в плечи. Катя непроизвольно старалась заслонить его собой от этих разговоров. Удивительно устроены эти женщины на пляже: не так уж они и переживают за мальчика и его мать, зато ищут виноватого, хотят наказать. А ведь ребенок потерялся, мать с ума сходит. Надо бы бежать, искать, помогать! Но нет… У них все наоборот: лишить прав, выпороть. Мать-то, скорее всего, неплохая женщина. С каждым может случиться, это же ребенок – отвернешься на минуту, а он уже убежал. Кате стало очень обидно за эту незнакомую женщину. Кому, как не ей, знать, что такое косые взгляды из-за того, что она «не так» воспитывает сына, а иначе, мол, почему ребенок себя так ведет? Вот у хороших матерей таких проблем и сложностей не бывает!

Уже на пляже отеля «Аквамарин» к ним подскочил молодой парень, тоже с громкоговорителем:

– Ты Тимофей?

Мальчик кивнул.

– Внимание! Мальчик нашелся! Ребенок найден! – тут же закричал в мегафон парень. Отдыхающие повернулись в его сторону, а он попытался взять Тимофея на руки.

– Давай я отнесу тебя к маме! Мы тебя уже четыре часа ищем! Мама на лежаках ждет, мы сказали ей не отходить, вдруг ты вернешься.

– Не надо! Что я, маленький? – Мальчик дернул плечами и прибавил шаг. Но Катину руку из своей ладошки не выпустил.

Навстречу им бежала женщина. Растрепанная, красная от слез, одной рукой она крепко прижимала к себе малыша лет двух. Тимофей наконец отпустил Катину руку и бросился к маме. Он повис на женщине, а та, прижав его к себе, ощупывала его голову, спину, проверяя, все ли в порядке, заглядывала сыну в лицо. Цел ли? Здоров ли? Тимофей развернулся и обнял Катю.

– Мы ведь только два дня, как приехали, я младшего переодевала, говорю Тимошке: подожди. А ему в море хочется, терпения нет. И побежал вперед. Не один, вы не думайте. С мамой моей, только она не успела оглянуться, а его нет нигде. Бедная мамочка, перепугалась. Надо ее позвать и сказать, что все хорошо. Она ведь в воде ищет, а у нее ноги больные.

– Мам, давай я позову? – откликнулся Тимофей.

– Нет уж. Ты на месте стой, с тетей. Сама позову.

– Спасибо, что отвели меня к маме. – На глазах Тимофея блестели слезы.

Катя поняла, что он до последнего сомневался, туда ли Катя его ведет, не случится ли чего плохого, найдется ли мама. Не маленький мальчик, но совсем еще мамин «мамонтенок». Как порой и все они, детки, как и все мы, взрослые.

Скоро женщины вернулись, и теперь обнимались уже все вместе. К ним подошли полицейские и представитель береговой охраны, которые тоже участвовали в поисках мальчика. Катя спешно попрощалась и быстро пошла в сторону своего отеля. Все хорошо, что хорошо кончается. Она шла и радовалась за Тимофея и за его маму. Надо же, четыре часа поисков на пляже, даже представить страшно, что эта женщина надумала, каких ужасов напредставляла! И тут сын, живой и здоровый, только обгорел слегка. Такое маленькое и такое большое чудо. От этой мысли, от детских объятий и от этой материнской радости Кате стало тепло внутри.

Она быстро добежала до отеля, но, к ее удивлению, ни Степы, ни Софийки, ни Марины в номере не оказалось. Куда они могли деться? Катя несколько раз набирала номер Марины, гудки в трубке оставались без ответа. Она выскочила на улицу. На пляже их не нашла, в столовой тоже. Катя уже всерьез нервничала. Выбегая из столовой, она услышала музыку – громкую, грубую. Очень странно было слышать такую тут. На территории их отеля, их небольшого закрытого мира даже телевизор громко не смотрели, чтобы не расстраивать маленьких особенных постояльцев. Катя пошла на звук. Музыка становилась все громче.

У самого входа в отель, прямо посередине парковки стоял старенький мотоцикл бармена Леши. Сам он был тут же, неподалеку, а рядом с мотоциклом – огромный джип, из которого и грохотала музыка. На джип облокотился крупный, хорошо одетый мужчина, на руках он держал Софию. Рустам, догадалась Катя. Тут же стояли Тамара с сыновьями. Влад неловко хлопал в такт музыке. А на мотоцикле – Катя глазам своим не поверила! – сидел ее Степка. Он закрыл глаза и качал головой под музыку, а вокруг него прыгала с ножницами тетя Нина. Вжик-вжик, и прическа Степы была закончена.

Марина наконец заметила Катю.

– Ты не против? Мы тут стрижемся. Рустам приехал. Он с такой громкой музыкой заезжал – мы услышали и вышли. А Степа мотоцикл увидел и как вцепится в него! Тетя Нина тоже вышла Рустама встречать и говорит нам, что лучше момента и не придумать. Вот и постригли. Степа совсем не сопротивлялся. А Леша говорит, что ему теперь нужно на своем мотоцикле отельную парикмахерскую для мальчиков сделать. Все равно ездить на нем уже невозможно, – рассмеялась Марина.

Катя обняла ее.

– Спасибо! – Ей хотелось много что сказать новой подруге про то, как она ценит ее поддержку и как же рада наконец встретить людей, которые ее понимают по-настоящему, но слова застревали в горле. Марина все поняла и без слов.

Вечером, уложив детей, все собрались в большой беседке у моря. Рустам открывал вино и спорил с Лешей, как правильно жарить мясо. Женщины накрывали на стол, резали овощи, зелень, огромный арбуз. Тетя Нина принесла из столовой стаканы и целый таз собственноручно напеченных пирожков. Тамара устроилась на лавочке вместе с Сережей. Мальчику разрешили посидеть со взрослыми, и он был счастлив, что сегодня мама – только его.

Через несколько дней Кате со Степой нужно было уезжать. Она смотрела на этих людей, которые неожиданно стали ей такими родными, и благодарила судьбу. Она не загадывала, что будет дальше, и даже почти совсем не грустила о предстоящем отъезде. Просто дышала полной грудью и – жила! Катя не знала, надолго ли с ней это чувство, но ощущала внутри себя что-то большое и очень сильное, понимание того, что она со всем справится и обязательно будет счастливой. Она чувствовала это необъяснимое, приближающееся счастье, как чувствуют скорое тепло в марте. «Еще совсем чуть-чуть, и все будет», – подумала Катя и закрыла глаза, подставляя лицо морскому бризу.

* * *

Ключ застрял в замке, будто сопротивляясь их возвращению. Катя толкнула дверь плечом. Из квартиры пахнуло затхлостью. После трехнедельного отсутствия дом воспринимался как чужое пространство.

– Ну вот мы и дома, – задумчиво произнесла Катя, больше для себя, чем для Степы.

Сын протиснулся мимо нее и, не снимая кроссовок, сразу направился к своему ящику с машинками. Катя наблюдала, как он откинул крышку и бережно по очереди достает свой автопарк и расставляет в ровные линии на ковре. Холодильник голодно гудел в пустой кухне. Она хлопнула дверцей и прислонилась лбом к прохладному металлу, потом открыла приложение в телефоне и накидала в корзину продуктов. Гречка, курица, молоко, геркулес, яблоки, огурцы и печенье для Степы и так, по мелочи.

Через полчаса курьер уже звонил в дверь. Что ни говори, очень удобно стало. Катя и представить себе не могла, как бы она сейчас побежала в магазин. Степу одного не оставишь, а на улицу он ни за что бы не пошел, не бросил бы свои любимые машинки.

– Степ, гречку с сосиской будешь? – спросила Катя, уже зная ответ.

Сын даже не повернулся. Он лежал на ковре и складывал маленькие машинки в ковш экскаватора. Тишина, эта Степина тишина сейчас резала Кате слух. Хотелось чуда. Вот поплавали с дельфином, и сын – хоп! – заговорил. Наивно, глупо, она это понимала, но хотелось-то именно такого. Все настроение последнего южного вечера улетучилось. Куда-то вместе с летним солнцем делась вера в успех, вся бравада слетела с Кати. Вот она снова в квартире один на один со Степиным диагнозом. Можно верить в него или сомневаться, но факт остается фактом: сын молчит.

– Мы же старались, правда? Я старалась, а ты еще больше старался. Ты такой смелый был, так здорово с дельфинами плавал и совсем, ну ни капельки не испугался моря. Я тобой очень горжусь.

Катя поставила перед сыном тарелку и гладила его по голове. Было жалко и себя и его, слезы катились сами собой.

После еды пора было спать, но Степа никак не мог успокоиться. Долгая дорога и смена обстановки давали о себе знать. Он начал хныкать, сначала тихо, потом все громче. Не обычное его бормотание, а настоящие капризы уставшего ребенка. Сын схватился за уши и замотал головой. Катя попыталась его обнять, но он крутился и сбрасывал с себя ее руки.

– Тише, тише, мой хороший, надо спать. Ш-ш-ш…

Степа выгнулся дугой, ударившись спиной о бортик кровати. Его крик разорвал тишину квартиры. Катя все пыталась удержать сына, он вырывался, царапая ей руки, но понемногу стал успокаиваться, похоже, просто выбился из сил. Наконец тело его обмякло, потяжелело, дыхание стало ровным. Катя потихоньку вылезла из кровати. В углу валялись рюкзак с морскими ракушками и неразобранный чемодан. Сил что-либо делать не было. Завтра, все завтра. Бывают трудные дни, ей ли об этом не знать. Иногда нужно просто перетерпеть, дожить до следующего дня, и решение придет само собой, силы на борьбу найдутся. А сегодня решать ничего не нужно. Сегодня ее главное дело – просто дотянуть до завтра. С этой мыслью Катя выпила сладкого чаю со Степиным печеньем и улеглась обратно под бок к сыну. Посуда и чемодан подождут.

Прошло несколько дней. Квартира уже не казалась такой чужой: Катя разложила вещи, вымыла полы и окно на кухне и даже постирала шторы, чтобы московский пейзаж смотрелся из дома не так уныло. Каждый день они гуляли в парке. В этом году совсем рано стало подмораживать по ночам, и утром, когда они выходили на улицу, Степа любил ломать ботинком первый тонкий лед. Топнешь по нему, и он тут же трескается и рассыпается. «Вот бы и мои проблемы решались так быстро и легко», – думала Катя.

