Крик ещё висел в воздухе, а я уже бежал.

Не шёл, именно бежал. Ноги несли меня сами, перескакивали через комингсы, уворачивались от летящих навстречу матросов. Чужое тело работало быстрее мысли. Качка швыряла «Бравый» с борта на борт, палуба уходила из-под ног, но я держал равновесие, как будто родился на этом корабле. Может, так и было. Точнее, прадед родился.

— Морозов! — рявкнул я на бегу. — Пластырь, парусину, доски! Всё, что найдёшь! В машинное, живо!

— Есть! — гаркнул сзади.

Люк в машинное отделение был распахнут настежь. Оттуда валил горячий пар пополам с дымом и мелкой водяной пылью. В нос шибануло раскалённым железом, мокрой угольной пылью и горелым маслом. Чистый производственный ад. Я ухватился за скобы трапа и полез вниз. Ступени скользили от конденсата, ноги то и дело соскальзывали.

Вода стояла по колено, такая ледяная, что я аж зубами застучал. В свете единственного фонаря метались тени: трое матросов, матерясь, подводили доски под брусья, пытались прижать пластырь к пробоине. Доски ходили ходуном, парусина намокла и провисла. В дыру с шипением влетала очередная порция воды.

Один из матросов обернулся. Лицо чёрное, только белки глаз блестели.

— Вашбродь! Не держит пластырь! Надо бы ещё досок, а где ж их взять!

— Тихо! — я шагнул ближе. Края обшивки загнуло внутрь — осколок видимо прошёл по касательной, снаряд разорвался рядом, а не пробил навылет. Уже повезло. — Вон ту доску, толще! И брус поперечный, вон у котла валяется. Тащи!

Матросы засуетились. Я остался у пробоины, упёрся спиной в горячий трубопровод и стал считать. Раз-два — вдох. Раз-два — удар молотка. Качка то усиливалась, то стихала.

— Вашбродь, — подал голос матрос, — а если не удержим?

— Удержим, — отрезал я. — Не ссать!

— Да я и не ссу, — он дёрнул грязный ворот тельняшки. — Только долбят, сволочи, ещё как долбят. Может, ещё пробоина будет? Тогда кранты нам.

Я повернулся к остальным.

— Кто за старшего в машине?

— Я, вашбродь, — отозвался пожилой, с седыми проборами в бороде. — Машинный квартирмейстер Чиж.

— Докладывайте, что с ходом.

— Правый вал заклинило, но левый пока тянет. Идём малым ходом, узлов пять-шесть. Если ещё раз долбанёт точно встанем.

— Долбанёт починим. — Я глянул на пробоину: доски встали плотнее, парусина разбухла, течь заметно уменьшилась. — Пять-шесть узлов это хорошо. Будем ползти до Владивостока своим ходом, авось и доползём. Продолжайте. Если что сразу за мной.

— Так точно, — Чиж кивнул.

Я полез обратно. Мышцы ног гудели, руки дрожали от напряжения.

На палубе меня встретил холодный ветер с солёными брызгами. Сразу стало легче дышать. Дым рассеивался. Море вокруг серое, неспокойное, на горизонте ни огонька. Бой кончился. Или затих, или ушёл в сторону. Японцы то ли потеряли нас из виду, то ли добивали тех, кто послабее.

Я доковылял до ближайшего ящика, опустился на него спиной к надстройке и закрыл глаза. Гул в голове понемногу стихал.

И тогда накатило.

Я знаю, где я. Знаю, кто я. Знаю, что корабль — «Бравый», командир — лейтенант Дурново. Но откуда? Я ведь не историк флота. В моей голове всегда обитали только общие контуры: даты ключевых событий, фамилии вождей, важнейшие события. А тут — Дурново, Морозов, Кольцов — они сидели где-то глубоко, будто я всегда их знал.

Я поднёс ладони к лицу. От пальцев пахло махоркой, так резко и сухо, но знакомо до головокружения. Я не курил махорку никогда в жизни. Даже сигареты бросил после первой командировки. А тут я знал этот запах, знал, как скручивать козью ножку. Откуда?

И Морозов. Когда он назвался, я ведь напрягся. Но я уже знал его имя. Знал, что он с Балтики, из Кронштадта, что у него двое детей и что он вечно ворчит, но никогда не жалуется. Откуда?

В голове будто распахнулась незаметная дверца, и оттуда хлынули чужие воспоминания.

— Господи… — прошептал я, растирая лоб.

