Я разрезал яблоко и съел его, затем отнёс семена и плодоножку на кухню и выбросил в ведро для помоев. Яблоко было хорошим, хрустящим и сладким, но в еде не было ничего необычного. Никаких последствий я не почувствовал.

Я не мог уснуть до поздней ночи. Моя встреча с женщиной постоянно была у меня в голове. Я тогда не знал её имени. Я думал о ней с огромным, неловким чувством. В значительной степени это была вина. Я знал, что сделал что-то, чего не должен был делать. Что это было? Это легко могло быть неподобающим характером нашей встречи. Мы говорили наедине, без представления. Это было поведение, которое мой отец осуждал. Как я ни старался подавить это, я теперь вижу, что уже находился во власти ужасного желания, которое только начинал понимать. В просвещённом возрасте это может показаться странным, но тогда я изо всех сил пытался связать это всё воедино: мои собственные неудержимые порывы, бурные сны, мучившие меня ночью, ужасное наказание от отца, тайну его библиотеки. Очевидным, как я уверен, это кажется, но для меня это было ещё неясно — я был слишком сбит с толку, слишком наивен, слишком запутан. Я не мог определить силы, которые овладели мной. Если я представлю себя тем днём просто молодым человеком, то кажется, что нет ничего более естественного, и при удачном стечении обстоятельств, столь же безобидного и потенциально радостного. Но тогда нависающие во тьме фигуры были для меня демонами. Я боялся, что в них увижу своё собственное чудовищное отражение.

Мой стыд был сильнее всего, когда я вспоминал наш последний совместный момент, ужасный фокус и прямоту её взгляда, то, как я грубо ответил на него, хотя, уверен, скорее от шока или инерции, чем от какого-либо реального действия с моей стороны. И то, как она отпустила меня движением бровей. Её высокомерие и то, как я отреагировал на это, побежав, как школьник. Когда я вспоминал это, это вызывало у меня то же невыносимое, чудесное жжение, которое —  Тиллинхэст оборвал себя, зачеркнул последнюю фразу, его ручка прорвала бумагу и оставила след на кожаном бюваре стола. Я горел от унижения, но наслаждался этим горением.

Я ворочался до самого утра, затем провалился в сон без сновидений, обессиленный. Но когда проснулся, я всё ещё не мог переключить свой разум на другие вещи. Женщина из сада преследовала меня. Я чувствовал, что мне нужно увидеть её снова, но я был робок, и мне потребовалось несколько дней, чтобы воплотить свой план в жизнь. Как оказалось, яблоня в моём собственном саду тоже плодоносила — хотя ещё не сбросила листья, — и я выбрал самый совершенный, самый спелый плод с её ветвей, чтобы предложить ей. Я сорвал его, положил в карман и вернулся к дому, где видел её.

На этот раз из трубы не шёл дым, и в саду никого не было. Я собрался с духом и подошёл к парадной двери, поднялся по шатким ступеням на крыльцо, постучал три раза. Никто не ответил. Я подождал некоторое время. В конце концов я оставил яблоко на перилах крыльца. Мне стыдно признаться, что я проходил мимо дома несколько раз в течение следующей недели, и каждый раз я видел яблоко там, где я его оставил. Со временем оно, казалось, сморщилось, осело на дереве, на котором лежало. Я перестал навещать это место до того, как яблоко заметно сгнило, как оно, должно быть, в конце концов и сделало.

Я говорил себе, что со временем забуду её. Но этого не случилось.

Тиллинхэст снова положил ручку. Его лицо горело. Он прижал тыльные стороны ладоней к щекам, чтобы остудить их. Наверху раздался шум. Звук, похожий на рвоту. Он поднялся и увидел, что девушку действительно вырвало. Она лежала на боку, одна рука свисала с кровати. Вещество было на подушке, на одеяле, на полу. Запах был гнилостным, сладким, как у мёртвого животного. Тиллинхэст соскрёб и вытер ковёр, открыл окно в задний сад, сменил простыни на кровати девушки и снова вытер ей лицо и шею. Это было похоже на беспорядок, который он видел в гостинице: чёрный и липкий. Её дыхание было частым и поверхностным. Жар вернулся. На лице выступила влага, конечности слегка дрожали.

Нужно было что-то делать, подумал Тиллинхэст.

Глава девятая

Сара находилась в кромешной тьме своей головы, своего тела, уже не зная, сколько времени.

Внутри неё царила текучая нереальность, будто всё участвовало в каком-то кипящем переустройстве под покровом её кожи.