Нужно было что-то решать. Она понимала, что в обычный сад Степе дорога заказана. Отдавать его в коррекционный не хотелось, но, может, напрасно? Может, нужно поехать и все самой как следует посмотреть? А на кого оставить Степку? Сидеть с ним некому, мама далеко. Хорошим вариантом виделся Кате небольшой частный садик, маленькая, на несколько детей группа, внимательные воспитатели, но где взять на это деньги? Да и возьмут ли ее сына, непонятно. Эти мысли мучили ее, нависали над ней тяжелым грузом, особенно по вечерам, когда Степа засыпал и в квартире наступала тишина. Катя сидела на кухне с чашкой чая и листала интернет. Запросы в поисковике были одни и те же: «Коррекционный сад: за и против», «Как понять, что у ребенка РАС», «Истории мам, которые не сдались». Она открывала и закрывала вкладки одну за другой. Казалось, чем больше она читала, тем меньше понимала. Перебирала в голове варианты. Вариант первый – собрать все справки, пройти комиссию, попробовать оформить инвалидность и устроить Степу в коррекционный сад. Но это означало признать, что он действительно не такой, как все, что говорить он, возможно, никогда не будет. Вариант второй – ждать. Может, еще полгода, год. Вдруг заговорит? Вдруг это не аутизм, а просто задержка развития? Но тогда – что делать сейчас? Сидеть дома до школы? Жить на пособие и сбережения, которые тают с каждым месяцем? Катя сжимала чашку так сильно, что пальцы белели. Она не хотела вешать на сына ярлык. Не хотела, чтобы в его медицинской карточке, как клеймо, красовался диагноз. Но еще больше она не хотела терять драгоценное время, если Степке действительно нужна помощь.

– Черт, – прошептала она, уткнувшись лицом в ладони.

Из комнаты донесся шорох – Степа ворочался во сне. Катя подошла, поправила одеяло. Сын спал, прижав к груди машинку – синюю, потрепанную, с отваливающимся колесом.

– Что же нам делать, а? – спросила она шепотом.

Степа, конечно, не ответил.

За окном шел дождь. Капли стучали по подоконнику, словно отсчитывая время, которое у них осталось. Завтра она снова поведет его в парк. Послезавтра – на занятие к логопеду. А потом… Потом точно нужно будет что-то решать.

Телефон завибрировал в кармане, когда Катя разбирала сумки с продуктами. Аня.

– Ну как вы? – сразу спросила подруга. В трубке слышался гул – на том конце царил привычный хаос многодетной семьи: кто-то кричал, что-то упало, на заднем фоне плакал младший.

– Да как всегда. – Катя прижала телефон плечом к уху, продолжая раскладывать йогурты по полкам холодильника. – Степка вроде адаптировался после поездки.

– А… ну, то есть… – Аня замялась, и Катя мысленно закончила за нее: «То есть дельфины не помогли?» – Ничего, Кать, – вздохнула подруга, будто уловив ее мысли. – Ты же знаешь, все дети разные. Может, ему просто нужно больше времени.

Катя прикусила губу. Да, Аня была матерью троих детей, но ее старший вовсю болтал уже в два года, средний читал в четыре, а младший хоть и отставал от старших, но вовсю лепетал «мама» и «дай».

– Слушай, я, наверное, не лучший советчик, – продолжала Аня, и в ее голосе прозвучала та самая нотка, от которой Кате сжало грудь, нотка жалости. – Но ты же умница, ты сама лучше всех знаешь, что нужно твоему мальчику. Ты же его мама, никого ближе быть не может.

– Да, конечно, – автоматически ответила Катя, а про себя подумала: «Да ничего я не знаю, абсолютно ничего. Нет для нас инструкций. Как же страшно ошибиться…»

Они поговорили еще пару минут о пустяках – о выросших ценах в магазинах, о том, что Анин муж снова задерживается на работе, но Катя уже не слушала. После звонка она опустилась на стул и уставилась в стену. «Сама лучше всех знаешь». Знает ли? Она лихорадочно перебирала в голове все варианты, все прочитанные статьи, все советы врачей. Но чем больше думала, тем больше запутывалась. И вдруг, словно сама собой, в памяти всплыла картинка из детства: она, маленькая, сидит на кухне и смотрит, как мама мешает ложкой варенье в ее чашке с чаем.

«Мама всегда знала, как мне помочь», – подумала Катя.

Она взяла телефон, открыла галерею. Последнее фото мамы: Ольга Борисовна стоит на фоне мурманских сопок в огромном вязаном свитере, смеется. Катя провела пальцем по экрану.

– Мам, – прошептала она. – Как же мне быть?

Но ответа не было. Только тиканье часов на кухне и гул дороги за окном. Катя закрыла глаза. Вдруг ей до боли захотелось, чтобы прямо сейчас мама обняла ее, как в детстве, и сказала свое «все будет хорошо». И Катя бы в это обязательно поверила. Только детство прошло. Теперь она сама мама. И решать нужно ей. Она открыла глаза и потянулась за телефоном.

– Степ, – позвала она сына, – а давай-ка к бабушке съездим?

Сын не откликнулся, конечно, но Катя уже набирала мамин номер. Они проговорили всего минут пять, однако Катя почувствовала, как что-то внутри ее разжалось – будто наконец расслабился стиснутый кулак.

– Конечно, приезжай! – Голос мамы был такой знакомый, родной, и Катя невольно прижала телефон крепче к уху. – У нас тут уже снег выпал, воздух как хрусталь! И Степушке будет хорошо, поверь.

Катя молчала, глядя, как сын методично выстраивает свои машинки в ряд у стены.

– Катюш? Ты меня слышишь?

– Да, мам, просто… – Она сглотнула комок в горле. – Ты правда думаешь, что ему станет лучше?

На другом конце провода стало тихо, потом Ольга Борисовна произнесла:

– Я думаю, что тебе станет легче. А когда маме легче, то и ребенку спокойнее.

Катя закрыла глаза. Мама, как всегда, попала в самую точку.

– Билеты уже купила? – продолжала Ольга Борисовна. – И не вздумай брать обратные! Поживете сколько захотите.

Положив трубку, Катя еще некоторое время сидела, глядя в стену. После чего решительно встала и потянулась за чемоданом. Вытряхнула оттуда остатки южного песка, полезла на антресоли за Степиными зимними вещами. Значит, опять в путь. Сборы были недолгими. Катя складывала вещи автоматически: теплые кофты для Степы, его любимые книжки с толстыми страницами, пазлы, которые он мог собирать часами.

– Едем к бабушке, – сказала она сыну, застегивая чемодан.

Степа не отреагировал, но, когда она взяла его синюю машинку – ту самую, с отваливающимся колесом, – и положила в сумку, поднял на маму глаза. Всего на секунду.

– Да, и ее возьмем, – улыбнулась Катя и прошептала: – Все будет хорошо.

* * *

Аэропорт Шереметьево гудел. Катя прижимала к себе Степу, пока тот выгибался дугой и визжал, царапая ей шею. Они застряли на регистрации – плотная очередь двигалась медленно.

– Тише, солнышко, тише… – Катя сунула Степе в руки уже вторую новенькую машинку подряд – последний аргумент. Степа швырнул обе на пол, одна отлетела к стойке регистрации и брякнулась на кафельный пол. Люди смотрели на них, возмущенно цокали, качали головами, тяжело и нарочито громко вздыхали. Это и понятно: Катя со Степой раздражали. Все спешили, всем нужно было быстрее. Катя спиной чувствовала их напряжение и все больше внутренне сжималась. Какая-то женщина из очереди негромко, но так, чтобы Катя услышала, сердито бормотала:

– Да что ж это делается? Успокоила бы уже ребенка! Не умеете воспитывать, так и сидите дома!

Катя сделала вид, что не слышит, достала телефон и попыталась включить мультфильм – не вышло: Степа извивался и не давал набрать запрос в поисковике.

– Гражданка, проходите без очереди с ребенком! – Сотрудник аэропорта махнул им рукой, бросая на мальчика усталый взгляд.

Получив назад свои документы и посадочные талоны, Катя, красная и вся мокрая от пота и Степиных слез, поспешила к выходам на посадку. Она волновалась, как пройдет полет. От сына в незнакомой обстановке можно было ожидать чего угодно, но мальчик, измученный ранним подъемом и долгой истерикой, уснул еще до взлета и проспал всю дорогу. Катя впервые за день разжала руки, откинулась в кресле и наконец расслабилась. Предложенный стюардессой сок и самолетный обед ей понравились, она немного почитала, даже поспала и в Мурманск прилетела в прекрасном настроении.

В аэропорту их встретила метель. Белая пелена хлестала по лицу, снег забивался под воротник. Катя едва разглядела в толпе встречающих мамину красную куртку.

– Вот вы где! – Ольга Борисовна растолкала людей и схватила Степу, не дав ему опомниться. – Ой, какой тяжелый! Прямо медвежонок!

Степа закричал, но бабушка уже несла его к машине, громко рассказывая про белых медведей, которые «прямо здесь, на улицах ходят». Катя с чемоданом поспешила следом.

Видно было, что мама в своей стихии. Она, всегда ровно относившаяся к работе, сейчас просто горела своим маленьким бизнесом. И, надо сказать, дела у нее шли хорошо. Сарафанное радио работало, туристы передавали ее контакт из рук в руки, и запись на экскурсии была на полгода вперед. Но Ольга Борисовна этим не ограничивалась. Она давала рекламу и даже начала вести соцсети. На кухне у нее поселилась большая кольцевидная лампа, и в любое свободное время мама записывала короткие ролики, иногда познавательные, но чаще смешные. «Снимала тренды», по ее собственному выражению. Катя не могла сдержать улыбки, глядя, как Ольга Борисовна скачет по кухне под модные мелодии. Мать трепала дочь по голове и, запыхавшись, выключала камеру.

– А ты как думала? В ногу со временем нужно идти, ловить момент! Я сначала просто про историю северного края рассказывала – так не слушал никто, подписчиков не было. А как танцевать начала, люди сразу пошли. Экскурсии постоянно заказывают, вот думаю уже второго человека брать группы водить. Расширяться! – Ольга Борисовна весело тряхнула волосами.

Катя была рада за маму и впервые в жизни словно заряжалась от нее. В Мурманске Ольга Борисовна нашла свое место, стала веселой, и Катя, похоже, успокоилась рядом с ней. Дома при этом был фантастический бардак. Катя ходила по комнатам и не верила своим глазам: никогда прежде Ольга Борисовна не позволяла себе довести квартиру до такого состояния. Мама поймала удивленный взгляд дочери и только махнула рукой:

– Некогда, ну совершенно некогда заниматься домом! Я или по городу мотаюсь, или блог веду. А вечером после туристов ни до чего, веришь? Только бы ноги вытянуть. Беспорядок – ну и что, кому он мешает? Будет выходной, уберу.

