Рассвет уже пробивался сквозь утренний туман, когда «Потёмкин» начал входит в порт Феодосии. Я стоял на мостике и смотрел как проступают белые домики на склонах холмов, колокольня греческой церкви, приземистые пакгаузы у причалов. Город и порт спали. Только дозорный катер лениво покачивался у брекватора, и его вахтенный, завидев броненосец, замер с отвисшей челюстью.

— Сигнальщик, — негромко произнёс я. — Передать на «Георгий»: «Блокировать вход в гавань с южного створа. Без приказа никого не выпускать и не впускать». На миноносец: «Перекрыть фарватер. Маневрировать на малом ходу, быть готовыми к перехвату».

Он застучал ключом. Я смотрел, как «Георгий Победоносец» медленно разворачивается к югу, заслоняя выход из порта своей громадиной, а миноносец № 267 скользит вперёд, занимая позицию у входа. Три красных флага на трёх кораблях развевались на ветру, и в утреннем свете они казались не просто сигнальными полотнищами, а знамёнами чего-то нового.

Матюшенко подошёл и встал рядом:

— Команда готова. Десантная партия построена — сто человек, как ты и просил.

— Отлично. Давай холостой.

— Орудие — холостым!

Грохнул выстрел. Над портом прокатилось эхо, и город проснулся. В окнах домов зажёгся свет, на причалах забегали люди, дозорный катер рванулся к берегу. Через несколько минут на пристани уже толпилась делегация: трое в форменных мундирах и один штатский — видимо, городской голова или его помощник. У всех были белые лица, и даже с расстояния в полкабельтова мы ощущали запах их страха.

— Спускайте трап, — приказал я, одёргивая китель. — Матюшенко, ты на мостике. Если что дашь залп поверх голов. Но я надеюсь, до этого не дойдёт.

— Я тоже, — ответил он тихо.

Я спустился к десантной партии. Сто матросов, отобранных лично Матюшенко ещё вчера — самых крепких, самых надёжных, самых преданных. Они стояли в четыре шеренги, с винтовками наперевес, и смотрели на меня с тем выражением, которое я уже привык видеть: не страх, не подобострастие, а спокойная, угрюмая готовность идти до конца. Рядом с первой шеренгой я заметил рыжего матроса, который нервно переминался с ноги на ногу и крутил головой. Рыжие волосы торчали из-под бескозырки. Я замер. Не может быть.

— Бублик? — окликнул я, не веря своим глазам.

Он увидел меня и расплылся в улыбке, знакомой мне ещё по кубрику «Бравого», когда он поднимал кружку.

— Вашбродь! То есть… товарищ Туманов! — он вытянулся в струнку, едва не выронив винтовку. — Вот так встреча!

— Ты как здесь оказался? — спросил я, всё ещё переваривая увиденное. — Я думал, ты во Владивостоке.

— Так я ж и был во Владивостоке! А потом, значится, приказ вышел — нас, которые с «Бравого», в маршевую роту собрали и сюда, на Чёрное море. Сказали, пополнение нужно. Эшелоном до самого Севастополя добирались, почитай две недели тряслись. Морозов со мной просился, да его не пустили — старый, сказали, пусть в порту остаётся. А меня распределили на «Георгий Победоносец». Вот, значится, служу.

— И давно ты здесь?

— Да уж скоро как неделя. Думал, успею вас найти, а тут — бац! — и ваша рожа на мостике! — он заулыбался ещё шире. — А когда десант собирали, говорю ребятам: «Я с вами, мне к Туманову надо». Они, значится, посмеялись, а я всё равно полез. И вот он я!

— Ну и ну, — я покачал головой. — Морозов как там?

— Да Илья Егорыч в порядке. Провожал меня, сказал: «Скажи там Семёну Семёновичу, чтоб нос не задирал». Ну, я и передаю.

Я усмехнулся, хлопнул Бублика по плечу и на секунду почувствовал, как что-то тёплое шевельнулось в груди. Воспоминание о Владивостоке, о Морозове, о «Бравом», о Марии: всё это было так далеко, что казалось уже почти нереальным. Но вот он, Бублик, живой, рыжий, улыбчивый, стоял передо мной, и это было лучшее напоминание о том, что прошлое не исчезает бесследно.

— Ладно, Бублик, — сказал я, возвращаясь к делу. — Раз уж ты здесь — будешь в первой шеренге. Но смотри, без самодеятельности. Первыми не стрелять.

— Да я ж аккуратно! — он закивал. — Я ж как в аптеке! Морозов сказал: «Покажи этим, как флотские бывалые воюют». Вот я и покажу. В лучшем виде.

