Лазарет встретил меня привычным запахом. Я всё чаще торчал здесь — не потому, что прибавилось раненых, а потому, что только тут, среди коек и склянок, чувствовал себя на своём месте. Не на мостике, не на бесконечных совещаниях в кают-компании, а здесь. Врачом.

Матрос с простреленным плечом, прооперированный после Феодосии, уже содрал повязку и требовал выписать его в строй. Я велел потерпеть ещё пару дней, и он ушёл недовольный, но послушный.

Я закончил перевязку и вытирал руки ветошью, когда дверь отворилась и вошёл Матюшенко. Двигался он тяжело, видно, не спал всю ночь. Лицо осунулось, под глазами тени, но взгляд спокойный.

— Доброе утро, — сказал я, не оборачиваясь. — Выглядишь, будто всю ночь в карты играл.

— В карты, — повторил он глухо и опустился на табурет у стены. — Если бы.

Я повернулся.

— Что случилось?

— Закончили с теми, на миноносце. Ты был прав: сплочённая группа, держались вместе. Кузьминых у них был за старшего. Остальные признались, подтвердили, что сливали координаты через сигнальный фонарь. Один пытался сопротивляться — Плесков скрутил.

— Что с ними теперь?

Матюшенко помолчал, глядя в пол.

— Команда решила…

Я кивнул и не стал спрашивать дальше.

— Мне надо знать подробности?

— Нет, — он поднял усталые глаза. — Ты сделал достаточно. Вытащил из Кузьминых правду и того хватит. Остальное не твоя забота. Ты врач, а не палач, как сам говоришь.

Я вытер руки ещё раз, хотя они уже были чистыми, повесил ветошь на крючок.

— Понимаю. Спасибо, что сказал.

Матюшенко поднялся.

— Сам-то как? — спросил я. — Спал?

— Немного. Плесков тоже не спал. Молчит теперь ещё больше обычного, но я знаю, что у него на душе.

— У всех у нас на душе, — я вздохнул. — Ладно, иди отдыхать. Завтра новый день.

— Завтра, — повторил он и пошёл к выходу.

У двери задержался.

— Семён Семёнович.

— Да?

— Спасибо, что не стал допытываться.

Я ничего не ответил. Он вышел, дверь закрылась. Я остался один, глядя на пустые койки, на чистые бинты, на скальпели, разложенные по порядку. И поймал себя на мысли, что мне не хочется знать, как именно команда решила судьбу тех пятерых. Не потому, что боялся правды, а потому, что я и так её знал. И она мне не нравилась.

Я подошёл к окну. Море было спокойным, серым, в лёгкой ряби. На палубе матросы драили настил, доносились голоса. Мы казнили шестерых, подумал я. И каждый раз это было правильно. Но легче от этого не становилось.

Я отвернулся от окна и пошёл к аптечному шкафу проверять запасы. Работа лучшее лекарство от мыслей, которые не дают покоя.

* * *

В кают-компании пахло борщом. Пётр снова расстарался: глубокая супница с горячим варевом, тарелка с нарезанным хлебом, миска с солёными огурцами и даже блюдце с топлёным маслом. Кок суетился вокруг стола, поправлял приборы, подливал воду в кружки и что-то тихо напевал себе под нос.

За столом уже сидели Матюшенко, Фельдман, Березовский и Люлька. Плесков, по обыкновению, стоял у двери, привалившись спиной к переборке, и молча наблюдал. Я вошёл последним, занял своё место, налил чаю. Пётр тут же сунулся с половником.

— Товарищ Туманов! Борща? С пылу с жару! Я туда ещё чесночка добавил, для духовитости, и лучку зелёного покрошил для витаминов. А то вы всё воюете, а организьму подкрепляться надобно!

— Давай, — я пододвинул тарелку. — Только не как в прошлый раз. Я после твоего борща еле встал.

— Так это ж хорошо! — Пётр просиял. — Значит, понравился! Я ж от души. Для меня готовка — как для вас операция: чтоб всё точно, по рецепту, и пациент доволен. А некоторые повара как делают? Бросил мясо в воду, булькнуло и готово. Я так не могу.

— Ты, Пётр, философ, — заметил Фельдман, принимая тарелку. — Тебе бы лекции читать. «Философия борща» — представляешь?

— А что? — Пётр упёр руки в боки. — И прочитаю! Вот будет своя газета — я туда целую статью напишуи буду рецепты печатать. И как из топора кашу сварить, и как из подмётки котлеты сделать, ежели припрёт. Я всё могу! Я ж потомственный!

— Ты ж говорил, дед на «Двенадцати апостолах» служил, — напомнил Матюшенко.