Катя улыбнулась:

– Когда я была маленькой, ты по-другому рассуждала. Помнишь, как меня ругала, если я сразу школьную блузку в шкаф не повесила?

– Ох, – засмеялась Ольга Борисовна, – молодая была, глупая.

Кате неожиданно для нее самой, большой любительницы тепла, понравился север. И полярная ночь, гасившая над городом освещение уже в три часа дня, не раздражала. Да, она слышала про то, как рано Мурманск погружается во тьму, но в первую неделю каждый раз изумлялась, когда после обеда наступала ночь и включались фонари. Мама же говорила: «Это что! В декабре световой день еще короче будет». Степа смотрел на опускающийся сумрак и бежал включать торшер – это был их знак, что пришло время читать. У Ольги Борисовны в домашней библиотеке обнаружилось целое собрание сказок народов мира, от прошлых хозяев осталось. Книжки были сложные, скорее взрослые, чем детские, но Степа их обожал. Они с Катей забирались в одно на двоих широкое зеленое кресло с деревянными подлокотниками и листали старые, приятно пахнущие книжной пылью страницы. Степа устраивал голову на Катиной груди, клал на нее одновременно и руки и ноги, как будто врастая в маму, и счастливо вздыхал.

Мурманск оказался терпимее Москвы, никто не удивлялся молчанию Степы. Молчит и молчит, подумаешь. Суровый северный город был занят своими проблемами и делами, никто на улице не смотрел косо на закутанного по уши маленького мальчика и его маму. Однажды в рыбной лавке, когда продавщица спросила Степу, не замерз ли он, а тот безучастно отвел глаза, Катя зачем-то торопливо пояснила:

– Он у меня не говорит, совсем.

– Это хорошо, – задумчиво произнесла продавщица, бросая рыбу на весы. – А чего болтать-то? Мужик не болтать должен, а дело делать. Моряком будет.

Катя шла домой, в одной руке несла сумки с продуктами, другой держала за руку сына и мысленно разговаривала с продавщицей, благодарила ее за эту равнодушную доброту.

Степа, так не любивший в Москве какую-либо верхнюю одежду, тут достаточно спокойно давал ее на себя натягивать, только хмурился, но руки и ноги исправно подавал. Ольга Борисовна отвергла куртку и штаны, которые Катя привезла из Москвы, и принесла комбинезон, яркий и очень теплый. Степа сначала смотрел с подозрением, но после того, как Ольга Борисовна повесила на карманы по небольшому брелоку с машинками, смилостивился и согласился одеться. Больше, к огромной Катиной радости, проблем с одеванием не было.

На десятый день в Мурманске Катя впервые за долгие месяцы проспала. Полярная ночь обманула внутренние часы: за окном было темно, хотя будильник на тумбочке показывал уже начало одиннадцатого. Она вскочила, на лету хватая телефон. Пропущенные звонки от мамы, три сообщения: «Не паникуй, Степу забрала с собой. Поехали в порт смотреть на ледокол», «Он в восторге, даже пальцем тыкал и что-то мычал!», «Сварила тебе кашу, на плите. Поешь». Катя опустилась на край кровати, стирая ладонью с лица следы сна. Как мама смогла собрать Степу, не разбудив ее, как они так тихо ушли? Как Степа будет себя вести, справятся ли без нее? Мысли вяло ворочались в голове, но почему-то не грызли Катю. Будет как будет, подумала она, расстояния тут не московские, до порта всего минут двадцать езды, телефон есть. Справятся. Катя заставила себя выдохнуть и поплелась на кухню. На плите ее ждала пригоревшая геркулесовая каша, на столе – куча грязной посуды и записка, прижатая кружкой: «Ничего не убирали, боялись тебя разбудить. Целуем, не скучай». Подпись Ольга Борисовна украсила смайликом с языком. Катя медленно ела холодную кашу, глядя в окно. Снег падал густо и неторопливо, укрывая город. Катя вдруг осознала, что не думала о диагнозах сына уже почти неделю. Она просто жила. Не пыталась докопаться до правды, аутизм это или пока не точно, не строила дальнейших планов. Просто ходила в магазин, варила суп, немного прибирала в квартире и читала сыну сказки.

Телефон завибрировал – мама прислала видео. На экране Степа, плотно упакованный в синий комбинезон, стоял у борта ледокола и смотрел вниз, на потрескавшийся лед. Бабушка за кадром что-то говорила, и мальчик вдруг резко повернулся, потянул ее за рукав, указывая на что-то вдали. «Видишь? Вот он, медведь!» – кричала Ольга Борисовна. Катя пригляделась: никакого медведя, конечно, не было. Вдалеке темнела одинокая автомобильная покрышка, наполовину вмерзшая в лед. Но Степа, кажется, действительно увидел зверя – его глаза горели. Она сохранила видео и вдруг поймала себя на мысли: а что, если остаться? Не насовсем. Просто пожить немного, помочь маме. Она тут со своей работой совсем ничего не успевает. «Квартиру в порядок приведу и отдохну, совсем немножечко отдохну, – думала Катя. – Потом опять в Москву, будем искать врача. А сейчас просто сделаем перерыв на месяцок. Ничего не случится».

И Катя осталась. Пришел ноябрь, у мамы начался самый сезон. Туристические группы шли потоком, Ольга Борисовна каждые несколько дней моталась в аэропорт встречать людей, потом носилась с ними по стандартной программе. Показывала Мурманск, возила в Териберку – обязательно посмотреть ледокол и поесть крабов. Жемчужиной тура всегда было северное сияние – его ловили. В первый раз Катя растерялась и не сразу поняла, в чем дело. Это было в первую неделю после их приезда в Мурманск, они сидели в небольшом ресторанчике где-то в центре. До этого Ольга Борисовна полдня показывала им город, Катя со Степой устали, замерзли и были рады наконец оказаться в тепле. Катя грела руки о чашку с чаем, Степа катал по диванчику машинки. Ольга Борисовна ушла мыть руки, но через минуту уже бежала обратно, на ходу вылавливая официантку.

– Нам все с собой заверните! И побыстрее, пожалуйста! – крикнула она девушке.

– Горит? – спросила официантка.

– Да! Горит! Одевайтесь скорее, и поехали, горит! – Это она уже обращалась к Кате.

– Что горит? Где? – Катя подняла недовольного Степу и застегивала на нем кофту. Только пожара им не хватало. Неужели что-то с квартирой? Там же документы, деньги.

– Сияние! – воскликнула Ольга Борисовна возбужденно. – В чате сообщение! На севере загорелось! По дороге в Териберку. Нужно быстрее ехать, пока не ушло.

– Мама, ты меня с ума сведешь! Так напугала!

– Некогда разговаривать! Поехали, быстро, быстро!

Уже по пути к Териберке, сидя за рулем, Ольга Борисовна рассказала подробности. Основная достопримечательность этих краев – северное сияние. Именно с ним связаны основные легенды, про него сочиняют песни, его изображают на картинах художники, и туристы, приезжая в Мурманск, обязательно хотят его увидеть, но это не так просто. Сияние нужно ловить. В интернете есть прогноз сияния, но он не всегда верный, многое зависит от облачности. Поэтому у гидов целый чат по сиянию. Стоит какому-то везунчику с группой его поймать, он отправляет в чат слово «загорелось» и точные координаты места. Все гиды с группами тут же устремляются туда. Медлить нельзя, сияние может погаснуть и не появиться еще долго. Вот почему, как только «загорается», туристы, где бы они ни находились, бросают все дела и отправляются на «охоту». Многие группы так и уезжают, за время поездки ни разу не застав это чудо природы, другим везет больше, и за пять дней тура они видят его несколько раз.

Дорога была необычной: вдоль неширокой трассы в снегу были расчищены парковочные карманы, но все машины стояли с выключенными фарами. Ольга Борисовна вскоре приткнулась в такой же карман и погасила свет.

– Если засияет, любое освещение будет мешать. Особенно фотографам, их тут много. Специально прилетают со всего света.

Катя выглянула в окно. И правда, между машинами стоял человек, укутанный с головы до пят, а рядом с ним на специальном штативе – мощный фотоаппарат с огромным объективом.

– Это фанаты своего дела, всю ночь тут могут стоять ловить, а днем на другую работу ехать. Зато если кадр удачный, то гордятся, всем показывают и в журналы продают разные и для рекламы. На вот, надень. – Ольга Борисовна протянула Кате огромные и тяжелые резиновые сапоги.

– Не нужно. У меня теплые, ты же знаешь.

– Ох, нет. Тут нужно стоять и ждать, никакие другие не выдержат. А это специальные, рыбацкие, для подледной ловли. Надевай и выходи.

Катя натянула сапоги и оглянулась на Степу – тот уже мирно спал на заднем сиденье.

– Будить? – Катя кивнула на сына. – Не хотелось бы. Устал он, боюсь, не поймет, только расстроится.

– Нет, не нужно. Будет у него еще сияние, а это пусть останется только нам с тобой.

Катя вылезла из машины. Рядом с каждым автомобилем стояли по нескольку человек, они притоптывали, отгоняя холод, переговаривались и ждали. Первым сияние увидел фотограф, закричал что-то на непонятном языке, замахал в сторону. Все, как по команде, повернулись. Небо заливало, словно кто-то перевернул банку с краской. Волна за волной, сначала зеленая, потом голубая, еще и еще. Потом пошли красные вкрапления и опять зеленые и синие. Люди радостно шумели и снимали сияние на телефоны. Ольга Борисовна вынесла из машины Степу, завернутого поверх куртки в одеяло.

– Разбудили. Раскричались тут, – недовольно сообщила она.

Катя забрала сына у бабушки и прижала к себе. Он был теплый, сонный и сладко пах чем-то неуловимым, чем-то таким, от чего щекочет в носу и хочется плакать. Степа не капризничал, но никаких эмоций по поводу северного сияния не выразил. Он просто прижался к Кате и тихо сопел ей в шею. Потом разглядел машину иностранного фотографа – какой-то джип на огромных колесах – и одобрительно замычал, всем видом давая маме понять, что, мол, не зря тащились в такую даль посреди ночи, такую отличную машину увидели! Этого Кате было вполне достаточно. Подошла Ольга Борисовна, накинула ей на спину плед и обняла сзади.

