Я вышел на палубу, когда колокола отбили третью склянку. Ночь стояла безлунная, а море чёрное, только отблески звёзд дрожали в воде. Ветер стих, броненосец шёл ровно, без качки, и после духоты кают-компании воздух казался ледяным. Я вдохнул полной грудью и только тут заметил, что не один.

Матюшенко стоял у планширя в нескольких шагах. То ли не услышал моих шагов, то ли сделал вид. Я подошёл и опустился на перевёрнутую бухту каната рядом с ним.

— Не спится?

— Не спится, — отозвался он.

Я набил трубку, предложил ему. Он отказался, и я закурил один. Мы долго молчали, глядя на море. Матюшенко заговорил первым, и голос у него был слегка взволнованный:

— Я простой матрос, Семён Семёнович. Из крестьян. Всю жизнь на кораблях, с двенадцати лет. Думал выслужусь, может, боцманом стану. А теперь… — он усмехнулся и покачал головой. — А теперь я командую эскадрой.

— Хорошо командуешь. Немой бой мы выиграли без единого выстрела.

— Это ты выиграл. — Он посмотрел на меня в упор. — Твой план был, не мой. Я только делал, что ты говорил.

— Значит, выиграли вдвоём.

Он снова замолчал. Я докурил трубку и уже хотел уходить, когда он заговорил снова — тише и совсем другим тоном, не командирским, а человеческим:

— Мне страшно.

Я замер.

— А чего ты боишься?

— Да… Всего. — Он повернулся ко мне, и я увидел в его глазах то, чего не замечал раньше за маской угрюмой решимости: усталость; страх; сомнение. — Когда мы подняли бунт, я думал нас расстреляют через час. Мы же не знали, выживем ли. А теперь нас больше тысячи, целая эскадра. Люди в Одессе на нас молятся. Рабочие уголь бесплатно грузят. И я…

Он осёкся.

— И ты боишься, что не справишься, — закончил я за него.

— Да. — Он кивнул. — Боюсь. Мы заварили кашу, а как её расхлёбывать никто не знает. Я не стратег и не политик, я простой матрос. А за мной люди идут. Понимаешь? Они верят мне. Думают Матюшенко знает, что делать. А я не знаю.

Я выбил трубку и сунул её в карман.

— Хочешь, скажу тебе кое-что, Афанасий Николаевич? То, что я редко кому говорю.

Он кивнул.

— Я тоже боюсь.

Он посмотрел с недоверием:

— Ты? Ты же спокоен, как удав. Сегодня на собрании я думал, ты их всех в бараний рог скрутишь.

— Спокойствие это не отсутствие страха. Это умение его контролировать. Я много раз видел смерть совсем рядом и понял одну вещь: страх не убивает. Убивает паника. Убивает бездействие. А страх — он как огонь. Можно в нём сгореть, а можно разжечь так, чтобы он освещал путь.

Матюшенко слушал, не перебивая.

— Ты хороший командир, Афанасий. Команда тебе верит и я тебе верю. А я людей насквозь вижу. Я бы не пошёл за тем, в ком не уверен.

— Ты странный человек, Туманов, — сказал он после паузы. — Говоришь, как профессор какой-то, или как поп. Только попы про Бога, а ты про людей.

Я усмехнулся:

— Я просто много читал.

— Врёшь ведь.

— Вру, — согласился я. — Но это не отменяет того, что сказанное чистая правда.

Он помолчал, потом вдруг спросил:

— А что будет, если у нас не получится? Если Феодосия не примет? Если эскадра вернётся?

— Тогда мы умрём. Но умрём с честью. Как люди, которые боролись за свою свободу. А не как рабы, которые жрали гнилое мясо.

Матюшенко долго смотрел на меня, потом медленно кивнул:

— Ладно. Будь по-твоему.

Я поднялся:

— Иди спать. Завтра тяжёлый день.

— Ты тоже.

Я пошёл к трапу, но у двери обернулся:

— И вот ещё что. Ты не простой матрос. Ты командир эскадры, не забывай об этом.

Он ничего не ответил, но я видел, как его спина чуть выпрямилась.

В каюте сон не шёл. Слова Матюшенко вертелись в голове: человек, на которого сейчас смотрит вся Одесса, напуган так же, как и любой из нас. Просто он лучше это скрывает. Как и я. Как и любой, кто берёт на себя ответственность за чужие жизни. Я закрыл глаза. Завтра нужно будет много говорить, убеждать, спорить. А пока тишина и я волен ей насладиться, не ностальгирая по старой жизни. Только звёзды над мачтами и чёрное море за бортом. И где-то впереди Феодосия, о которой я знаю лишь то, что читал в книгах, которые напишут уже после моей второй смерти.