— Дед то да. Но бабка у меня тоже кулинарила. Она, правда, в деревне, а не на флоте, но такие пироги пекла — пальчики оближешь. Я у неё и научился. Она говорила: «Петька, главное в готовке чтоб с душой. Ежели без души то и еда без души выйдет. А без души какая ж это еда? Это просто корм». Вот я и стараюсь.

— Это правильно, — Люлька подняла кружку с чаем. — За душу.

— За душу! — Пётр схватил поварёшку и чокнулся.

Все рассмеялись. Вот такие минуты с борщом, с дурацкими шутками, с поварёшкой: они и есть настоящая жизнь. Не сражения, не казни, не споры о судьбах революции, а это: тёплый смех, горячая еда, люди, которые стали ближе родных.

Когда с борщом покончили и Пётр, собрав тарелки, уселся в углу с видом «я никуда не уйду, разговор важный», слово взяла Люлька. Отодвинула кружку, обвела всех взглядом и сказала прямо, без предисловий:

— Ну, и что дальше? Мы неделю болтаемся в море. Эскадра Кригера нас потеряла. Но что теперь? Угля на полторы недели, воды примерно на столько же. А потом просто встанем и будем ждать, пока подберут?

— Я предлагал в Николаев, — подал голос Фельдман. — Там поддержат. Можно поднять восстание на судостроительном, пополнить команду, получить доступ к углю…

— И повторить Феодосию? — перебил Березовский. — Пришли, взяли уголь, ушли. А город остался ни с чем. Это не революция, а пиратство. Без обид, Семён Семёнович.

— Я не обижаюсь, — сказал я, откидываясь на спинку стула. — Более того, согласен.

Фельдман поднял бровь.

— Вот как?

— Вот так, — я обвёл всех взглядом. — Я много думал, пока мы тут болтались. О том, что мы делаем и куда идём. Мы взяли два города и ушли из обоих. На море мы сильны, а на суше гости. Пришли, ушли, а люди остались. За нами захлопывается дверь, и всё возвращается на круги своя. Революцию на воде не выиграть. Нужна сухопутная база.

— И где ты её видишь? — спросила Люлька, и глаза у неё сузились — она уже просчитывала варианты.

— Одесса, — сказал я.

Повисла тишина. Все переглянулись. Матюшенко отставил кружку и потёр подбородок.

— Одесса… — протянул Фельдман. — Мы уже были там.

— Вот именно, — кивнул я. — Ушли, не закрепившись. Теперь вернёмся и закрепимся. Одесса ключ ко всему. Крупнейший порт на Чёрном море, рабочие, которые нас поддержали, подполье, которое помогало. Арсенал, портовые склады, уголь. Если возьмём Одессу под контроль — не придём и уйдём, а останемся, создадим Совет, вооружим рабочих, — получим базу, от которой можно двигаться дальше. Николаев, Херсон, Ростов — потом. Сначала Одесса.

— А если эскадра вернётся? — спросил Березовский. — У них два броненосца, у нас два. Заблокируют порт…

— Пошлём миноносец на разведку, — перебил я. — Убедимся, что путь свободен. Если эскадры Кригера нет в порту — входим. Если есть — ждём в море. Думаю, они ушли в Севастополь пополнить запасы и перегруппироваться. У нас окно в пару недель.

— А что, если отправить миноносец не только на разведку, но и в другие порты? — вдруг предложил Матюшенко. — Николаев, Херсон. Пусть проведут агитацию, разведают обстановку, может, приведут подкрепление.

— Дельно, — кивнул я. — Как вернёмся в Одессу и убедимся, что безопасно, — отправим двести шестьдесят седьмой с поручениями.

— Решено? — Люлька обвела взглядом собравшихся. — Идём в Одессу?

— Идём в Одессу, — подтвердил я.

Все закивали. Фельдман вдруг поднял руку.

— Есть ещё кое-что.

Все повернулись к нему.

— Ещё в Феодосии я связался с местными товарищами, оставил шифрованное письмо для пересылки в Петербург. Не хотел говорить раньше времени. Но если идём в Одессу, там есть явки, через которые можно получить ответ.

— Кому написал? — спросил я.

— Через цепочку — Красину. Леониду Красину. Это наш человек, отвечает за связь с заграничным центром. Если письмо дошло, сможем наладить контакт с Лениным.

Сердце забилось быстрее. Ленин. Красин. Цепочка, которая в реальной истории сработала позже, сейчас сработает раньше.