– Прости меня. Что я тебя тогда не поддержала, не поняла. Больше такого не повторится, я всегда буду с тобой, моя доченька. С вами. И спасибо тебе за Степу. Он классный, и он наш. Наш с тобой.

Они стояли еще долго, пока ноги совсем не замерзли. Катя смотрела на главное северное чудо, Степа – на замечательный джип фотографа, а Ольга Борисовна – на дочь и внука. Каждый думал о своем, но все в этот миг были счастливы.

Потекли размеренные, спокойные дни. Ольга Борисовна пропадала на работе, Катя взяла на себя хозяйство, а Степа – Степа просто жил. Полюбил большой торшер над старым креслом и мог целый час включать и выключать его. Катя попыталась было остановить, но Ольга Борисовна махнула рукой:

– Ну его, пусть играет, раз нравится. Сломает – новый принесу, тут у половины города они одинаковые. Кто-нибудь отдаст, и с превеликим удовольствием, рад будет от хлама избавиться. Таких игрушек у Степы в избытке, а то, что я ни куплю, никак не угожу. – Ольга Борисовна кивнула в сторону нескольких коробок с игрушками в углу комнаты. Степа к ним даже не притронулся.

* * *

Город совсем заснежило, завьюжило, лишний раз выходить на улицу не хотелось. Катя со Степой валялись на полу и целыми днями строили из лего, с недавних пор Степе это стало очень нравиться. Катя собирала нехитрые машинки, иногда зверей, а Степа ко всему прикреплял колеса, даже к гусям, которых Катя научилась делать по инструкции из интернета. Потом Катя шла разогревать обед, а Степа задумчиво расставлял их поделки в ряд через всю комнату по линиям ковра. Главное было не наступить, когда идешь мимо, но мама и бабушка уже приспособились. Иногда Ольга Борисовна нарушала их мирный уклад небольшими рабочими просьбами, и Катя моталась по городу на старой маминой «ладе», вылавливала заблудившегося туриста, вносила деньги за брони в отеле, выясняла, насколько приличное кафе и можно ли туда привести группу.

Телефон завибрировал и пополз по столу, стоило Кате налить чашку утреннего кофе. Было слышно, что Ольга Борисовна нервничает.

– Катюша, выручай, горим! Я обещала туристам крабовое мясо с собой, мы уже и деньги отдали. Крабы в Териберке! Сегодня должны были привезти, но что-то у них там с машиной случилось. Не заводится, говорят. А у нас сейчас памятник защитникам Заполярья, потом обед, и я везу их в аэропорт. Дочь, кровь из носа нужно этих крабов забрать и в аэропорт нам привезти!

– Хорошо, сделаем. У вас в полпятого рейс? Успею. Все, мамуль, выезжаем.

Катя быстро одела Степу, завернула перекус, и они отправились в дорогу. Путь был неблизким, но ехать было легко, низенькие деревца в тундре серебрились, укрытые снегом, погода была солнечной, что тут случалось нечасто. Под напевы детского радио Катя со Степой добрались до нужного дома. Хозяйка, принеся тысячу извинений, нагрузила багажник крабами и всучила Кате пакет с пирожками.

– Уж как я извиняюсь! Вы Ольге Борисовне передайте, как я извиняюсь! Пришлось вам ехать до меня, да еще с ребенком. Никак машина не завелась, проклятая. Пирожки берите. Там и с морошкой, и с грибами. Мальчик, будешь пирожок? – Женщина ткнула пакет в стекло машины, на котором Степа рисовал пальцем узоры. Тот отпрянул. Катя поспешно закрыла спиной сына и горячо поблагодарила хозяйку.

– Он будет, обязательно будет, попозже, только что поел. Спасибо, мы поедем, а то к рейсу не успеем.

Степа и правда только что перекусил всем, что Катя собрала в дорогу, и теперь устраивался спать на заднем сиденье. Дорогу он любил. В багажнике для него специально возили подушку и одеяло. Он сворачивал себе из них маленькую берлогу и засыпал. Погода портилась, солнце скрылось за облаками, по дороге стелилась поземка. Чем дальше, тем хуже становилась видимость, полярная ночь вошла в свои права. Катя крепче сжала руль, чувствуя, как машину потихоньку заносит на обледенелой дороге.

– Степа, держись, сынок, – бросила она через плечо, но мальчик, завернувшийся в одеяло и припавший носом к окну, даже не шелохнулся.

«Хорошо хоть, не боится», – подумала Катя, но в этот момент колеса потеряли сцепление, и машину понесло в сторону.

– Черт!

Она резко вывернула руль, но было уже поздно – машина съехала в сугроб и с глухим звуком зарылась в снег. Двигатель заглох. Катя ударила ладонью по рулю, громко выругалась и тут же обернулась на сына. Непонятно, чего Степа испугался больше – аварии или маминого крика. Катя перебралась на заднее сиденье, отстегнула сына от кресла, и он тут же залез к ней на руки и уткнулся в шею.

– Ма… ма-ма-ма… – лепетал Степа.

Несмотря на случившееся, Катя была рада этим слившимся в одно большое слово слогам. Тут, в Мурманске, у Степы начало появляться подобие речи. Несколько действий обозначали отдельные буквы и слоги. «Ай» – это «дай», «ть» – значит, хочет пить. То ли это были запоздалые результаты дельфинотерапии, то ли помогли смена обстановки и Катино спокойствие. Катя была рада, что монотонное Степино мычание было разбавлено и между ними происходил какой-никакой, но диалог.

До Мурманска оставалось еще километров сорок, значок сети на телефоне показывал одну палочку, а Степа…

– Ничего, сынок, сейчас разберемся…

Катя начала водить туда-сюда телефоном в надежде поймать сигнал и попробовать вызвать помощь, но тут в боковое стекло ударил свет фар – рядом с их машиной остановилась еще чья-то. Катя сощурилась. В окно постучали. Она приоткрыла дверь, и в лицо ей ударил ледяной ветер. Перед ней стоял высокий мужчина в темной зимней куртке, лицо наполовину скрыто под шапкой и шарфом.

– Вы как? Целы? Помощь нужна?

– Да… нас просто занесло, не справилась с управлением, – сказала Катя, получше укутывая Степу в одеяло.

– Это здесь бывает, вам еще повезло, что никого не зацепили и далеко не улетели. Считай, отделались легким испугом. Ничего, сейчас вытащим. Испугался? – обратился он к Степе.

Тот смотрел на мужчину во все глаза, но, конечно, ничего не ответил. Катя накинула капюшон и вышла, оставив сына в машине.

– Вам надо в Мурманск? – спросил мужчина, доставая из багажника трос.

– Да… к маме едем. – Было в этом человеке что-то неуловимо знакомое.

– И я как раз туда же. – Он наклонился, цепляя трос к «ладе». Чувство, что они уже где-то виделись, не давало Кате покоя.

– Садитесь в машину, замерзнете, – поторопил ее мужчина.

Через десять минут «лада» была на дороге. Катя завела машину и вышла помочь новому знакомому очистить капот от снега.

– Вам куда? Разрешите, провожу? Дорога сейчас плохая. Вы поезжайте за мной, так лучше будет, – предложил тот.

– Спасибо. Извините, а мы с вами нигде раньше не встречались? Лицо у вас очень знакомое.

– Узнала наконец? А я вот тебя сразу узнал. – Мужчина стянул с лица шарф и широко улыбнулся. Это был Димка, бывший Катин однокурсник. Тот самый лопоухий Димка, который много лет назад поджидал ее за колонной у метро «Автозаводская».

– Ты как тут?! Откуда? – Катя была рада его видеть.

Дима улыбался в ответ и стряхивал с Катиной куртки снег.

Степа застучал в окно машины.

– Дима, как я рада тебя видеть! – сказала Катя уже вслух. – Сын зовет, нужно идти. Так хочется поговорить, расспросить тебя обо всем.

– Может, в кафе заедем?

– Наверное, не стоит. – Катя покосилась на машину. – Сын у меня устал, ему бы домой. А поехали к нам? Мы тебя чаем напоим с морошковым вареньем.

– С морошковым? Тогда поехали. Самое любимое мое варенье. – Улыбка не сходила с Диминого лица. – Давайте за мной аккуратненько. Куда ехать?

Катя продиктовала адрес, и они выдвинулись в путь. Сначала Катя нервничала за рулем и буквально кралась по дороге, она бы поняла, если бы Диме надоел ее темп и он свернул в сторону или позвонил ей, чтобы поторопить. Номер она на всякий случай дала ему, перед тем как сесть в машину. Но Дима не звонил. Сначала он немного прибавил газу, но быстро понял, что Катя его не догоняет, снизил обороты и пополз в потоке, расчищая ей дорогу. Интересно, как он оказался в Мурманске? История – нарочно не придумаешь. Катя вспомнила студенческие годы, нелепого мальчика с параллельного курса. Что она о нем знала? Да практически ничего. Конечно, она тогда понимала, что нравится ему, но дальше приятельских отношений у них не зашло. Он о себе ничего не рассказывал, она, кажется, тоже. Но сейчас она была ему рада. Встретить вот так человека из прошлого! Удивительно.

Дима в прихожей, сняв шапку, разматывал с шеи несуразный длиннющий шарф.

– Мама связала, – объяснил он, явно смущаясь.

– Симпатичный, – усмехнулась Катя, стаскивая со Степы ботинки.

Сын устал, капризничал и тер глаза. День выдался непростой для такого маленького мальчика.

– Нужно его уложить, подождешь? Посиди пока на кухне. Извини, там не прибрано, уезжали впопыхах. – Катя кивнула в сторону белой двери со стеклом.

Дима едва умещался в их коридоре. Он возмужал, раздался в плечах, да и в весе прибавил. А вот лицо оставалось все таким же детским и уши по-прежнему торчали.

– Угу, подожду. Не спеши, пожалуйста, делай свои дела. – И он, словно большой медведь, чуть сгорбившись, боясь задеть вешалку, этажерку с цветами и висящие на стене фотографии, пошел в указанном направлении.

Степа долго не засыпал, хватал маму за руки и хотел, чтобы она посидела с ним подольше. Когда Катя наконец уложила сына и зашла на кухню, Дима сидел уже не один: Ольга Борисовна вернулась из аэропорта и, не задавая лишних вопросов, принялась кормить нежданного гостя. Холодильник у них был «женский», полупустой – для себя готовили мало, а Степа питался только определенным набором продуктов. Поэтому перед Димой выставлены были варенье из морошки и злополучные крабы, которые так и не доехали до туристов. Дима, ковырявший вилкой крабовое мясо, беспомощно посмотрел на Катю. Ольга Борисовна тем временем подкладывала ему на тарелку еще кусок.