Утро началось с того, что я собрал всех в кают-компании. Не дожидаясь завтрака, послал вестового за Матюшенко, Фельдманом, Березовским, Плесковым и Люлькой. Когда они вошли — заспанные, хмурые, переглядывающиеся, — я уже стоял у карты Чёрного моря, висевшей на переборке.

— Садитесь, товарищи. Разговор будет долгий.

Они расселись. Матюшенко во главе стола, как и положено командиру. Люлька у двери, готовая выскользнуть при первой необходимости. Фельдман устроился ближе к свету, поправляя запотевшие от утренней сырости очки. Березовский тяжело опустился на стул, скрестив руки. Плесков сел последним, привалился спиной к переборке и сразу закрыл глаза — но я знал, что он слушает.

— Итак, — я постучал пальцем по карте. — Мы идём в Феодосию. Примерно двести пятьдесят миль, при нашем ходе — чуть больше суток. За это время нужно решить несколько вопросов. Первое: как войти в порт. Второе: где взять уголь. Третье: где взять оружие. Четвёртое: что делать с миноносцем.

— А что с ним не так? — Фельдман поднял голову.

— С ним всё так. Вопрос в том, уверены ли мы в его команде.

Березовский хмыкнул:

— Вот это правильный вопрос и я как раз хотел его поднять. Миноносец присоединился к нам не от хорошей жизни. Они увидели, что мы перебили офицеров, и решили не рисковать. Это не убеждённость, это страх. А страх плохой союзник.

— Ты предлагаешь их разоружить? — спросил Фельдман.

— Я предлагаю не делать вид, что у нас всё в порядке. Конкретно я бы перевёл туда часть наших людей, кому мы доверяем, и забрал оттуда тех, кто может выкинуть фортель. Хотя бы на время.

— То есть ты хочешь разбить команду? — в голосе Фельдмана зазвенело возмущение. — Это не по-товарищески!

— А по-товарищески — это когда тебе в спину стреляют? — Березовский повысил голос. — Ты всё о высоких материях думаешь, а я о том, как до Феодосии дойти и не сдохнуть по дороге.

— Товарищи, — Матюшенко поднял руку, и все замолчали. — Давайте по порядку. Семён Семёнович, что думаешь?

Я взял паузу. Все взгляды скрестились на мне.

— Думаю, правы оба. И Березовский, который хочет безопасности, и Фельдман, который хочет сохранить единство. Но есть третий путь.

— Какой? — Люлька подалась вперёд, и я увидел в её глазах знакомый острый блеск.

— Мы пойдём на миноносец сами, все вместе. Проведём агитацию, поговорим с командой, узнаем, чем они дышат. А потом предложим добровольную ротацию: кто хочет перейти на «Потёмкин» — милости просим. Кто хочет остаться — остаётся. И отправим туда пятерых наших для укрепления команды.

— А если они не согласятся? — спросил Березовский.

— Тогда мы узнаем об этом сейчас, а не в бою. Лучше здесь, в открытом море, чем когда на горизонте покажется эскадра Кригера.

Плесков открыл глаза всего на секунду, но этого хватило, чтобы произнести:

— А если кто-то попытается саботаж устроить?

— Тогда примем меры, но сначала дадим людям шанс. Мы не офицеры, чтобы наказывать без разбора. Мы революционеры и должны быть лучше их.

Люлька усмехнулась:

— Красиво говорите, товарищ Туманов. Прямо как на митинге.

— Это не митинг, а совещание штаба. И я жду от вас не аплодисментов, а предложений.

Она чуть покраснела, но не отвела взгляда. Фельдман воспользовался паузой:

— А что насчёт Феодосии? Как войдём в порт? Там береговая охрана, жандармы могут открыть огонь.

— Могут, но не откроют. Мы войдём под красным флагом, без выстрелов. Сначала диалог, потом сила. Если власти Феодосии увидят, что мы готовы к переговорам, они не станут рисковать. Они знают, что нас поддержат рабочие.

— А если не поддержат? — не унимался Фельдман.

— Тогда будем действовать по обстановке. Но сначала уголь. Без топлива мы просто мишень. В порту должны быть корабли с углём. Мы захватим такой и будет нам уголь на всю эскадру.

