Кровотечение было невероятным. Просто не верилось, что внутри этого старого, изъеденного раком призрака человека может быть так много крови. Всем им приходилось слышать фразу «обескровлен добела», и сейчас это произошло со стариком Гантом буквально. Из его внутренностей все еще сочилась какая-то жидкость, но она была почти бесцветной, как вода. Казалось, в нем больше просто не осталось крови. Но даже тогда он не умер. Вместо этого, как бы в компенсацию за все эти годы агонии и смертельного ужаса, этой горькой и отчаянной борьбы за жизнь, старику выпал краткий период почти полного умиротворения и ясности. И Хелен, яростно ухватившись за надежду, которую вселило в нее это непривычное спокойствие, пыталась подбодрить его и себя какими-то ничего не значащими словами; она даже хватала его за плечи и слегка встряхивала, говоря:

— Да ладно, ты в порядке! Ты будешь в порядке! Худшее уже позади — теперь ты поправишься. Понимаешь?

Но Гант накрывал ее пальцы своей большой рукой, слегка улыбался и качал головой, смотрел на нее и говорил тихим, мягким голосом:

— О нет, деточка. Я умираю. Ну, теперь-то все будет в порядке.

И в глубине души она знала, что на этот раз он прав, а она неправа; и все же она не сдавалась. То, что, наконец, остановился этот ужасный поток крови, который до того не ослабевал на протяжении суток, и непривычная спокойная ясность голоса и разума Ганта пробудили в ней снова весь старый беспричинный оптимизм ее характера, ее нежелание принять бесповоротное и непоправимое.

— О, — сказала она как-то ночью Элизе, яростно качая головой в знак отрицания, — даже не говори мне об этом! Папа еще не умирает! Он переживет это, как пережил все те предыдущие припадки. Ведь его рассудок ясен и тверд, как у здорового! Он отчетливо понимает все, что происходит вокруг него! Он так уже не говорил много лет, как он говорил со мной сегодня вечером — он был так похож на себя того, давнего, здорового, как никогда не был похож с тех пор, как заболел.

— Ну да, что-то в этом есть, — ответила мгновенно Элиза, охотно подхватывая ход мыслей дочери и развивая его с надеждой, присущей ее обстоятельному, всеохватывающему, как паутина, неодолимо оптимистичному характеру. — Ну да, — продолжала она, задумчиво поджав губы и стараясь говорить максимально убедительно. — И вот еще что я тебе скажу, прямо сейчас! Послушай! Видишь ли, я думала и думала обо всем этом сегодня вечером, и вот что пришло мне в голову… Теперь я тебе расскажу, какова моя теория! Я считаю, что старые разросшиеся клетки — ну, эта ужасная старая опухоль — этот… Ну, я думаю, сейчас так можно сказать, этот рак, — сказала она, делая этакий объясняющий жест своей широкой ладонью, — ну, что бы там ни было, эта ужасная старая опухоль, которая разъедала его изнутри в течение многих лет, — она сильно поджала губы и покачала головой с короткой судорожной дрожью отвращения, — ладно, теперь, я расскажу это в виде моей теории, что вся эта ужасная штука прорвалась в нем вчера, когда случился этот припадок, и… — она намеренно остановилась, посмотрела дочери прямо в глаза и продолжала говорить медленно, убедительно, — и что его тело просто выкинуло эту гнилую старую опухоль из своей системы.

— Так ты что имеешь в виду, — начала Хелен жадно, ухватившись за эту призрачную соломинку, как если бы это была надежнейшая скала, с помощью которой можно было бы спасти ее утопающую надежду, — ты имеешь в виду, мама…

— Да! — сказала Элиза, медленно и внушительно кивая головой в подтверждение своих слов. — Это именно то, что я имею в виду! Я думаю, что в природе все идет своим чередом. Я думаю, что природа могла успешно сделать то, что все врачи и больницы в мире не смогли сделать. Потому что ты можешь быть уверена, — тут она остановилась, серьезно глядя дочери в глаза; — ты можешь быть уверена, что природа — лучший врач, в конце концов! Ну, знаешь ли, я всегда это говорила, и все лучшие и самые авторитетные медики соглашаются со мной. Ну вот, и знаешь что! Вот! Ты послушай! Я тут читала в газете, в одной статье… О! Знаешь ли, где-то с неделю назад — ее написал доктор Роял С. Коупленд! Да! Это был тот самый человек… ну, и он сказал, знаешь… — продолжала она свои многословные объяснения.

— Да, но, мама! — возразила Хелен отчаянно, не в состоянии заставить свой разум поверить в эти дурацкие рассуждения, и все-таки хватаясь за каждое слово, которое могло убедить ее. — Да, но мама, безусловно, Уэйд Элиот, и все эти другие люди в больнице Хопкинса не могли ошибаться! Ну, мама, — воскликнула она яростно, но умоляюще, — ты знаешь, что они не могли — после всех этих лет — после того как его там лечили с десяток раз, а то и более! Ну, мама, эти люди знаменитые, самые лучшие врачи в мире! О, конечно, нет! Конечно, нет! — отчаянно сказала она, а затем снова умоляюще посмотрела на Элизу.