— Отличная новость, — сказал я вслух. — Если Красин получил письмо, у нас появится связь с Женевой. А это поддержка, координация, оружие, деньги. Всё, чего не хватает.

— Если, — хмыкнул Березовский. — Пока только «если».

— Пока у нас есть план, — возразила Люлька. — Одесса, база, связь с центром. Достаточно, чтобы начать. Остальное — по ходу.

— Вот и славно, — я поднялся. — Действуем так: ждём ещё пару дней, убеждаемся, что эскадра ушла. Потом курсом на Одессу. Как войдём в порт — миноносец уходит на разведку. Всем готовиться.

Все задвигались, обсуждая детали. Пётр, тихо сидевший в углу с открытым ртом, вдруг подскочил:

— А я что? Мне что делать?

— Тебе борщ варить, — усмехнулся я. — И готовься вести «Борщевой листок». Будет газета — будет твоя рубрика. Обещаю.

— Есть! — он вытянулся, чуть не опрокинув стул. — Борщ и «Борщевой листок»! Будет сделано в лучшем виде!

Я вышел на палубу. Море спокойное, небо серое, впереди за горизонтом лежала Одесса. Теперь у нас был план.

Через два дня Фельдман и Березовский запустили печатный станок. Трофейное оборудование из Феодосии — ручной пресс и ящик с литерами — установили в тесной каморке рядом с камбузом, которую раньше занимал боцманский рундук. Теперь это гордо называлось «редакцией», и Фельдман собственноручно приколотил над дверью табличку «Матросская правда».

Я заглянул туда ближе к полудню, привлечённый шумом. Внутри творилось нечто среднее между типографией и цыганским табором. Фельдман, закатав рукава, склонился над станком и вручную накатывал краску на литеры. Кончик носа у него был перепачкан, и сам он напоминал рассеянного профессора, забывшего обо всём, кроме своего изобретения. Березовский стоял рядом с оттиском первой полосы и хмуро его разглядывал.

— «Восставший броненосец „Потёмкин“ присоединился к революции», — читал он вслух, шевеля губами. — Сухо. Надо что-то более ударное.

— «Восставший броненосец» — нормально, — возражал Фельдман, не отрываясь от станка. — Главное факты.

— Факты точные, а заголовок скучный. Надо, чтоб в глаза бросалось!

Вокруг суетился Пётр. Он заглядывал Фельдману через плечо, хватался за детали станка и тут же ронял их, отбегал к двери и возвращался. Поварёшка мелькала в воздухе, как дирижёрская палочка, и я всерьёз опасался, что он кого-нибудь заденет.

— Товарищ Фельдман! — Пётр дёрнул его за рукав. — А моя рубрика? «Борщевой листок»! Я уж и название придумал, и рецепт записал! Мне б только буковки набрать!

— Подожди, Пётр, — отмахнулся Фельдман. — Дай первую полосу закончить.

— Так я ж помогаю! Вот, глядите!

Он вытащил из кармана смятый листок с корявыми буквами и кляксами.

— «Руцепт борща по-потёмкински, — прочёл Березовский, щурясь. — Брать свёклу, капусту, моркву, мясо… А это что за слово? „Душу“?»

— Ну да! — Пётр просиял. — Душу! Без души какой же борщ? Я всегда говорю: главное душа. Ежели без души готовишь, то и еда без души выйдет. А это уж не еда, а одно название!

Фельдман оторвался от станка и уставился на Петра, будто увидел его впервые.

— Пётр, — произнёс он медленно, — ты понимаешь, что твоя рубрика может стать самой популярной в газете?

— Правда? — Пётр замер. — Честно? Не шутите?

— Не шучу. Люди устали от политики. Им нужно что-то простое, живое. Твои рецепты то что нужно.

— Ну вот! — Пётр повернулся ко мне, сияя. — Я ж говорил пригожусь! А вы всё: «Пётр, не мешай, отойди». А я вот он!

— Только, Пётр, — я поднял руку, — давай без ошибок. Пусть Фельдман проверит текст перед печатью. А то напишешь «свёкла» через «ять» — засмеют.

— Так я ж и говорю пусть проверят! Я ж неграмотный почти, я ж повар, а не писатель. Но ежели надо и писателем стану! Я всё могу!

Фельдман и Березовский переглянулись и рассмеялись. Я тоже улыбнулся. В этой каморке, пропахшей краской рождалась легенда. Первый номер «Матросской правды» должен был выйти завтра утром, и я знал — его будут читать не только матросы, его будут передавать из рук в руки в портах, рассылать по кораблям, может, даже доставят в Петербург.

— Ладно, — сказал я, отступая к двери. — Не мешаю. Завтра жду первый номер у себя на столе.