Это не я их помню. Это тело помнит. Тело младшего судового врача Семёна Туманова. Его мозг, его нейронные связи. Они никуда не делись — остались, когда моё сознание влезло в эту черепную коробку. Как будто поставили новую операционную систему поверх старой, не удалив прежнюю. И теперь все файлы оттуда мне доступны. Только в беспорядке, разбросанные.

Мышечная память, рефлексы, имена и лица. Даже вкусовые ощущения — я вдруг вспомнил, как вчера (для этого тела вчера) ел флотский борщ. Вкус капусты и жира. Я не хочу этого помнить, а помню.

И одновременно мои собственные воспоминания: Сашка, палата, изолиния, операции… Они здесь же, сверху, яркие и чёткие. Два пласта. Два «я». Только одно подчиняется, а второе шумит фоном.

Я попытался копнуть глубже. Что из своего будущего я знаю о прадеде? Дед, старый Семён Семёнович, сидит на кухне, стучит тростью и рассказывает: «Мой отец в Цусиме был судовым врачом. Спасся чудом. Если б не спасся нас бы и не было всех сейчас». И фотография: мутная, с заломами, молодой мужчина с усами в форме. Подпись: «С. С. Тумановъ». И всё. Детали стёрлись.

А теперь эти детали лезут изнутри. Запах махорки. Имя боцмана. Шрам на лбу у Дурново, который я заметил, ещё когда разрезал ему штанину.

— Вашбродь? — раздалось над ухом.

Я дёрнулся.

Морозов стоял рядом и смотрел с опаской.

— Вы чего? Вам бы поесть, что ли. Бой-то кончился пока. Я камбуз нашёл, там печка целая. Кашу могу сварганить.

— Кашу? — я с трудом оторвал ладони от лица.

— Гречневую, с маслом. И чай. Чай у нас есть, с сахаром.

— Давай кашу. И чай тоже буду. — Я помедлил. — Морозов.

— Чего?

— Ты из Кронштадта, верно?

Он замер.

— Так точно. Вы запомнили?

— Да, ты говорил. Я просто не сразу вспомнил.

Морозов недоверчиво покачал головой, но ничего не сказал. Ушёл.

А я остался сидеть на ящике и думать: если я помню то, что помнит это тело, я могу этим пользоваться. Только аккуратно. Не спалиться. Иначе примут за сумасшедшего или что хуже за шпиона.

На палубу вышел молодой офицер с перевязанной головой. Повязка уже запачкалась, на виске проступило свежее пятнышко. Он двигался быстро, и на лице у него была странная смесь восторга и ужаса. Так выглядят студенты-медики после первой успешной операции: только что видели смерть, но уже готовы обсуждать технику.

— Господин врач! — окликнул он. — Мичман Кольцов, Алексей Степанович. Я слышал, что вы сделали с командиром! Это невероятно!

Я поднял голову. Кольцов. Имя знакомое. Теперь хоть понятно откуда.

— Что у нас с рулём? — спросил я хмуро.

— Ремонтируют! — он не сбавил тона. — Двое рулевых убиты, ещё один ранен. Но унтер-офицер говорит, к утру восстановят. Повезло, что машина не встала. А вы… как вы это сделали? У вас даже рука не дрогнула!

— Дрогнула. Ещё как дрогнула. Просто меньше, чем у вас.

— Но артерия! Вы пережали пальцем! Где такому учат?

Вот он, первый тест. Сколько их ещё будет…

— В медицинском институте, — ответил я ровно. — А ещё в госпитале и на войне. Но вам это знать незачем.

Кольцов запнулся.

— Вы… — начал он и осёкся. — Простите, когда вы стали таким резким?

— Когда устал. И когда вокруг люди мрут. Доложите обстановку.

Он взял себя в руки — видно было, как по-офицерски напряглась спина.

— Потери: двое убитых в машинном, девять раненых, включая командира. «Бравый» лишился кормового орудия, руля и части обшивки. Но держимся. Командир без сознания, старший офицер убит. Остался я, мичман Кольцов, и лейтенант… лейтенанта тоже нет. Так что я за старшего.

— Поздравляю, — сказал я без иронии. — Тяжело быть капитаном в двадцать… сколько вам?

— Двадцать три.

— Отлично. Курс на Владивосток?

— Так точно. Прорыв.

— Прорыв это по-флотски. — Я поднялся, придерживаясь за переборку. — По-медицински: трое при смерти, остальные дотянут, если повезёт.

Кольцов открыл рот, но ничего не сказал. Я пошёл в кают-компанию, бросив через плечо:

— Идите, мичман. На вас корабль.