– Ну что же вы, Дима, не едите, вы меня просто обижаете. Лучшие крабы во всем Мурманске, честное слово! Всегда у этой женщины беру, нареканий не было. Вы таких больше нигде не попробуете. Побольше берите, вы же мужчина, проголодались, наверное.

– Спасибо, я ем. Очень вкусно. – Под неусыпным взглядом Ольги Борисовны Дима отправил в рот вилку с мясом.

– А вот и Катя. Я уже наслышана о ваших сегодняшних приключениях. Как хорошо, что Димочка мимо проезжал. Чудеса просто! Степа как? Уснул? – Ольга Борисовна подвинула Кате табурет.

Катя села между мамой и Димой. И зачем она позвала его, этого незнакомого, в сущности чужого мужчину? Все волшебство неожиданной встречи улетучилось, уступив место усталости. Хотелось вытянуться на кровати и закрыть глаза, а не развлекать кого бы то ни было разговорами. Но Катя была воспитанной девушкой, поэтому натянула улыбку и повернулась к гостю.

– Ты какими судьбами тут? Совершенно не ожидала тебя встретить, – сказала она, наливая Диме чай.

Тот отодвинул тарелку с крабами (Ольга Борисовна наконец-то отвлеклась на плиту) и обхватил чашку большими ладонями, грея руки.

– Работаю в Североморске, – ответил он. – В проекте по подводной робототехнике.

– Робототехнике? – Катя приподняла бровь. – Ты же на физфаке учился.

– Ну да. А потом ушел в инженерию. – Дима пожал плечами. – После института пару лет в Питере проработал, женился там, а потом предложили контракт тут. Жена со мной не поехала, не захотела. У нас уже тогда все к концу шло. Мне кажется, она вздохнула с облегчением, когда я этой работой загорелся. Как будто нашлась причина – настоящая причина – расстаться. Не задалось у нас с ней. Знаешь, бывает так: живут два хороших, в общем-то, человека, а между собой никак. Так что все к лучшему. Мы общаемся, у нее все хорошо, звонит иногда, замуж вроде бы опять собралась, а я только рад. У меня тут своя жизнь, пока весь в работе. Наша компания разрабатывает беспилотные аппараты для подводной разведки. Не военные, гражданские – для исследования шельфа, поиска затонувших объектов, всякого такого.

– И как, нравится?

– Да вроде. – Он покрутил чашку в руках. – Места суровые, но интересные. Да и платят хорошо.

– А жить здесь? – Катя кивнула в сторону окна, за которым метель уже полностью скрыла город.

– Привык, – усмехнулся Дима. – Первый год, конечно, было тяжело. Полярная ночь, ветра, все дела. Но потом втянулся. Да и коллектив у нас хороший – такие же «заблудившиеся», как я.

– По дому скучаешь?

– Скучаю, – признался он. – Но тут работа. А сегодня еще и тебя встретил, такой вот подарок судьбы. Сразу наш институт вспомнил, как ждал тебя у метро. Ох, и нравилась ты мне тогда, знал, что не взаимно, но надеялся. Детские, первые чувства, – заулыбался Дима. – Ужасно рад тебя видеть!

У него была такая хорошая, такая светлая улыбка. После его признания Катя, наверное, должна была почувствовать неловкость, но этого не случилось. Она видела, что Дима ей действительно рад, и улыбнулась в ответ.

– А как ты вообще оказался на той дороге?

– Да друг открывает небольшой отель в Териберке, а у меня выходной сегодня, я обещал ему с ремонтом помочь. Он на все руки мастер, а я так, в подмастерьях. Но мебель собрать могу. Еду, вижу – занесло кого-то. Тут это часто бывает. На дороге все и всем помогают. Климат суровый, а люди добрые. Объединяются против природы, что ли.

– Люди здесь и правда замечательные, – согласилась Катя.

Они еще долго сидели на кухне и говорили о всяких пустяках. Позевывая, ушла спать Ольга Борисовна, в соседней комнате ворочался во сне Степка, а они все болтали, вспоминали институт, каких-то общих знакомых. Внезапно Дима засобирался.

– Поеду, и так засиделся. Спасибо за угощение!

– Да что ты, это тебе спасибо – за спасение. Посиди еще, – стала уговаривать Катя, которая вышла за ним в коридор.

– Нет, я тебя совсем заговорил. Ты давно уже глаза трешь, спать пора. Тебе же к сыну вставать. – Дима потянулся за курткой.

Как ни странно, за весь вечер он не спросил ничего о Катиной жизни, только уточнил, где Степин отец, на что Катя коротко ответила: «Мы в разводе, он с нами не живет». Такой расклад, кажется, вполне удовлетворил Диму, и больше вопросов про это он не задавал. Дима уже натянул куртку, намотал шарф, как вдруг резко согнулся, схватившись за живот. Лицо у него побелело, на лбу выступили капли пота.

– Ты чего? – Катя бросилась к гостю.

– Все нормально, я сейчас… на минутку зайду… – Он попытался выпрямиться, но тут же закашлялся, прижал ладонь ко рту и резко рванул в сторону ванной.

Катя застыла, не зная, что делать. Раздался глухой стон, потом шум воды. Диму тошнило. Когда в ванной все затихло, Катя осторожно постучалась.

– Дима?

– Все… все нормально… – Голос из-за двери звучал слабо. – Сейчас выйду…

Но, когда дверь открылась, было видно, что все совсем не нормально. Диме было нехорошо. Прислонившись к косяку, он, мокрый, бледный, с трудом стоял на ногах, его потряхивало в ознобе.

– Что с тобой?! – Катя схватила его за локоть, боясь, что он рухнет.

– Аллергия у меня на морепродукты… Прости, что так вышло, очень неудобно. Сейчас уже легче, спасибо. Я поеду.

– Что?! Ты почему не сказал? Зачем крабов ел? – Катя всплеснула руками.

– Не хотел обижать хозяйку. – Он попытался улыбнуться, но тут же скривился от новой волны тошноты. – Думал, успею добежать до машины, выпить таблетку…

– Никуда ты не поедешь, давай раздевайся и ложись, в гостиной есть диван. Куда тебе за руль в таком состоянии? – Катя стала стягивать с Димы куртку. – Ложись, сейчас вызову врача.

– Не надо, пройдет…

– Ложись!

Она почти силой заставила его пройти в гостиную, усадила на диван и накрыла пледом. Дима сидел сгорбившись и тяжело дышал. Катя металась по дому: набирала номер скорой, подавала воду, принесла тазик, а главное, пыталась убедить Диму, да и себя заодно, что все нормально. Подумаешь, тошнит посреди ее гостиной малознакомого, в общем-то, человека!

– Глупость какая… – пробормотал он, наблюдая, как она разводит в стакане регидрон. – Извини…

– С каждым может случиться, но крабов ты зря ел. Неужели моя мама на тебя наводит больший страх, чем твоя аллергия? – Катя села рядом, не зная, то ли злиться, то ли смеяться. – Сколько еще у тебя таких аллергий?

– Ну… – Он замялся. – На арахис, на клубнику, на моллюсков…

– А если бы отек случился и ты бы задохнулся тут у меня?!

– Это если бы килограмм съел, – криво усмехнулся Дима.

Скорая ехала долго, а приступы тошноты все никак не утихали. Когда врач наконец позвонила в дверь, и Дима, и Катя были уже совсем без сил. После осмотра уставшая немолодая доктор сделала Диме несколько уколов, выписала больничный и лекарства. В коридоре, надевая куртку, она давала Кате указания:

– Сейчас ваш муж уснет, и хорошо, пусть спит. Но нужно следить, чтоб ночью не стошнило. Если к обеду легче не станет, надо будет в больницу. На улицу в таком состоянии ни ногой! Вы уж смотрите за ним, а то эти мужики – чуть подлечился и побежал, а ему нельзя сейчас. Аллергическая реакция сильная.

– Да это не муж мой.

– Тем более вам нужно за его здоровьем следить, а то до загса не дотянет, – хмыкнула врач.

Катя не стала ей объяснять подробности их с Димой отношений – какая кому разница. Просто поблагодарила за заботу, закрыла за доктором дверь и вернулась в гостиную. Дима уже спал, подтянув под себя длинные, не до конца умещавшиеся на диване ноги. Катя поправила плед и прошлась по квартире, убирая следы беспорядка и проверяя домашних. Приняв снотворное и плотно закрыв дверь, давно спала у себя Ольга Борисовна. Завернувшись, как гусеница, в одеяло, спал Степка. Катя не раздеваясь прилегла рядом с сыном, ей хотелось все обдумать. Какой странный и суматошный был день, ей казалось, она ни за что не уснет. Но усталость взяла свое, и скоро она уже крепко спала, уткнувшись носом в Степкину макушку.

* * *

Катя проснулась от непривычной тишины. Резко села на кровати: что-то было не так. Она еще не пришла в себя ото сна, но беспокойство уже захватило ее. Ах да – Степа, Дима, крабы… Но где Степа? Обычно он будил ее – тыкал пальцами в щеку, мычал, требуя завтрак, или просто крутился рядом, пока она не откроет глаза. Но сейчас кровать была пуста, а из-за двери не доносилось ни звука. Там же чужой мужчина! Степа испугается, он еще ни разу не видел, чтобы в доме ночевали чужие. На тумбочке мигал экран телефона – сообщения от мамы. «Доченька, уехала на работу, не стала будить. Крабы в холодильнике, разогрей Диме на завтрак (шучу! шучу!)». «Как там ваш пациент? Не ожидала, конечно, что моя дочь после первой же встречи оставит мужчину у себя ночевать».

Наскоро натянув спортивный костюм, Катя вышла из комнаты, осторожно приоткрыла дверь в гостиную – и остановилась. Дима полулежал на диване, на животе, опустив руки вниз, Степа сидел на полу, склонившись над часами Димы – электронными, с меняющимися картинками. Дима одним пальцем листал картинки, а Степины пальцы замерли в сантиметре от экрана, не решаясь прикоснуться.

– А если сюда нажать, Микки-Маус побежит. – На экране что-то изменилось, и Степа недовольно замычал.

– Еще? – тихо спросил Дима.

Степа не ответил, но, когда картинка переключилась, его губы шевельнулись. Катя стояла у двери и не вмешивалась. Интересно, что будет дальше. Вдруг сын вскочил, побежал в спальню бабушки и тут же вернулся, держа в руках старый электронный будильник с затертыми кнопками.