— Будет! — гаркнул Пётр, вытягиваясь. — «Борщевой листок» будет в лучшем виде!

Я вышел в коридор. За спиной ещё слышались голоса: Фельдман объяснял Петру про наборные литеры, Пётр ахал, Березовский хмыкал. Из таких мелочей и строилась революция. Не только из выстрелов и речей, но и из каморок, где люди спорили о заголовках, придумывали рубрики и верили, что их слово что-то изменит.

Ночь опустилась тихо, звёзды крупные и яркие. Я сидел на корме, пристроив на коленях толстую тетрадь в кожаном переплёте, нашёл в вещах убитого Смирнова в первые дни после бунта. Тогда отложил, не зная, пригодится ли. Теперь знал.

На первой странице я уже вывел: «Заметки о практической хирургии. Семён Туманов, 1905 год». Дальше шли две главы. Первая об асептике и антисептике: мытьё рук, стерилизация инструментов, обработка ран. Вторая о триаже: как сортировать раненых в полевых условиях, чтобы спасти тех, кого ещё можно спасти. Сейчас я начинал третью, о технике пункции перикарда что спасла угольщика на «Бравом».

Писал медленно, стараясь излагать так, чтобы любой врач через десять, двадцать, пятьдесят лет понял с первого раза. Многое из того, о чём я пишу, здесь ещё не знал никто. Антибиотики. Переливание крови с учётом групп. Инфузионная терапия. Всё это появится позже, но я мог ускорить процесс. Если не доживу до победы, если убьют завтра или послезавтра, пусть хотя бы книга останется.

— Не спится? — раздалось за спиной.

Я обернулся. Людмила стояла в нескольких шагах, кутаясь в шинель. Папироса дымилась в пальцах, ветер сносил дым в сторону, путая с солёными брызгами.

— Не спится, — я закрыл тетрадь. — А ты чего?

— Я уже говорила…

Я пожал плечами, она села рядом на бухту каната, которую матросы не успели убрать после приборки. Мы помолчали, глядя на море. Потом она кивнула на тетрадь.

— Что пишешь?

— Книгу по хирургии.

— Книгу? — она подняла бровь. — Ты?

— А что, не похож на писателя?

— Не очень. Ты больше похож на человека, который может книгой кого-нибудь убить.

— Убить вряд ли. А спасти может. Если не доживу до победы, пусть хотя бы книга останется.

Она посмотрела долгим взглядом, выпустила дым.

— Ты странный человек, Туманов. Все революционеры мечтают о победе, а ты о книге.

— Я не революционер. Я врач. — Я глупо улыбнулся, чересчур часто приходится это повторять для самого себя.

— Врёшь, — она покачала головой. — Ты и то, и другое. Просто боишься себе признаться.

— Может быть, — я помолчал. — Когда я начинал, один старый врач сказал: «Хирург должен быть немного мясником и немного богом». Я тогда не понял. Теперь понимаю. Режем, чтобы спасти. Убиваем, чтобы жили другие. Это страшно, но это правда.

Она помолчала.

— А ты когда-нибудь жалел? О том, что делал?

— Каждый день. Но это не меняет того, что я делаю.

— Это правильно, — сказала она тихо. — Жалеть значит оставаться человеком. А делать, несмотря на жалость значит быть сильным.

Я посмотрел на неё. В темноте лицо почти неразличимо, только глаза блестели. Уставшая, но не сломленная. Это вызывало уважение. Может, даже больше.

— Знаешь, — я отложил тетрадь, — когда я попал на корабль, думал здесь одни бунтовщики и головорезы. А потом увидел, как вы работаете, как ты работаешь. И понял, что ошибался.

— Это комплимент? — она прищурилась.

— Это правда.

Она долго смотрела на меня, потом протянула руку и коснулась моей ладони. Пальцы были холодными, и я накрыл их своими. Мы сидели так на корме броненосца, посреди чёрного моря, под чужими звёздами. В этом простом жесте было что-то, что словами не выразить. Не страсть, не обещание — тихое понимание, что мы уже не одни.

— Завтра будет новый день, — произнесла она наконец.

— Завтра будет Одесса, — поправил я. — И начнётся совсем другая история.

— Пусть, — она убрала руку и поднялась. — Иди спать, Семён Семёнович. А книгу пиши. Если тебя убьют, я её издам.

— Обещаешь?

— Обещаю, — она усмехнулась, бросила папиросу за борт и пошла к надстройке.

Я смотрел ей вслед, пока она не скрылась в темноте. Эта женщина с острым языком и стальной волей, кажется, была единственным человеком на корабле, которому я доверял полностью. И это доверие начинало перерастать во что-то большее.