— Гм! — сказала Элиза, поджав губы со слабой презрительной улыбкой. — Это будет не первый раз, когда врачи ошибаются, — и меня не волнует, насколько они известны! Ты можешь быть уверена в этом! Таково всегда было мое мнение, что они ошибаются так же часто, как оказываются правы, — только мы не можем доказать это. Они хоронят свои ошибки, — она секунду помолчала, глядя на дочь безумным взглядом, но при этом продолжая улыбаться одними уголками рта. — Теперь, деточка, я хочу сказать тебе кое-что… Я хочу сказать тебе, что я видела сегодня, — она опять замолчала, глядя прямо в глаза дочери, улыбаясь своей тихой слабой улыбкой.

— Что? Что это было, мама? — спросила Хелен с нетерпением.

— Ты когда-нибудь внимательно глядела на тот клен перед домом, который стоит справа от тебя, когда ты входишь с парадного входа?

— Ну, наверное, нет, — сказала Хелен в недоумении. — Что ты имеешь в виду?

— Ну, — сказала Элиза спокойно, но с некой ноткой триумфа в голосе, — а ты просто посмотри на него как следует завтра. Вот и все.

— Но при чем тут… я не понимаю, что ты имеешь в виду, мама?

— Ну, дитя мое, — Элиза продолжала гнуть свою линию намеренно с удовольствием, пожевав своими сильно поджатыми губами. — Я родилась и выросла в деревне — на коленях матери-земли, как говорится, и когда дело доходит до деревьев, ну, я думаю, мало что есть такого насчет деревьев, чего я не знаю… Ну и вот, — резко сказала она, подходя к сути своих аргументов, — ты когда-нибудь видела дерево, у которого такое большое дупло, будто рана, внизу с одной стороны, — выглядит так, как будто все это съедено, сгнило из-за какой-то болезни, которая разрушила внутренности?

— Ну да, — ответила Хелен озадаченно. — Но я все равно не понимаю…

— Ну, дитя мое, вот что я тебе скажу, — ответила Элиза, и ее голос, и усталые карие глаза были одинаково полны печальной и тихой серьезностью, — это дерево не всегда умирает! Порой можно увидеть деревья, с которыми случилась такая беда, но они излечили сами себя! Ты можешь увидеть места, где какая-то старая болезнь, гниль съела древесину, а потом ты видишь, как дерево справилось с болезнью и снова росло дальше, такое же крепкое и здоровое, как и прежде, вокруг этого старого гнилого места. И вот что, — торжественно сказала она, — именно это в точности и случилось с кленом во дворе. Ах, ты можешь увидеть это своими глазами! — вскричала она убедительно, в то же время небрежным движением широкой ладони показывая, как именно выздоровел клен. — Ты можешь увидеть, как он нарастил новую древесину прямо вокруг этой старой гнили — получилось что-то вроде складки, знаешь ли, — и вот он так же крепок и здоров, как и раньше!

— То есть ты имеешь в виду…

— Я имею в виду, — сказала Элиза в своей прямой и уверенной манере, — я имею в виду, что если дерево может сделать это, то и человек может сделать это… И кроме того, я имею в виду, что если какой-то человек и может сделать это, так это твой папа, потому что в нем столько мощи и жизненной силы, больше, чем в любом другом человеке, которого я когда-либо видела, и даже больше, чем в дереве, — воскликнула она. — Господи боже мой! Я видела, как он делал с собой такие дурные вещи, которые могли бы убить сто деревьев, что он только с собой ни делал, это могло бы убить самое большое и сильное дерево на свете, а он-то выжил!

— О, ну мама, ну конечно, нет! — смеясь, попыталась возразить Хелен, начиная рассеянно дергать себя за подбородок, поневоле развеселившись, услышав фантастические рассуждения матери. — Ты же знаешь, что человек устроен вовсе не так же, как дерево!

— Почему же, — воскликнула Элиза нетерпеливо, — почему нет?! И человек, и дерево есть творения природы, не так ли? Ну вот, смотри, — сказала она убедительно, — просто остановись и подумай над этим пару минут. Просто представь себе на мгновение, что ты сама дерево. — Тут она коснулась сильными морщинистыми пальцами живота Хелен и провела линию сверху донизу. — Вот так, — продолжала она все так же убедительно, — у тебя внутри разрастается — называй это как угодно — опухоль, новообразование, рак — как угодно, но твои здоровые ткани принимаются работать над тем, чтобы превозмочь это новообразование — построить в своем роде стену вокруг него, уничтожить его, заменить его здоровыми тканями, выполоть, как сорняк, из тела! Так что, — сказала она, сжав пальцы в мощном замке, — если дерево может это сделать, не само ли собой разумеется, что и человек может сделать то же самое? Ну, лично я не сомневаюсь в этом ни на минуту! — воскликнула она уверенно. — Это именно так!

И так две женщины разговаривали, как велела им их природа и их характер — одна с непобедимым, бесстрашным оптимизмом, убеждая саму себя, раскинув невидимые щупальца в поисках аргументов для собственных рассуждений; другая, хватаясь за что попало, как утопающий за соломинку.