– О, – произнес Дима, – давай посмотрим. Он взял будильник, показал, как менять режимы. Степа не смотрел ему в лицо, но не отрываясь следил за руками. – А ты можешь на моих попробовать. Хочешь сам? Тут легко – раз-два!

Дима снял часы и протянул Степе. Тот с явным удовольствием их взял и начал листать картинки. Когда Дима попытался поставить старый будильник на стол, Степа недовольно вложил его обратно в ладонь Диме.

– Понял-понял, мы с тобой поменялись, хорошо, – улыбнулся Дима.

Катя открыла дверь до конца, обозначая свое присутствие:

– Доброе утро. Как самочувствие? Яичницу будешь? У тебя, случайно, на яйца аллергии нет? Ты, пожалуйста, сразу мне скажи, не стесняйся.

– Доброе утро, аллергии нет, – ответил Дима, принимая шутку, – но лучше я все же откажусь. Самочувствие пока не очень. Боюсь, организм ничего такого не примет. Можно просто кофе?

– Да, конечно, сейчас сварю.

Катя тихо прошла на кухню, сделала кофе. Когда вернулась в комнату с двумя кружками в руках, мужчины уже молча собирали лего: Дима складывал небольшую машинку, а Степа выстраивал детали в линию по цветам.

– Кофе, – сказала Катя, ставя кружку перед Димой.

– Спасибо. А у нас дорога. – Он кивнул на Степины сооружения.

Мальчик не протестовал против его присутствия. Дима не задавал лишних вопросов, не пытался Степу воспитывать. Он не делал никаких романтических намеков Кате. Просто сидел на полу, пил кофе и собирал конструктор с ее молчаливым сыном. Необычно.

– Ты… сегодня поедешь? – спросила Катя и тут же испугалась, что ее вопрос прозвучал грубо. – Нет, ты не подумай, что я тебя гоню! Наоборот, оставайся еще, пожалуйста.

– Сейчас поеду уже, пора. Ты меня прости, я в жизни не был в такой глупой ситуации. Это ж надо так. Встретились так встретились! Я постараюсь как-нибудь загладить свою вину.

Дима встал и направился в прихожую, аккуратно обходя Степины дороги. В дверях он обернулся.

– Я вот что хотел предложить – приезжайте ко мне в гости, на работу в Североморск, я вам пропуск закажу. Там роботы, которые… – Он замолчал, потому что Степа вдруг поднял голову. – Которых мы собрали почти совсем как из лего, и картинки они меняют, почти как на часах. У нас там есть помещение навроде музея. Мне кажется, Степе понравится. Он же у тебя явный технарь, это видно.

– Думаю, да, можно попробовать, – отозвалась Катя.

Дима уже завязывал шнурки, когда она увидела, что Степа до сих пор держит в руках его часы.

– Это чужие, нужно отдать, – начала было Катя, прекрасно осознавая, что уговоры, скорее всего, ни к чему не приведут. Сын очень не любил расставаться с вещами, которые ему понравились. Значит, придется отбирать, и значит, без истерики не обойтись.

– Нет-нет, – остановил ее Дима. – Это подарок.

– Да ты что, не нужно! Дорогие такие…

– Ну уж нет, могу я сделать подарок людям, которые практически спасли меня от смерти?

– Только сначала сами до нее довели, – рассмеялась Катя, и Дима вслед за ней. Наверное, это было нервное. Они стояли в коридоре и смеялись как ненормальные.

Степа тоже был доволен: мама улыбается, да и часы, похоже, никто отбирать не будет. Все хорошо.

– Степа бы сказал спасибо, но ему пока сложновато. Да ты это уже и сам, наверное, понял. Диалоги не самая сильная его сторона, – отсмеявшись, сказала Катя и провела рукой по волосам сына.

– Я… тоже не люблю болтать, – заметил Дима. – На работе моей молчание – норма. Железки вполне обходятся без разговоров. Тут, знаешь, наверное, важно просто найти свое.

Он не сюсюкал со Степой, не причитал, не спрашивал про диагноз, не уточнял: «А он правда совсем не говорит?» И Кате это понравилось.

На базу они решили съездить. Катя подумала, что Степе пойдут на пользу новые впечатления. В последнее время, по мере того как в его арсенале появлялись новые, пусть неправильные, кривоватые, но слова, сын стал значительно спокойнее. Да и Ольга Борисовна настойчиво советовала дочери развеяться.

– Ты все дома и дома, проедетесь, прогуляетесь. Дима вроде бы мужик неплохой, – рассуждала Ольга Борисовна, нарезая салат. – Да и ты ему явно нравишься.

– Мам, не говори глупости! Он просто благодарен за то, что мы его тогда подлечили, чувствует себя обязанным, вот и все.

– Ой, я жизнь прожила! То ты ему благодарна, то он тебе благодарен, ходите кругами, – расхохоталась Ольга Борисовна. – А я одно знаю: если женщина нужна, то и ребенок ее нужен. Больной ли, здоровый ли. Если мужчина влюблен, ни на что не посмотрит.

– Мам, не придумывай. Какая еще любовь? Да и что он знает о моей жизни сейчас! А как узнает то, что я не принадлежу себе, а давно только сыну, увидит Степины истерики, поймет, что все надежды на внезапное исцеление раз за разом разбиваются, вся влюбленность и пройдет, – заключила Катя.

Ни в какую любовь она не верила, не считала ее для себя возможной, но от маминых слов на душе стало тепло.

Машину остановили у шлагбаума еще на подъезде к Североморску. Катя нервно сжала в руках паспорт: чтобы попасть в город, требовался пропуск.

– Не нервничай, обычный контроль. – Дима приоткрыл дверь, и в салон ворвался ледяной ветер. – Тут всех проверяют, порядок такой, военный город все-таки.

Он протянул охраннику документы. Тот их внимательно просмотрел, потом заглянул в салон:

– Семья?

– Да, – коротко ответил Дима и, получив документы назад, закрыл окно.

– Зачем ему лишние подробности? Пусть думает, что семью привез, – объяснил он Кате. Ей показалось, что он немного смутился. Охранник махнул рукой. Шлагбаум поднялся. – Вот и все, почти приехали.

Степа, сидевший сзади, водил пальцем по стеклу. За забором виднелись корпуса ангаров, краны, какие-то необычные машины на гусеницах. Но Дима их проехал.

– Еще, еще! – заволновался Степа.

Катя, сидевшая рядом с Димой, обернулась и уже приготовилась утешать сына. Но Дима, крутя руль, спокойно и внятно ответил:

– Сейчас будет еще. Много разных машин. Нужно подождать.

Степа заерзал на месте, но истерить не стал. Он понял, он ждал! Катя с удовольствием отметила это про себя.

В сборочном цеху царил организованный хаос, управляемый своей внутренней логикой. Шипел компрессор, звенели гаечные ключи, а посреди всего этого возился у какой-то разобранной машины высокий, сутуловатый мужчина.

– Виктор Петрович, – представил его Дима. – Лучший механик на базе.

Катя поздоровалась, но инженер даже не поднял на вошедших головы и не произнес ни слова. Его руки двигались с хирургической точностью.

– Он у нас тоже не из разговорчивых, – шепнул на ухо Кате Дима. – Пару фраз за всю неделю – вот и все общение. Но руки золотые.

Степа замер, уставившись на механика. Виктор Петрович достал из кармана странный инструмент – нечто среднее между плоскогубцами и гаечным ключом. Степа завороженно следил за работой мастера и вдруг настойчиво потребовал:

– Дай! Степе дай!

Инженер, по-прежнему не поднимая головы, протянул мальчику инструмент. Тот осторожно его взял, повертел в руках – и неожиданно потянулся к разобранному узлу, повторяя движение, которое только что видел. Катя дернулась, чтобы остановить сына, но Дима удержал ее за плечо:

– Пусть, тут ничего опасного нет, пусть попробует.

Виктор Петрович все так же молча подвинулся, давая место. Степа снова попробовал повторить движение механика, но, не получив результата, утратил интерес и бросил инструмент на пол. Инженер подобрал его и невозмутимо продолжил работу.

– Не будем мешать, пойдемте, я вам еще кое-что покажу.

В испытательном отсеке стоял «Кальмар» – подводный робот с гибкими манипуляторами. Дима включил пульт, аппарат ожил.

– Дай-дай-дай! Степе! – заверещал мальчик, повторяя движение рукой.

– Ну вот! А ты рассказывала, что сын у тебя молчун. Все, что нужно, он вполне себе говорит, – засмеялся Дима и взял Степу на руки, чтобы тому было лучше видно.

Степа терпеть не мог, когда его касался кто-нибудь, кроме мамы. Еще мог потерпеть бабушку. Но сейчас он был слишком занят «Кальмаром» и спокойно сидел у Димы на руках, даже слегка держался за его рубашку, видимо, для большей уверенности. Катя гнала от себя обнадеживающую мысль, что Степа и Дима нравятся друг другу. О таком даже думать страшно, слишком болезненным потом будет разочарование. Возможно, Степа относится к Диме примерно как к стулу или к лестнице: залез, чтобы лучше было видно. Да наверняка так и есть, думала Катя, но улыбка не сходила с ее лица. После экскурсии Дима повел их в столовую.

– Тут, конечно, не ресторан, крабов не подают, – усмехнулся он, – но пирожки съедобные.

Они сели у окна. Степа принялся раскладывать салфетки по периметру стола. Дима принес сладкий чай в разномастных кружках.

– Спасибо. – Катя поймала Димин взгляд. – Степа… редко так реагирует.

– Он мальчик, к тому же, говорю, технарь, сразу видно. Я так и знал, что ему понравятся роботы.

– Я не про роботов. Я про людей.

Дима помолчал, а потом накрыл Катину руку своей:

– Я рад.

Катя не ответила, но руку не убрала. Ей было одновременно приятно и страшно. Что-то давно забытое поднималось внутри, что-то, что она гнала от себя, чего, думала она, в ее жизни уже не будет. Она не искала, не ждала, а оно пришло.

Перед уходом Виктор Петрович сунул Степе в руку большой болт с необычной резьбой. Без слов. Мальчик так же молча прижал детальку к груди. В машине Степа заснул, не выпуская подарок из ладошки.

Когда они подъехали к дому, было уже совсем поздно. Катя смотрела в окно машины.

– Было хорошо. Спасибо за экскурсию. Или это было свидание? – Катя поймала себя на мысли, что ее голос звучит по-другому, не как обычно. Она заигрывает с Димой?