Я закрыл тетрадь и поднялся. Пора спать. Завтра мы входили в Одессу. Завтра начиналась новая глава.

Утро выдалось ясным, ветреным. Солнце только поднялось, окрасив море в бледное золото, а на палубе «Потёмкина» уже строилась команда миноносца № 267. Двадцать человек, проверенных в бою и на агитации, стояли в две шеренги с вещмешками и винтовками. Лица сосредоточенные, но не испуганные — знали, на что идут, и знали зачем.

Я стоял перед строем, заложив руки за спину. Рядом Матюшенко, Фельдман, Людмила. Чуть поодаль, у фок-мачты, мялся Пётр с поварёшкой — пришёл проводить и теперь переминался с ноги на ногу, не зная, уместно ли.

— Товарищи, — начал я, обводя строй взглядом, — вы уходите не в бой, а в разведку. Это другое. В бою просто: видишь врага — стреляешь. В разведке сложнее: вас встретят не пушки, а вопросы. Люди захотят знать, кто вы, зачем пришли, что будет завтра. От того, что вы ответите, зависит больше, чем от винтовок.

Я помолчал, давая переварить.

— Задача — три вещи. Первое: разведка. Зайти в Николаев и Херсон, оценить обстановку — есть ли войска, жандармы, казаки. Второе: агитация. С вами листовки и первые номера «Матросской правды». Раздайте рабочим. Расскажите, кто мы и за что боремся. Не врите, не обещайте лишнего. Говорите правду. Третье: пополнение припасов. Уголь, вода, провизия. Если найдёте оружие — берите, но без лишнего риска.

— А если нас попытаются задержать? — спросил коренастый квартирмейстер с седыми висками и обветренным лицом.

— Уходите. Не ввязывайтесь в бой. У вас маленький корабль и маленькая команда, серьёзного столкновения не выдержите. Главная задача вернуться и доложить. Выбирайте отступление. Это приказ.

— А если местные попросят помощи? — подал голос молодой матрос с горячими глазами. — Если у них восстание, а мы уйдём?

— Тогда свяжитесь с нами, — вмешался Матюшенко. — Будет связь — пришлём подкрепление. Но сами не суйтесь. Героизм — хорошо, но мёртвые герои революции не помогают.

По строю прокатился сдержанный смешок. Я подождал тишины.

— Командиром отряда назначаю товарища Бублика. — Я повернулся к рыжему матросу, стоявшему в первом ряду и нервно теребившему ремень. — Бублик, ты уже показал себя. Справишься?

— Так точно! — он вытянулся в струнку, и голос дрогнул — не от страха, а от гордости. — Не подведу!

— Вот и славно, — я пожал ему руку. — Возвращайтесь быстрее.

Матросы начали прощаться. Фельдман раздал последние пачки листовок, Людмила что-то тихо сказала Бублику — тот закивал, краснея. Пётр вдруг выскочил вперёд и сунул квартирмейстеру свёрток.

— Держи. Тут пирожки, с капустой. Я ночью испёк в дорогу, а то будете там голодать.

Квартирмейстер удивлённо принял свёрток, сунул в вещмешок.

— Спасибо, Пётр. Ты настоящий товарищ.

— А то! — Пётр просиял и отступил, размахивая поварёшкой. — Без пирожков какая ж революция?

Через час миноносец отошёл от борта «Потёмкина» и взял курс на северо-запад. Я стоял у леера и смотрел, как он уходит, уменьшаясь, пока не превратился в точку на горизонте. Двадцать человек, маленький корабль и огромная надежда.

— Вернутся, — сказал Матюшенко, подходя. — Бублик упрямый, не пропадёт.

— Знаю. Просто не люблю ждать.

— Никто не любит.

Мы стояли рядом, глядя на море. Я думал о том, что сегодня вечером мы войдём в Одессу. Матюшенко, наверное, о том же.

— Командир! — раздался крик сигнальщика с марса. — Вижу берег! Прямо по курсу Одесса!

Я поднял голову. На горизонте, в утренней дымке, проступали очертания порта: трубы, мачты, купола церквей. Город, который мы покинули совсем недавно, снова был перед нами. На этот раз мы вернулись, чтобы остаться.

— Ну, вот и всё, — произнёс я негромко. — Начинается.

Матюшенко кивнул и пошёл на мостик отдавать последние распоряжения. Я остался на палубе, глядя на приближающийся город. Либо мы закрепимся здесь и превратим Одессу в базу революции, либо нас сметут. Третьего не дано.