— А оружие? — спросил Березовский.

— На рейде стоит пароход «Мария». На нём груз винтовок и патронов, предназначенный для Севастополя. Мы его перехватим.

— Откуда ты знаешь? — Люлька прищурилась.

— У меня есть источники. Этого пока достаточно.

Она хотела возразить, но Матюшенко опередил:

— А что с людьми? Сколько матросов пойдёт на высадку?

— Сто человек, вооружённых. Остальные останутся на борту, чтобы в случае чего открыть огонь. Но до этого, я надеюсь, не дойдёт.

— А кто пойдёт на берег? — спросил Фельдман.

— Ты пойдёшь. Умеешь говорить с людьми. Березовский будет следить за порядком. Плесков обеспечит безопасность. Матюшенко останется на борту командовать эскадрой. Люлька… — я повернулся к ней. — Ты пойдёшь со мной.

— Почему я? — она подняла бровь.

— Потому что ты не боишься говорить то, что думаешь. А нам понадобится человек, который не станет молчать, если что-то пойдёт не так.

Она хмыкнула, но уголки её губ дрогнули в подобии улыбки:

— Ладно, товарищ Туманов, согласна.

На этом совещание закончилось. Все поднялись, переговариваясь вполголоса. Я задержал Матюшенко:

— Ну что, как тебе?

— Нормально. Только вот что, Туманов. Ты говоришь с ними, будто всю жизнь митинги проводил. Откуда это в тебе?

— Я же сказал: много читал.

Он покачал головой, но ничего не ответил.

Я вышел на палубу последним. Солнце уже поднялось над горизонтом, и море сверкало так, что глазам было больно. Где-то впереди, за этой сверкающей гладью, лежала Феодосия — и уголь, и оружие, и судьба восстания, которую я должен был изменить.

Шлюпка стукнулась о борт миноносца, и я первым ухватился за штормтрап. Подъём был недолгим — миноносец сидел низко и палуба была мокрой от утренней волны. Я перемахнул через планшир и огляделся.

Команда уже собралась — человек шестьдесят, плотной группой. Стояли, переглядывались, перешёптывались. Лица настороженные, но не враждебные. Так смотрят люди, когда не знают, чего ждать: суда или похвалы. Офицеров среди них не было — кого-то скинули за борт ещё четырнадцатого, кого-то заперли в каютах. Но красного флага на мачте я не заметил, и это насторожило.

— Товарищи, — начал я, когда за моей спиной на палубу поднялись Матюшенко, Фельдман, Березовский, Плесков и Люлька. — Мы пришли поговорить. Без оружия, без угроз. Как равные с равными.

Матросы молчали. Вперёд вышел один постарше, с погонами квартирмейстера и шрамом через всю щёку. Он явно был у них за старшего.

— Мы слушаем, — сказал он глухо.

Я обвёл взглядом всю команду и начал говорить. Не торопясь, без пафоса, просто и прямо. О том, что мы одна эскадра, что вместе начали это дело и только вместе сможем его закончить. Что никто никого не собирается разоружать или наказывать. Что все равны. Что каждый голос имеет значение. Что мы не офицеры, чтобы командовать, — мы товарищи, которые взяли на себя ответственность, потому что кто-то должен был это сделать.

— И поэтому мы здесь. Чтобы услышать вас, ответить на вопросы и предложить участие — полное, на равных правах.

Тишина. Потом квартирмейстер спросил:

— А что значит «полное участие»?

— Это значит, что вы не просто идёте за нами в кильватере, а участвуете в решениях. Мы предлагаем добровольную ротацию: пятнадцать матросов отсюда перейдут на «Потёмкин», чтобы увидеть, как устроено управление эскадрой. И пятнадцать наших товарищей — вон они, ждут в шлюпке — перейдут к вам, чтобы помочь и усилить команду. Не для контроля. Для единства.

Матросы зашевелились, зашептались. Квартирмейстер молчал, и я понял: сейчас решающий момент.

Тут вперёд выступил Фельдман. Снял очки, протёр нервным жестом и заговорил горячо, сбивчиво, но искренне:

— Товарищи! Это не бунт, это начало великой борьбы за свободу рабочего класса! Мы идём в Феодосию не ради наживы, а чтобы раздобыть оружие для наших братьев, которые задыхаются под пятой самодержавия! Мы строим новый мир — справедливый, свободный от гнёта офицеров и капиталистов! И вы можете стать частью этого мира, не пешками, а творцами!