– Я был бы рад, если бы это было свидание. Но разве такую девушку водят на свидания в столовую есть пирожки и смотреть на кучу железок?

– Если честно, никогда в жизни у меня не было свидания лучше. – И, совсем осмелев, Катя сама поцеловала Диму.

* * *

Наступило полярное лето. Солнце не заходило. Оно висело низко над горизонтом, заливая тундру золотистым свечением. Катя никак не могла привыкнуть засыпать при дневном свете, и Дима привез новые плотные шторы и молча повесил их в спальне. Шторы были дурацкие – зеленые, тяжелые, громоздкие, но Степе нравились. Он подходил, клал на них обе руки и прижимался к ним щекой. Дима приезжал почти каждый вечер. Сначала – на час, на два, потом как-то само собой вышло, что он иногда стал оставаться ночевать на старом, потрепанном диване в гостиной. Он не спрашивал разрешения, Катя не предлагала – все происходило как-то само собой, как полярный день, который наступил без предупреждений. Ольга Борисовна лето проводила с туристами в дальних выездах и дома почти не бывала. Катя укладывала Степу и тихо пробиралась к Диме на диванчик. Остаток ночи принадлежал только им двоим.

Они ездили на озера, и как-то раз Дима показал Степе, как забрасывать удочку. Степе это не понравилось, и он устроил истерику. Перепуганные Дима и Катя успокаивали его и никак не могли понять, в чем дело.

– Степка, ты чего? А? Ты чего? Все же хорошо было! – Дима неловко помогал Кате привести сына в чувство.

– Одеяло! Одеяло его из машины принеси!

Кое-как Катя замотала в одеяло Степу, обхватила обеими руками и начала качать:

– Ш-ш-ш… тише, тише… ш-ш-ш… Все пройдет, пройдет, сейчас пройдет.

В материнских руках Степа потихоньку затих и только жалобно всхлипывал. Дима стоял рядом в замешательстве. Катя поняла, что он впервые видел такой сильный Степин припадок. Конечно, она ему рассказывала, но одно дело слышать и совсем другое – видеть, как это происходит, и ощущать собственную беспомощность. Дима наконец вышел из оцепенения, поднял с земли Катину куртку, накинул на нее и сел рядом, плечом к плечу.

– Часто вот так?

– Часто… Раньше еще чаще было. Сейчас реже, но никто не знает, что будет завтра. Будет подростковый возраст, врачи говорят, у многих случается обострение. Так что на счастливую сказку я не рассчитываю, – ответила Катя, не поворачивая головы.

– Надо верить в лучшее, Катюш.

– Очень страшно верить. Слишком больно потом разочаровываться. Но я верю, Дим, все время верю: в него, во врачей, в дельфинов, в терапию, в новые научные подходы, в чудо – во все верю. Странно, как еще к бабкам-целительницам его не отвезла. Каждый день верю, а потом очередная истерика, отторжение, молчание, и из меня выходит весь воздух вместе с этой верой. В такие моменты я еле хожу по квартире, бьюсь обо все углы, жду не дождусь, когда же он наконец заснет и я смогу лечь. Жду, когда все оставят меня в покое. А потом проходит день, другой, третий, и вера вместе с воздухом возвращается в меня. Не знаю, на сколько меня еще хватит.

Дима молчал. Степка зашевелился под одеялом, вылез.

– Степ, что случилось, что-то не так? – спросил Дима. – Ты скажи, любую беду можно исправить, но нужно сказать.

Катя бы так не спросила – зачем? Все равно не ответит. Но Степа ответил:

– Ведро! Ведро – плохо!

– Это? – Дима показал на большое ведро, в котором плавало несколько рыбех.

– Рыбу домой! Больно! Ай-ай-ай! – Степа подпрыгивал на одном месте и подергивал согнутой рукой. Чувствовалось, что он уже был готов снова впасть в истерику.

– Так тебе рыб жалко? Это мы сейчас… сейчас мы это быстро… Всех выпустим, всех до единой рыбешки! И больше никогда ловить не будем. Никого.

Дима засуетился, подбежал к ведру и выплеснул его содержимое в воду. Рыбы, словно обалдевшие от привалившей удачи, ринулись в разные стороны. Степа был рад.

– Хорошо, хорошо! Дима хороший! Степа хороший! – подпрыгивая, приговаривал Степа.

– А мама? Маму забыли. Мама, что ли, не хорошая? – засмеялась Катя.

– Мама у нас вообще самая лучшая! – Дима подошел к Кате и обнял ее за плечи.

Больше удочки на озеро не брали, но приезжали туда часто. Теперь это было их место. Они гуляли, собирали ягоды, жарили на костре сосиски. Просто сидели рядом и подолгу молчали. Степа рисовал в альбоме роботов и всякие шестеренки, Катя читала книгу, Дима дремал, положив голову на Катины колени. У них была своя, никого не напрягающая тишина.

Однажды Дима не приехал вечером и на следующий день тоже не приехал. Нет, он позвонил заранее – дела, работа, никак не получается. Все понятно, но почему-то все равно было неприятно. Тем более что теперь ждала его не только Катя. Сначала она не заметила – варила уху, резала хлеб. Только когда Степа в третий раз подошел к окну, поняла: ее сын ждет Диму.

– Дима сегодня не приедет, – сказала Катя, аккуратно положив руки на плечи сына и мягко пытаясь увести его от окна. – У него работа, дела, понимаешь?

Степа послушно отошел от окна, но тут же сел у двери, поджав ноги, и уставился на часы – те, что подарил Дима. Картинки на циферблате послушно менялись под Степиными пальцами. Катя пыталась отвлечь – предлагала мультики, лего, конфеты. Степа ее игнорировал и от двери не отходил. Ждал. Катя сдалась. Она взяла альбом, карандаши и села рядом с сыном на пол. Так они и провели весь вечер. Порисовали роботов, почитали книгу, потом поужинали макаронами – все там же, не отходя от двери. Было уже половина двенадцатого, когда Степа стал клевать носом. Катя взяла его на руки и отнесла в кровать. Сын не сопротивлялся, но его тело было напряжено, как пружина, отчего он стал особенно тяжелым, и Катя с большим трудом доволокла его до спальни.

– Завтра приедет, – прошептала она, но у нее самой уверенности в этом не было.

Дима появился на следующий день, улыбался, шутил. Катя, невыспавшаяся и злая, дернула плечом, когда он попытался ее обнять.

– Что-то случилось? Прости, что вчера не приехал, – сказал он, едва переступив порог. – Сроки горят, пришлось задержаться.

Степа уже крутился рядом, тянул Диму за руку в комнату, хотел показать ему новые постройки из конструктора. Катя перехватила сына, посадила на диван и включила телевизор.

– Степа, побудь пока тут, нам нужно поговорить.

Сын тут же отвлекся на происходящее на экране и потерял ко взрослым интерес.

– Выйдем? – Катя кивнула на дверь.

На улице было светло как днем. Они сели на лавочку у подъезда, и Катя, боясь, что передумает, сразу приступила к тому, о чем думала всю ночь:

– Так больше нельзя.

Дима нахмурился:

– Что нельзя?

– Не нужно больше приезжать, Дим. Не получится у нас ничего. – Она махнула рукой в сторону дома, где за окном виднелась Степина фигурка. – Ты приезжаешь, играешь с ним, остаешься… А потом исчезаешь. И он ждет. Нет, ты не думай, я все понимаю, работа, другие дела. Я тебя не виню. Но это Степа, для него важна стабильность, четкое понимание того, что будет завтра. Тебя не было всего пару дней, а он ждет. Сидит и ждет тебя у двери, как щенок. И я не могу объяснить ему про все твои важные дела. Для него ты просто исчезаешь, и он не может понять куда.

Тишина. Где-то вдалеке кричала чайка.

– Я не исчезаю, – наконец сказал Дима. – У меня работа. Иногда срочная. Я не хотел вас обидеть.

– Я не обижаюсь. Ты переживаешь из-за своей работы, ты там нужен, а моя работа – это Степа, вся моя жизнь – это Степа, и главная моя задача – чтобы ему было легче в этом мире, моему космическому мальчику. Глупая, избитая фраза, но мое сердце вчера разрывалось на части, когда я видела, как он ждет тебя, а я ничего, абсолютно ничего не могу сделать. Ты ни в чем не виноват, конечно. Просто посмотри – ни у кого не получается «долго и счастливо», не получится и у нас. Ты привык жить один, у меня ребенок, и он со своими особенностями.

Дима ответил не сразу. Смотрел под ноги и пытался откусить заусенец на пальце. Он так делал, когда нервничал, дурацкая привычка.

– А что ты хочешь? – спросил он тихо.

Катя не ожидала вопроса.

– Я… – Она обхватила колени. – Я не знаю. Но так нельзя. Возможно, нам стоит вернуться в Москву. Попробовать новую терапию. Со Степой нужно работать. Ему нужна стабильность. А ты… ты временный.

Дима встал, отряхнул джинсы.

– Я тебя понял. Я завтра приеду, – сказал он. – И послезавтра. И через неделю. Пока ты сама не скажешь мне уйти.

– А если я не скажу? – робко улыбнулась Катя.

– Я на это очень рассчитываю. – И Дима нежно поцеловал ее в висок.

После этого разговора Дима совсем к ним переселился. Не «оставался ночевать» – жил. Его зубная щетка стояла в стакане рядом с Катиной, а в прихожей обосновались его огромные ботинки. При этом, как ни странно, Катя, которая, как ей казалось, давно была готова к настоящей и полной семье, вспыхивала по любому поводу.

– Как можно было купить в магазине такой набор продуктов! – сквозь зубы возмущалась она, разбирая пакеты, которые Дима только что принес из магазина. – Йогурт-то почему один? Ты думаешь только о себе! Ничего, что ты теперь не один живешь и нам тоже нужно что-то есть? Я же суп только на себя не варю, вот и ты думай о других тоже, раз решил с нами жить.

Дима, молчаливый Дима, не обижался. Он все видел и понимал: Катя боится и на всякий случай выпускает сразу все иголки. Мол, вот я какая, смотри, уходи сейчас же, уходи, не люби меня! Страшно ведь подпустить к себе кого-то, расслабиться и начать доверять. Дима в ответ только гладил ее по руке, по ладошке и приговаривал:

– Ну-ну, Катенок, я думал, ты такие не любишь. Хорошо, в другой раз возьму на всех, как скажешь.