Матросы вокруг заулыбались. Я обвёл взглядом строй и коротко, без пафоса, напомнил:

— Мы идём договариваться, а не воевать. Первыми не стрелять. Но если кто-то откроет огонь — отвечать быстро. Вопросы?

Вопросов не было. Я кивнул и первым ступил на трап.

На берегу нас встретила делегация. Начальник порта пожилой, с седыми бакенбардами, в мундире на все пуговицы, дрожащими руками теребил цепочку от часов. Рядом с ним переминался молодой помощник с испуганными глазами и полицейский пристав, старавшийся держаться прямо, но лицом белее мела. Чуть поодаль стоял штатский в сюртуке — видимо, представитель городской управы.

— Господа, — начал начальник порта, и голос у него сорвался. — Я требую объяснений! Что это значит? Вы находитесь в порту Российской империи, и я…

— Ваша империя кончилась, — перебил я спокойно. — По крайней мере, на этом рейде. Мы восставшая эскадра Черноморского флота. У нас три корабля и тысяча человек. У вас дозорный катер и полицейская команда. Выводы делайте сами.

Он судорожно сглотнул. Пристав открыл рот, но не издал ни звука.

— Нам нужен уголь, вода и провизия. Мы заберём то, что необходимо, но мы не грабители. Если вы обеспечите беспрепятственную погрузку, никто не пострадает. Мы не пираты. Мы революционные силы и действуем в интересах народа.

— Уголь? — начальник порта нервно обернулся на склады. — Но здесь нет столько угля! У нас только то, что предназначено для местных нужд…

— Хватит и местных. Вон тот склад и тот транспорт. Мы заберём всё, что там есть. Если не хватит обратимся к населению.

— К населению? — штатский в сюртуке подался вперёд. — Вы собираетесь грабить горожан?

— Мы собираемся попросить горожан о помощи. И, судя по Одессе, они не откажут.

Начальник порта хотел возразить, но тут Матюшенко, спустившийся следом, шагнул вперёд:

— У вас минута, господин начальник. Либо вы открываете склады, либо мы открываем орудийные порты. Выбирайте.

Начальник порта обвёл взглядом своих спутников, потом посмотрел на броненосец, на его двенадцатидюймовки, развёрнутые к городу, и увидел то, что и должен был увидеть. Он перекрестился и дрожащим голосом произнёс:

— Склады будут открыты. Я отдам распоряжение.

— Вот и славно. Бублик, возьми двадцать человек — будешь руководить погрузкой угля. Остальным ждать команды.

— Есть! — Бублик просиял и, обернувшись к матросам, замахал руками. — Слышали, что товарищ Туманов сказал? Пошевеливайтесь!

Я отошёл к причальной тумбе и закурил трубку. Мысли были заняты другим. Где-то здесь, в порту, должен стоять пароход с оружием — тот самый, который в реальной истории повстанцы упустили. «Мария». Название всплыло само, без усилий: пароход «Мария», приписанный к Севастополю, с грузом винтовок и патронов для гарнизона.

И сразу по спине пробежал холодок. Откуда я это знаю? Не из учебников, не из рассказов деда. Это знание было чужим — таким же, как вкус махорки, как имя Морозова, как шрам на лбу у Дурново. Память прадеда снова дала о себе знать, и её голос звучал громче обычного.

— Чего замер? — Люлька подошла и закурила папиросу. — У тебя лицо, будто привидение увидел.

— Привидение… Можно и так сказать.

— Что ты задумал?

— В порту должен быть пароход, — слова снова сорвались с языка раньше, чем я успел их обдумать. — «Мария». На нём груз оружия — винтовки, патроны, револьверы. Предназначался для севастопольского гарнизона. Он здесь. Я знаю это.

Люлька прищурилась:

— Откуда?

— У меня есть источники, — ответил я резче, чем собирался. Именно эту резкость я хотел показать — маску, за которой пряталась тревога. Тревога от того, что я знаю то, чего знать не должен.

Люлька хотела возразить, но я уже подозвал Плескова:

— Товарищ Плесков, вы пойдёте со мной и Людмилой. Пароход «Мария» стоит где-то здесь. Найдёте — доложите. Мы должны перехватить его до того, как он попытается уйти.

Плесков молча кивнул.

— А ты? — Люлька подняла бровь.

— Иду с вами.

— Думаешь, мы сами не справимся?

— Думаю, тебя нужно контролировать.

Она усмехнулась, но не возразила. Через минуту мы уже грузились в шлюпку, оставляя позади суету угольной погрузки. Солнце поднялось выше, туман рассеялся, и в его лучах блеснул борт парохода у дальнего пирса. На корме виднелась надпись: «Мария».

— Вон она, — сказал Плесков.

Я почувствовал, как внутри что-то сжимается. С каждым взмахом вёсел мы приближались к развязке.