Её кости двигались. Это не могло быть правдой, не так ли? То, что она чувствовала, было невозможно — это было движение, исходящее не от мышц, а от соединений между самими костями, будто они хотели греметь друг о друга, выдвигаться телескопически, пока она, Сара, не будет вытеснена из формы.

Вдавлена в новую форму.

Тем не менее, она чувствовала это. Ощущение сосредоточилось в позвоночнике и, казалось, расходилось оттуда. Будто её позвонки были сочленениями странной змеи. Стали возможны новые и болезненные виды судорожных движений.

Она была там внизу долгое время. Шерстистая чернота, тошнотворное движение или, возможно, только его воображение. Двигалась ли она вообще? У неё не было возможности узнать. Она потеряла все ориентиры.

Иногда было трудно дышать.

Глава десятая

У Тиллинхэста был контакт в близлежащей больнице, который работал в ночные смены по средам и с которым у него была взаимовыгодная договорённость. Это происходило так: Тиллинхэст подъезжал к товарному въезду с тыльной стороны небольшой больницы и парковался прямо за бетонной разгрузочной зоной, которая в это время ночи была пуста и безлюдна, окна сзади не горели. Он оставлял фары включёнными, чтобы они светили в эти окна, и рано или поздно появлялся тот человек.

Этому человеку удалось влипнуть в неприятности. Он был молод и пьян, и Тиллинхэст припомнил хрупкий блеск в его выражении, который предполагал что-то ещё помимо выпивки. Он был в состоянии, совершенно не подходящем для вождения. Мальчик — моложе, ещё не совсем взрослый, тёмные волосы коротко острижены машинкой — был уже мёртв к тому времени, когда Тиллинхэст случайно на них наткнулся. Тот факт, что мужчина ничего не имел в виду, не имел дурных намерений или тайных устремлений к насилию, делал ситуацию ещё более подходящей для целей Тиллинхэста. Он помог уладить дело и держал язык за зубами. Это была его часть сделки.

Двигатель издавал тикающий звук, остывая. На парковке бетон был чист, за исключением кучи красноватых осенних листьев в одном углу и старого масляного пятна посередине правого места, где протекал грузовик. Больница, как и всё остальное, была окружена лесом, и здесь, с неправильной стороны, вдали от общественной парковки и широкого въезда в приёмный покой, деревья подступали близко. Тиллинхэст слышал ветер в них даже сквозь закрытые двери машины.

Он беспокоился о девушке. Что, если её снова вырвет, а его не будет, и она захлебнётся? Что, если она проснётся и перероется в его вещах? Что, если она выйдет на дорогу, остановит машину, доберётся до города, свяжется с полицией и пришлёт их к нему домой на поиски? Что, если она спустится в подвал? С этим ничего нельзя было поделать.

Его также всё больше беспокоило, что она не ест и не пьёт. Он всё ещё не был уверен, что с ней не так, или, возможно, он просто не позволял себе быть уверенным. В любом случае он приехал в больницу один, чтобы выбрать некий средний путь: он не передаст её другим людям, но попытается заботиться о ней, как о других людях, а не как о себе. А это означало, конечно, что ей понадобится какая-то пища. Это тоже нужно было решить. Он обдумывал это, пока ждал.

Всего через двадцать пять минут мужчина вышел, потирая глаза сжатыми кулаками, скрестив руки на груди от холода. Он выглядел даже худее обычного, даже более нервным. У него была бритая голова, запавшие глаза и жилистые конечности, на которых сухожилия и кровеносные сосуды выступали, как верёвки, всегда напряжённые. Было грязно использовать других таким образом; Тиллинхэст ненавидел это, но были разные люди, которые помогали ему за удивительно небольшие суммы денег и с очень небольшим запугиванием. В последнее время число потенциальных помощников росло, а суммы денег уменьшались.

Тиллинхэст выключил фары и вышел из машины, чтобы поговорить с ним.

— Что на этот раз? — спросил мужчина.

Джейсон, вот как его звали. — Кое-что другое, — сказал Тиллинхэст. — Антибиотики.

Джейсон шмыгнул носом. — Зачем они тебе?

— Неважно, — сказал Тиллинхэст. — Можешь достать?

— Много видов, разве нет? — сказал Джейсон, переминаясь с ноги на ногу. На нём была зелёная хирургическая форма и белые холщовые туфли. Его бейдж с именем был приколот к груди, фотография на нём была как полицейский снимок. — Что тебе нужно?

Сложный вопрос. — Два вида, — сказал Тиллинхэст. — Самый распространённый и тот, который используют после него. Инъекционные, не таблетки. — На случай, если она не сможет глотать.

— Должно быть, нормально, — сказал Джейсон. — Хочешь всё необходимое?