И Катя сразу успокаивалась:

– Нет, на всех не надо, я – да, не люблю, но вдруг бы захотелось. – В такие моменты ей становилось стыдно за свое поведение, и она резко обнимала Диму за шею: – Прости, прости, прости, сама не понимаю, что со мной.

– Ничего, Катенок, наладится.

Потихоньку конфликты начали сходить на нет. Немалую роль в этом сыграл и Степа. Он абсолютно не переносил, когда Катя и Дима ссорились, зажимал уши, уходил в свою комнату и включал-выключал свой торшер, пока не успокаивался. Катя, увидев это раз, другой, стала сдерживаться, Дима тоже старался изо всех сил. Да и Ольга Борисовна помогала им как могла: когда не была на выездах с группой, то вставала на сторону Димы, успокаивала Катю, старалась сгладить углы. Жизнь и правда налаживалась.

С другими детьми Степа по-прежнему не играл. Катю это беспокоило, и она пыталась выходить с ним в «общество». Места выбирала немноголюдные и долго присматривалась к детям на площадке, прежде чем подойти поближе и подвести Степу. Она уже очень хорошо усвоила, что у нее особенный сын, но ей очень хотелось, чтобы он нашел себе друга. По вечерам, устроившись в кровати, она мечтала, как у Степы появится приятель, тихий, спокойный мальчик, с которым бы они собирали лего и рисовали в альбоме. Ведь с Димой же у них все это получается делать, значит, теоретически это возможно. Катя засыпала, видя в полусне, как Степа и его воображаемый друг идут в один класс и дарят своей первой учительнице гладиолусы.

Но друг не находился… В парке Степа отступал в сторону, стоило кому-то из детей к нему приблизиться. Он не истерил, не ругался, но на контакт не шел. Если ребенок оказывался слишком настойчивым, Степа спокойно доходил до Кати и утыкался лицом в ее куртку. Катя прижимала сына к себе, гладила по голове и бросала извиняющийся взгляд на удивленную маму ребенка, который пытался поиграть со Степой.

Зато Степа стал воспринимать взрослых. Теперь в их доме часто бывали гости: забегали коллеги Димы, заглядывали другие гиды, друзья Ольги Борисовны. Сначала сидели на кухне, но скоро стало понятно, что Степе интересны все эти взрослые разговоры. Мальчик заглядывал к ним, вставал рядом с холодильником. Сажать его было некуда, но он не уходил. Поэтому посиделки переместились в гостиную. Взрослые собирались за ужином, а Степа устраивался на ковре с любимым конструктором. Он любил этих гостей. Его не заставляли с ними дружить, никто у него ничего не спрашивал, но и не гнал от себя. Ему часто приносили подарки. Бабушкины друзья-экскурсоводы подарили рога оленя и целую коллекцию жуков в эпоксидной смоле: в крупных, тяжелых шарах навсегда замерли насекомые разных пород. Степа обожал их, катал по ковру и спать без них не ложился. Димины коллеги тоже регулярно у них бывали. Они часто летали в командировки и привозили Степе конструкторы, кажется, всех возможных на планете видов и форм. Потом в гостиной взрослые под жареную картошку с соленой рыбой обсуждали новости науки. Степа слушал.

С Виктором Петровичем же Степа по-настоящему подружился – настолько, насколько это было возможно. Инженер появился в их доме как-то субботним утром. Протянул Степе коробку, в которой оказались шахматы. Игра Степе очень понравилась. Виктор Петрович толком не объяснял правила, учил Степу «с рук», но мальчик быстро разобрался с тем, как ходят фигуры, и по вечерам тащил доску Диме, чтобы тот с ним поиграл. А Виктор Петрович стал приходить каждую субботу. Снимал куртку, коротко здоровался, просил чаю и усаживался со Степой за доску. Ольга Борисовна ворчала:

– Я без мужа давно, а словно как замужем, только без прав, а с одними обязанностями. С утра пораньше вставай в выходной, еще и чай делай мужчине постороннему. Ходит и ходит, – приговаривала она тихонько, хотя на самом деле была рада тому, что внук нашел себе друга, пусть и такого необычного.

* * *

Полярная ночь наступила так же внезапно, как весной – полярный день: солнце просто не взошло, и все погрузилось в синеватую мглу, сквозь которую прорывались лишь желтые пятна фонарей. Катя стояла у окна, смотрела на заснеженный двор и думала о том, как странно устроена жизнь. Еще год назад она была уверена, что ее мир – это замкнутый круг: только Степкин диагноз, страх, бесконечные терапии и тихое отчаяние, которое она прятала даже от самой себя. А теперь… Степа сидел на полу и собирал очередной новый конструктор – подарок Виктора Петровича. Дима, склонившись над ноутбуком, что-то чертил, изредка поглядывая на мальчика. Катя ловила себя на мысли, что эта картина кажется ей… правильной. Все так, как и должно быть. Да, никуда не делись Степины особенности и по-прежнему было много непонятного про его будущее, про его состояние. Станет ли ему хуже, или, может, наоборот, им повезет и все пройдет. Только теперь Катя точно знала: что бы ни случилось, она справится. Дима верил в нее, Ольга Борисовна верила в нее, наконец Катя и сама поверила в себя.

– Дима, – позвала она.

Он поднял голову:

– Да?

– Пойдем гулять.

– Сейчас? – Он удивленно посмотрел на часы. – Уже почти десять. Да и холодно.

– Ну и что? Оденемся потеплее. Мама дома, присмотрит за Степой. Мы на полчасика. Пойдем!

Дима закрыл ноутбук, кивнул:

– Ладно.

На улице было тихо и очень холодно, но дышалось хорошо. Катя, несмотря на теплую одежду, тут же начала подмерзать, но с улицы уходить не хотелось.

– Ты о чем думаешь? – спросил ее Дима.

– О том, что я счастлива. А ведь думала, что это невозможно, пока все не будет идеально, пока Степа не поправится, пока я не устроюсь в жизни, пока не найду работу, пока не похудею, наконец! – засмеялась она.

Дима обнял ее, прижал к себе:

– Куда тебе худеть? У тебя каждый грамм самый ценный и самый любимый. Ни одного нам нельзя потерять. А вообще, давай-ка мы с тобой за тортиком зайдем, а?

Они шли среди снега и тишины, и Катя думала, что, наверное, счастье – это не когда все задуманное наконец исполнится. Не когда Степа вдруг заговорит, как все дети, не когда исчезнут все трудности. Счастье не ждет, когда все тучи над головой развеются. Оно просто приходит и накрывает тебя огромным куполом вместе со всеми твоими тучами. Проблемы не уходят, но уже не кажутся такими невыносимо нерешаемыми. Просто обычная жизнь, но в ней кто-то держит тебя за руку и не отпустит, даже если завтра будет тяжело.

Они купили торт, журнал со сплетнями для Ольги Борисовны и любимое Степкино печенье.

Дома было тепло. В гостиной горел только свет от настольной лампы. Степа спал, свернувшись калачиком на диване. Ольга Борисовна, укрывшись пледом, дремала в кресле, негромко работал телевизор – по нему шел какой-то уютный старый фильм. Катя и Дима разулись, стараясь не шуметь.

– Чай будешь? – спросила она шепотом.

– Конечно.

Они сидели на кухне, пили горячий чай с медом и тортом и смеялись над чем-то глупым, а потом Дима вдруг спросил:

– Кать, а что бы ты сказала, если бы я предложил тебе выйти за меня замуж? И вот это вот все, что обычно в таких случаях предлагают: вместе в горе и в радости, в болезни и в здравии. Как ты на это смотришь?

Она замерла с кружкой в руках, потом заулыбалась:

– Если бы поступило такое предложение – вдруг поступило, то я бы, наверное, ответила согласием, но пока же оно не поступает…

– Нет-нет, это я так, просто спросил, – засмеялся Дима, отрезая кусок торта.

За стеной Степа что-то пробормотал во сне. Они притихли, прислушались.

– Все в порядке, – прошептала Катя. – Спи, космический мальчик.

И мир вокруг казался таким теплым, таким правильным, что даже полярная ночь за окном не пугала.

На следующий день Дима разбудил Катю раньше обычного.

– Вставай, одевайся потеплее. Мы идем гулять.

– Куда? – Катя потянулась, протирая глаза.

– Сюрприз.

Степа уже был на ногах – возбужденный, он прыгал на месте, тянул Диму за руку, смеялся, тряс руками и прижимал ладошки к губам.

– Машина! Машина!

– Да, машина, – улыбнулся Дима. – Поедем, сейчас поедем. Только ш-ш-ш, это секрет, помнишь?

Катя нахмурилась:

– Что за тайны?

– Увидишь.

Дима привез их на окраину города, где начинался пустырь.

– Куда мы идем? – Катя оглянулась по сторонам.

– Скоро узнаешь.

Степа бежал вприпрыжку и что-то бормотал себе под нос. Катя поймала себя на мысли, что сын явно знает больше, чем она.

– А теперь закрой глаза и жди. Только чтобы по-честному! Давай я лучше завяжу! – И Дима обмотал Катину голову своим шарфом.

Сначала все было тихо, но через несколько минут раздался грохот и треск.

– Теперь можно, снимай! – Дима взял шарф из Катиных рук.

На них ехал большой экскаватор. Степа прыгал рядом и кричал:

– Ватор, ватор!

Катя замерла:

– Дима. Что это?

– Смотри! – Он взял ее за руку.

Экскаватор медленно подъехал ближе. На ковше красовалась надпись: «Выходи за меня!»

Катя засмеялась и в то же мгновение почувствовала, как глаза наполняются слезами.

– Ты…

– Ну что, Кать? Может быть, это и не самое романтичное предложение, но мне так хотелось порадовать вас обоих! Ведь я же делаю предложение вам. Больше всего на свете я хочу стать частью вашей семьи. Обещаю, если вы согласитесь, пригоню к вашим ногам все экскаваторы города! Если ты захочешь… – Дима смотрел на нее с нежностью.

– А башенный кран? – уточнила Катя. В глазах у нее стояли слезы.

– И башенный кран, только попроси, – сказал Дима и бережно взял в руки Катино лицо.

Степа стоял в огромных наушниках, которые ему дал водитель экскаватора, и гладил ковш.

– Мама! Каватор! – повторял он без остановки.

Катя рассмеялась сквозь слезы.

Степе дали порулить. Он сел рядом с водителем, с упоением «управлял» машиной – крутил рычаги, которые ему разрешили трогать, – и смеялся. Машина дергалась, смех мальчика разносился по пустырю.

– О лучшем предложении я и мечтать не могла. – Катя встала на цыпочки и уткнулась носом в Димину шею.