— Правее, — скомандовал я гребцам. — Подходим к борту. Приготовиться к абордажу.

Шлюпка ткнулась в борт парохода, и я первым ухватился за штормтрап. Палуба «Марии» встретила нас тишиной — ни души, только пар из трубы да лёгкая дрожь корпуса. Машина работала на холостом ходу, готовая в любой момент дать ход. За мной поднялись Люлька, Плесков и ещё два десятка матросов, все вооружённые, все насторожённые. Я обернулся к своим:

— Без команды не стрелять. Плесков, за мной. Люлька, прикрываешь.

Она кивнула, и я заметил, как её пальцы нервно поглаживают рукоять револьвера. Это мне не понравилось.

Капитан вышел навстречу из рубки. Пожилой, с седыми усами и выцветшими глазами, он двигался медленно, но без страха. По тому, как он держался, я понял: старый служака, из тех, кто не гнётся.

— Кто вы такие? — спросил он спокойно. — И по какому праву поднимаетесь на борт?

— Восставшая эскадра Черноморского флота. У вас в трюме груз оружия для севастопольского гарнизона. Мы его реквизируем.

Капитан побледнел, но взгляда не отвёл:

— Я подчиняюсь военному ведомству. Груз опечатан. Без предписания я не могу…

— Ваше предписание это три корабля с орудиями главного калибра. Откройте трюм, это не просьба.

Он помолчал, и я видел, как у него на виске бьётся жилка:

— Я давал присягу и я не открою трюм. Делайте, что должны.

Люлька дёрнулась вперёд, выхватывая револьвер, и я успел перехватить её за запястье за секунду до выстрела.

— Убери! Мы не убийцы.

Она посмотрела на меня с яростью, но револьвер опустила. Капитан, казалось, чуть расслабился — и в этот момент из-за моей спины раздался крик. Молодой матрос Яшка, чей брат, как я слышал, погиб в застенках охранки, вырвался вперёд и, не целясь, выстрелил капитану в грудь.

— За брата! Сволочь!

Капитан рухнул на палубу, и в ту же секунду всё взорвалось. Охрана парохода — человек пять или шесть — открыла ответный огонь из ружей, спрятанных за надстройкой. Загремели выстрелы, засвистели пули. Яшка, всё ещё стоявший с револьвером в руке, схватился за живот и осел на палубу с тихим стоном.

— Все в укрытие! Плесков, Люлька — огонь по надстройке! Остальным за мной!

Перестрелка была короткой, но яростной. Охрана дралась отчаянно, хоть и уступала в числе. Через несколько минут последний солдат лежал на палубе с простреленной головой. Капитан был мёртв. С нашей стороны четверо раненых, в том числе Яшка, который всё ещё держался за живот, и кровь текла сквозь пальцы.

Я приказал прекратить огонь и начать перевязку. Матросы опускали винтовки, оглядывая палубу. И тут я увидел то, от чего потемнело в глазах: Люлька и несколько человек из её группы добивали раненых конвоиров. Выстрелы звучали методично, один за другим, как будто кто-то забивал гвозди.

— Прекратить! — заорал я. — Я сказал, прекратить!

Люлька обернулась. Лицо бледное, но спокойное, в глазах тот самый огонь, который я уже видел ночью на корме.

— Они бы не пощадили нас. Если бы мы попали к ним нас бы повесили без суда.

— Мы не они! Мы революционеры! Мы воюем с системой, а не с пленными! Если ты этого не понимаешь — ты ничем не лучше тех их!

Она ничего не ответила, только сплюнула на палубу и отвернулась. Я стоял, глядя на убитых, и чувствовал, как внутри закипает ярость — не на Люльку, а на самого себя. Я думал, что контролирую ситуацию. Думал, что мой авторитет непререкаем. А теперь видел, что это не так. Мои приказы исполняли, когда они совпадали с тем, что люди хотели делать сами. А когда не совпадали — их просто игнорировали.

Я опустился на колени рядом с Яшкой. Он дышал тяжело, прерывисто, и кровь уже не текла — она пульсировала толчками, яркая, алая. Брыжеечная артерия. Без операции он умрёт через полчаса.

— Носилки. Всех раненых на борт. Яшку в лазарет. Передайте на «Потёмкин»: пусть готовят операционную.

Я посмотрел на Люльку. Она стояла у борта, глядя в море, и курила, пуская дым через нос.

— Ты мне нужна в операционной.

— Я ассистировать не умею.

— Научишься. Пошли.

Она помолчала, потом кивнула и двинулась за мной к шлюпке. Я не знал, сможет ли она держать себя в руках. Но сейчас мне было всё равно. У меня был раненый, у меня была работа. Обо всём остальном: о неповиновении, о ярости, о чувстве собственного бессилия — я подумаю потом.