В кают-компании меня встретили семеро раненых. Они лежали на тюфяках прямо на полу — стол был занят под инструменты, да и качка не позволяла класть людей без креплений. Я осмотрел каждого. Триаж в действии.

Первым — безнадёжный. Матрос лет сорока, осколок в позвоночнике, грудной отдел. Он лежал на спине и дышал часто, поверхностно. Грудная клетка поднималась, живот нет. Ниже пупка ничего. Я опустился рядом, взял за запястье. Пульс слабый, но ровный.

— Болит? — спросил я тихо.

— Не чую, вашбродь. — Голос у него был спокойный, почти умиротворённый. — Ноги как чужие. И не холодно даже.

— Это хорошо. — Я достал из сундука ампулу с морфином, набрал в шприц. — Сейчас станет ещё лучше. Поспишь.

Он чуть кивнул. Я ввёл раствор. Через минуту он задышал глубже и затих. Морозов перекрестился.

— Безнадёжен? — спросил он шёпотом.

— Да. Часа два-три, потом остановка дыхания. Я не могу срастить спинной мозг. Никто не может. Даже у нас, в буду… — я осёкся. — Даже в Петербурге не могут.

Следующий парнишка с животом. Светловолосый, лет девятнадцати. Кожа бледная, губы сухие, пульс частит, но стабильный. Внутреннее кровотечение. Я пропальпировал живот: твёрдый, болезненный при малейшем касании. Перитонит ещё не разлитой, но уже близко.

— Этого беру первым. — Я выпрямился, вытер руки ветошью. — Готовьте стол. Морозов, будешь ассистировать.

— Я? — боцман вытаращил глаза.

— Ты. Ты крепкий, не брезгливый и не падаешь в обморок. Это главное.

Я велел принести утюг и прогладить простыню — нашлось и то и другое в каюте командира. Стол протёрли спиртом, застелили. Инструменты разложил на отдельной табуретке: скальпель с деревянной ручкой, зажимы Пеана, иглы, шёлк, кетгут. Рядом плошка с разбавленной карболовой кислотой.

Парнишку уложили. Я наложил маску с эфиром. Несколько вдохов и он обмяк, зрачки сузились. Можно работать.

Лапаротомия. Поперечный разрез над лобком — Пфанненштиль, классика. Кожа, подкожная клетчатка, апоневроз. Кровь заливала операционное поле, но я работал быстро — в ЧВК привык и не к такому. Морозов промокал края бинтами, подавал инструменты и, надо отдать ему должное, ни разу не перепутал зажим с пинцетом.

— Скальпель, — бросил я.

Он подал.

— Теперь зажим. Нет, маленький. Вот этот. Держи здесь, оттягивай.

— Ага, — он сделал всё точно.

Брюшина. Вскрыл. Внутри гематома в области тонкой кишки. Осколок задел подвздошную кишку, прошёл по касательной. Я извлёк маленький кусочек металла. Затем осмотрел кишку: перфорация, но края раны не размозжены.

— Резекция. — Я отмерил по сантиметру в обе стороны от раны, отсек повреждённый участок. Анастомоз конец-в-конец. Шёлк, крохотные стежки, каждый узел с двойным захватом. Пальцы слушались идеально. Я выводил стежок за стежком и ловил себя на мысли: откуда такая точность? Год не мог ложку удержать, а тут шью тонкую кишку, будто никуда не уходил.

— Тампон, — бросил я.

Морозов подал.

— И ещё зажим. Держи здесь.

Через сорок минут я зашил брюшину. Послойно: фасция, кожа. Парнишка задышал ровно, пульс окреп.

— Всё. — Я выпрямился и потянулся. — Переложите на койку. Остальным вода, тёплое питьё и не трогать.

Морозов выдохнул, вытирая лоб.

— Ну, вашбродь… вы точно колдун.

— Нет, — я усмехнулся. — Просто руки мою.

Вечером я сидел в своей каюте. Масляная лампа коптила, блики плясали на переборках. За крохотным иллюминатором чернота, редкие звёзды, отблеск луны на волне. Качка утихла, море успокаивалось. Корабль мерно поскрипывал, как старый дом.

Я разложил на койке бумаги прадеда. Удостоверение личности, назначение на должность, пара писем — одно неоконченное, к какой-то женщине (невесте?), другое от матери. Почерк везде один: витиеватый, с ятями и ерами. Я мог бы прочесть без труда, спасибо памяти тела. Но странное дело: некоторые обороты, интонации в письмах были мне смутно знакомы. Словно я сам их когда-то писал. Да нет, не писал. Просто тело помнит, как выводить эти буквы.