Березовский хмыкнул:

— Короче, товарищи, нам нужны люди, которым можно доверять. Вы такие или мне показалось?

Плесков, как всегда, ничего не сказал, но его тяжёлый взгляд, медленно обводивший лица матросов, говорил больше любых слов: мы вам верим, но если что спрос будет строгий.

Люлька добавила резко:

— Мы не обещаем лёгкой жизни. Будет трудно. Будет опасно. Но мы обещаем, что вы больше никогда не будете жрать гнилое мясо по приказу тех, кто считает вас быдлом. Вы станете свободными людьми.

Матросы загудели. Кто-то выкрикнул:

— А чего ж вы сразу-то не сказали? Мы думали, вы нас под конвоем держать будете!

— Мы никого не держим, — ответил я. — Кто хочет уйти может уйти. В Одессе, в Феодосии, где угодно. Но если остаётесь, то остаётесь добровольно. И мы будем вам братьями.

Квартирмейстер со шрамом вдруг шагнул вперёд, вытянулся и отдал честь по старой привычке. Потом осёкся, опустил руку:

— Ладно. Будь по-вашему. Кто хочет перейти на «Потёмкин» шаг вперёд.

Вышли пятеро. Ещё двое колебались, переглядывались, потом тоже шагнули. Семь человек.

Я пожал руку квартирмейстеру и пообещал, что мы ещё вернёмся к разговору. Потом, когда уже разместили новоприбывших, распределили обязанности и убедились, что на миноносце подняли красный флаг — на этот раз добровольно, — мы вернулись на «Потёмкин». В шлюпке Люлька вдруг сказала, ни к кому конкретно не обращаясь:

— А ты, Туманов, умеешь заговаривать зубы.

— Это не заговоры, — ответил я, не оборачиваясь. — Это агитация.

Фельдман, сидевший на вёслах, нервно хохотнул. Березовский что-то буркнул себе под нос — не разобрал, но, кажется, одобрительное. Плесков молчал.

А миноносец остался за кормой, и на его мачте теперь развевался красный флаг. Добровольно поднятый. Такой же, как на «Потёмкине». Такой же, как на «Георгии». Ещё одна маленькая победа в череде тех, что должны были привести нас к большой.

Вечером, когда суматоха улеглась и матросы разошлись по кубрикам, я вышел на корму покурить. Солнце уже село, и небо на западе догорало оранжевым. Броненосец шёл ровно, без качки, и на корме было пусто — только одинокая фигура у планширя вырисовывалась на фоне заката.

Люлька стояла, опершись на леер, и смотрела в море. Папироса в её пальцах дымилась, ветер сносил дым в сторону. Она не обернулась, но я знал что слышит.

— Не помешаю? — спросил я, останавливаясь в паре шагов.

— Уже помешали, — ответила она, не оборачиваясь. — Но это не смертельно. Курите на здоровье.

Я набил трубку и закурил. Мы долго стояли молча. Я чувствовал: она хочет что-то сказать, но не решается. И она заговорила первой:

— Вы странный человек, Туманов. Сегодня на миноносце я смотрела на вас и думала: откуда вы такой взялись? Говорите, как профессор. Командуете, как адмирал. А руки у вас как у хирурга. И глаза…

— Что глаза? — я выпустил клуб дыма.

— Глаза у вас старые. Как у человека, который видел больше, чем говорит.

Я усмехнулся про себя. Если бы она только знала.

— Это комплимент?

— Это наблюдение. Я не раздаю комплиментов, особенно офицерам.

— А я и не офицер. Я врач.

— Врач, который стреляет без промаха, — она наконец повернулась ко мне. — Врач, который командует захватом угля. Врач, который собирает штаб и раздаёт приказы. Вы странный врач, товарищ Туманов. Очень странный.

— Мне говорили.

Она посмотрела пристально. Серые глаза, острые скулы, плотно сжатые губы. Ни грамма кокетства, ни грамма женской уловки. Но сейчас в этом взгляде появилось что-то ещё. Любопытство, смешанное с недоверием.

— Почему вы здесь? — спросила она вдруг.

— В смысле?

— Почему вы с нами? Вы же офицер, ну или были им. У вас образование, руки золотые, я узнала о вас у матросов. Вы могли бы остаться в стороне, не лезть во всё это. А вы полезли. Почему?