Лазарет «Потёмкина» встретил меня запахом карболки и крови. Двенадцать коек, операционный стол в центре, аптечный шкаф. Кто-то из санитаров уже навёл здесь порядок после бунта.

Яшку переложили на стол. Он был без сознания, лицо серое, пульс нитевидный. Пуля прошла навылет через брыжейку, задела тонкую кишку, кровь заполняла брюшную полость.

— Свет. Таз. Горячую воду. Инструменты прокипятить. Быстро.

Санитары засуетились. Люлька молча встала у изголовья. Я вымыл руки — щётка, зелёное мыло, спирт. Пальцы не дрожали. Это было единственное, что сейчас имело значение.

— Ты раньше ассистировала?

— Нет.

— Тогда делай, что говорю, и не падай в обморок. Если станет дурно — отойди к стене. Мне нужны руки.

— Я не упаду.

Я взял скальпель.

Лапаротомия. Разрез по белой линии живота. Кожа разошлась, я углубился в подкожную клетчатку. Кровь заливала поле, санитар промокал её тампонами. Брюшная полость была заполнена кровью.

— Тампонами. Убирайте.

Вошёл в брюшину. Брыжеечная артерия задета, тонкая кишка пробита в двух местах. Содержимое кишечника смешалось с кровью, запах ударил в нос такой, что я на секунду задержал дыхание.

— Физраствор. Промыть.

Промыл. Наложил зажим на артерию — кровотечение остановилось. Теперь кишка. Я иссек повреждённый участок, наложил анастомоз конец-в-конец. Шёлк, крохотные стежки, каждый узел с двойным захватом.

Прошёл час. Второй. Яшка лежал неподвижно, пульс то появлялся, то пропадал. Я влил ему остатки физраствора, но понимал — этого мало. Нет донорской крови, нет антибиотиков, нет ничего, что могло бы спасти его в моём времени.

На третьем часу пульс пропал. Я стоял с иглой в руке и смотрел, как его лицо становится серым, как губы синеют, как грудь перестаёт подниматься. Я сделал всё, что мог и этого оказалось мало.

Я отложил иглу.

— Время смерти четырнадцать часов двенадцать минут. Причина — острая кровопотеря вследствие проникающего ранения брюшной полости. Запишите в журнал.

Никто не ответил. Санитары молчали. Люлька стояла у стены, и я видел, как её рука, лежавшая на револьвере, чуть дрожит.

Я вышел в коридор и прислонился спиной к переборке. Руки чистые, вымытые, но всё равно в крови. Всегда в крови. Чиж умер. Матрос с «Бравого» умер. Яшка умер. У каждого врача есть своё кладбище, и моё пополнялось с пугающей скоростью.

— Туманов, — голос Люльки раздался за спиной.

Я не обернулся.

— Ты сделал всё, что мог.

— Все так говорят. И что толку то? Он мёртв.

— Он сам виноват. Если бы он не выстрелил…

— Виноват, — перебил я. — Он виноват. И конвоиры, которые открыли ответный огонь, — виноваты. И капитан, который отказался открыть трюм, — виноват. И ты, которая добила пленных, — виновата. И я, который не смог его спасти, — виноват. Только мёртвым от этого не легче.

Я обернулся. Она стояла, сжимая кулаки, и смотрела на меня с той самой колючей, резкой прямотой, которую я уже успел оценить.

— Ты странный человек, Туманов. Другие командиры не винят себя за каждую смерть.

— Я не командир… И каждая смерть на моём столе это мой личный провал.

Я оттолкнулся от переборки и пошёл на палубу. Мне нужен был воздух. И время подумать. Потому что это было только начало, и я знал дальше будет только хуже.

А ещё я думал о том, что на корабле нужен ещё один врач. Не санитар, не фельдшер, а полноценный доктор. Команда росла, а я не мог разорваться между лазаретом, штабом и высадками. Может, в Феодосии найдётся человек, готовый присоединиться.

А пока я стоял на палубе, смотрел на город, который только что стал нашим, и думал о том, какой ценой даются победы.

Я вышел на палубу после операции и долго стоял у леера, глядя на порт. Внизу кипела работа: матросы перегружали уголь с захваченного склада, таскали ящики с патронами, перекрикивались. Обычная суета после боя. Город замер — жители попрятались, только редкие фигуры мелькали в переулках, наблюдая издалека.

Я чувствовал себя выжатым до дна. Операция, смерть Яшки, неповиновение Люльки: всё наслоилось и превратилось в глухую, ноющую усталость. Я смотрел на суету внизу и думал: уголь мы захватили, оружие захватили, а что делать дальше всё ещё не знаем.

— Товарищ Туманов!