Я сжал кулак и разжал. Пальцы слушались идеально. Молодые, длинные, худые — не такие мощные, как у меня в прошлом теле, но зато здоровые. Я мог бы писать ими, оперировать, стрелять.

Второй шанс, Семён Семёнович. Как в фантастическом романе.

Я лёг на койку, заложил руки за голову. В голове по-прежнему мутило от мешанины воспоминаний, но я начал сортировать: это моё, это чужое. Моё: Сашка, больница, авария, работа в ЧВК, кафедра, лекции. Чужое: Морозов, Кольцов, Дурново, запах махорки, вкус флотского борща, воспоминание о шторме у Занзибара, куда «Бравый» заходил по пути на Дальний Восток.

В дверь постучали.

— Не заперто.

Вошёл Морозов с подносом. Гречневая каша с маслом дымилась и пахла так, что желудок свело. Рядом чай в мятой железной кружке.

— Вот, вашбродь. Как обещал.

Я сел, взял кружку. Чай горячий и сладкий, с привкусом какой-то травы: не то чабрец, не то душица.

— Спасибо, Илья Егорыч.

Он чуть улыбнулся.

— Вы уж извините, что я тогда, при первом знакомстве, «вашбродь» да «вашбродь». Вы не такой, как другие офицеры. Вы другой.

— Другой, — согласился я. — А какой?

— Ну, простой. И не гнушаетесь нами. И руки у вас золотые. Раньше, бывало, вы всё дрожали, в книжки смотрели, а теперь… Это вы после боя так? Или как?

Я отхлебнул чай.

— После боя, Илья Егорыч, всё меняется. И люди, и руки.

— Это точно. — Он вздохнул. — Ладно, пойду. Завтра тяжёлый день.

— Морозов, — окликнул я его уже в дверях.

— Чего?

— Ты молодец, всё верно делаешь. Понял?

— Так точно. — Он кивнул и вышел.

Я остался один. Каша быстро кончилась, чай тоже. Я лёг и долго смотрел в деревянный потолок, где дрожали тени от лампы.

Какая возможность. Пусть это и предсмертные образы, но я ведь могу изменить историю. Помню, как в школе историк рассказывал о событиях пятого года: про Зимний, про стремления… Помню, он даже задавал нам задание: какие действия могли приблизить события и какую роль мог сыграть Ульян…

Разбудил меня крик. Кто-то бежал по коридору, колотил в двери.

— Подъём! Корабль на горизонте! Все наверх!

Я вскочил, даже не успев продрать глаза. Ноги сами понесли меня к выходу. На палубе уже толпились: Морозов, Кольцов и несколько матросов. Небо на востоке только-только начинало светлеть. Ветер посвежел, море стало беспокойным.

Кольцов держал бинокль.

— Что там? — я подлетел к нему.

— Силуэт. Однотрубный, на малом ходу. Сигналят. Вроде… красный крест на борту.

— Красный крест? Госпитальное что-то?

— Похоже на то. Идёт с креном. Кажется его подбили.

Я выхватил у него бинокль. И правда небольшое судно, однотрубное, с белой полосой по борту и красным крестом. Госпитальное. Крен на левый борт градусов десять-двенадцать. На корме дым, надстройки повреждены. На палубе люди, машут руками.

— «Орёл» или «Кострома», — пробормотал я. Слова выскочили из чужой памяти, будто я всегда их знал.

— Что? — Кольцов покосился на меня.

— Госпитальные суда эскадры. Были приписаны к Второй Тихоокеанской. Видимо, тоже попали под раздачу.

— Читаю сигнал! — крикнул сигнальщик. — «Терпим бедствие. Просим помощи. Много раненых».

Кольцов повернулся ко мне.

— Что скажете, господин врач?

— Идём на сближение. У них красный крест значит не комбатанты. И у нас лазарет полупустой. Возьмём, кого можно.

— А если ловушка? — он прищурился.

— С красным крестом? — я покачал головой. — Японцы, конечно, не ангелы, но госпитальные суда пока не топят. Да и не похоже на ловушку. Судно еле держится.

Кольцов кивнул.

— Добро. Морозов, готовь шлюпку. Кого брать?

— Тяжелораненых, — сказал я, уже пробираясь к трапу. — У них на борту наверняка перегруз. Если крен, значит пробоина и вода. Оборудование и медикаменты тоже на «Бравый». И персонал.

Через полчаса мы подошли к госпитальному судну вплотную. Теперь я видел название: «Княжна Ольга». Не «Орёл» и не «Кострома» — частное, мобилизованное по войне. Палуба разворочена, труба в копоти. На корме двое матросов торопливо крепили заплату поверх пробоины. По борту суетились люди в белых халатах поверх флотской формы.

Спустили шлюпку. Морозов сел на вёсла, я и двое матросов с носилками взялись за борта.

— Давай, Илья Егорыч, греби.

Шлюпка закачалась на серой волне. В лицо летели брызги, холодно, пахло солью и дымом.

У борта «Княжны Ольги» нас встретил пожилой врач с замотанной щекой. Рукав халата в крови.

— С «Бравого»? — крикнул он сверху.

— Так точно! Судовой врач Туманов. Готов принять раненых!

— Слава богу. У нас перегруз, половина команды посечена осколками. Оперировать негде, качает. Есть тяжёлые.

— Спускайте! — скомандовал я.

Началась эвакуация. Сперва спустили на тросах троих на носилках — двое матросов и молодой офицер без сознания. Потом по штормтрапу сошли две санитарки: одна пожилая, вторая молодая, с косынкой на голове. Потом ещё раненые, ходячие.

Я не смотрел на санитарок до последнего. Руководил погрузкой, распределял места. Первый рейс, второй. На третьем Морозов взмок, но не жаловался. Мы работали.

И только когда последнюю партию подняли на борт «Бравого» и я сам полез по штормтрапу, то заметил: одна из санитарок стояла у борта и смотрела на меня.

— Вы врач? — спросила она.

Голос тихий, но не робкий. Скорее уставший, но твёрдый. Я обернулся.

Девушка лет двадцати пяти. Серая косынка сбилась на затылок, открывая светлые волосы. Лицо бледное, глаза серые, с красными прожилками от недосыпа. На щеке грязное пятно — кажется, копоть. Халат заляпан кровью и йодом. Сумка с красным крестом через плечо.

— Судовой врач миноносца «Бравый», — сказал я. — Семён Семёнович Туманов. А вы?

— Сестра милосердия Власьева Мария Андреевна.

Я чуть не споткнулся о палубу. Мария. Имя ударило в голову, и где-то в глубине чужой памяти отозвалась тёплая, смутная тень. Прадед помнил это имя. Или эту женщину. Или похожую на неё.

— Вам плохо? — она чуть нахмурилась.

— Нет, просто качка. — Я взял себя в руки. — Вы ранены?

— Нет, только устала сильно. Трое суток без сна.

— Тогда идите в кают-компанию. Там тепло, я распоряжусь, чтоб вас покормили. Потом поможете с ранеными, у меня рук не хватает.

Она кивнула. Я отвернулся и пошёл к Кольцову, который уже выстроил матросов для приёма раненых.

— Грузите в лазарет всех. Ходячих в кубрик, там места больше. Морозов, проследи.

— Есть.

Я оглядел палубу. «Княжна Ольга» осталась за кормой. Крен у неё был уже градусов пятнадцать, но экипаж ещё боролся за живучесть. Я подозвал сигнальщика.

— Передайте: «Следуйте во Владивосток. Держитесь на виду. В случае дальнейшего затопления сниму экипаж». Пусть знают, что мы рядом.

— Так точно.

Я вернулся в кают-компанию. Там уже лежали новые раненые: трое тяжёлых, один совсем плохой. И у стола стояла Мария Андреевна. Она держала в руках моток бинта и разглядывала мои инструменты.

— Вы позволите? — спросила она, кивая на раненого матроса с рваной раной плеча.

— Работайте.

Она развернула бинт быстро, ловко и без суеты. Движения точные, как у человека, привыкшего к перевязкам. Я молча смотрел несколько секунд, потом взял скальпель и подошёл к своему столу.

Работа пошла.

Где-то посреди ночи, когда последний раненый был перевязан, а тот, что был совсем плох, умер у меня на руках (осколок в печени, ничего нельзя было сделать), я вышел на палубу. Ветер стих, море стало спокойным. За кормой мерцали огни «Княжны Ольги», она ещё держалась.

Рядом остановилась Мария Андреевна. Она сняла косынку, и ветер тронул её светлые волосы.

— Вы хорошо работаете, — сказала она тихо.

— Вы тоже.

— Я знаю. Меня учили этому.

Я усмехнулся.

— Меня тоже.

Она помолчала.

— Спасибо, что взяли нас. Ещё немного и мы бы затонули.

— Не за что. Мы все здесь в одной лодке. Точнее, на одном миноносце.

Она чуть улыбнулась. Улыбка вышла усталая, но настоящая.

Я смотрел на море и думал: «Мария Андреевна, значит. Ну, здравствуй, первая женщина 1905 года. Посмотрим, что из этого выйдет».