— Да, — сказал Тиллинхэст. — И ещё кое-что. Обезболивающее. Тоже инъекционное.

Джейсон улыбнулся, прищурился. — Вот теперь да, — сказал он. — Что-то конкретное?

Тиллинхэст пожал плечами. — Что-то безопасное. Не слишком сильное.

— Впервые, да?

Тиллинхэст ничего не сказал.

— Я могу достать это тебе прямо сейчас, — продолжил Джейсон. — И набор тоже. Скажем… — Он замолчал, размышляя. Тиллинхэст почти видел, как он считает в уме. — Скажем, триста.

Тиллинхэст кивнул и достал бумажник. Он отсчитал три пятидесятидолларовые купюры и протянул их. — Половина сейчас, половина потом, — сказал он.

— Будь осторожен с этим. Тебя скрутит.

Тиллинхэст ничего не сказал. Он вернулся в машину ждать.

Он часто задавался вопросом, сколько ещё встречаются с Джейсоном так. Хотя их отношения начались по предложению Тиллинхэста, логистика была полностью заслугой Джейсона. Наверняка здесь были камеры видеонаблюдения. И внутри больницы наверняка были списки заказов, учёт выдаваемых и принимаемых вещей. Неважно — какое ему теперь дело, если его поймают? И Джейсон не был его ответственностью. Сара была.

Ещё через полчаса Джейсон вышел с синим пластиковым пакетом в руке. Тиллинхэст подошёл к нему. Джейсон открыл пакет, чтобы он мог осмотреть содержимое. Тиллинхэст слышал, как внутри звякают стеклянные ампулы, и видел пластиковые упаковки со шприцами, уже оснащёнными тонкими иглами. Он сглотнул. — Как это делается? — спросил он.

Джейсон выглядел сбитым с толку. — Делается?

— Как вводить это?

Глаза Джейсона расширились. — Антибиотики внутримышечно — коли в ягодицу или типа того. Это легко, просто набери, прямо в мышцу, нажми на поршень, и готово. Другое — — Он передал пакет и быстро показал, указав на свою руку, как попасть в вену.

— Это сложно? — спросил Тиллинхэст. Он достал бумажник из кармана, отсчитал остальные деньги и протянул их.

— Только для наркоманов, — сказал Джейсон, кладя купюры в карман хирургической формы. — И для некоторых девушек. У девушек плохие вены. Но если вены хорошие, то легко.

— Как часто? — спросил Тиллинхэст.

— Что? — сказал Джейсон. Он начал переминаться на месте, как боксёр, заметил Тиллинхэст, и каждые несколько секунд оглядывался на больницу. Он хотел уйти. Он начинал раздражаться.

— Как часто люди принимают это?

— Слушай, чувак, — сказал Джейсон, — я не врач.

— Ты должен был заметить.

Джейсон громко шмыгнул носом. — Не знаю. Обезболивающее примерно каждые четыре часа? Антибиотики раз в день. Но я просто гадаю. Понятия не имею.

— Я понимаю. Это полезно. — Тиллинхэст вернулся к машине и положил пластиковый пакет на пассажирское сиденье. На обратном пути к дому он остановился на заправке. Там он купил насосную упаковку жидкого мыла для рук, два побитых банана и четыре порционных картонных пакета обогащённого молока.

К тому времени, как он вернулся, он довёл себя почти до паники. Что, если ей стало хуже? Что, если она умерла? Что, если она пришла в себя и сбежала или каким-то образом привлекла чьё-то внимание? Что, если она спустилась в подвал? На подъездной дорожке он заглушил двигатель и позволил машине катиться к дому, так что единственным звуком был хруст колёс по гравию. Он хотел увидеть, есть ли кто-нибудь там, до того как его увидят. Но когда он выехал на вид дома, он расслабился. Всё было темно.

Значит, она не сбежала и никого не вызвала. Но в порядке ли девушка? Тиллинхэст вошёл в дом и поднялся по лестнице через две ступеньки, с пакетами в одной руке и ключами в другой, пальто всё ещё на плечах. Он вошёл в её комнату.

Огонь почти погас, и он едва мог видеть. Тиллинхэст зажёг свечу на каминной полке и при её мерцающем свете посмотрел на девушку. Её дыхание было шумным, с высоким хриплым свистом, что сильно встревожило его. Её кожа выглядела серой и тусклой. Он коснулся её лба — холодного, влажного.

Он поставил пластиковый пакет, который дал ему Джейсон, на прикроватную тумбочку и распаковал его. Он выстроил маленькие ампулы, разложил шприцы в прозрачных упаковках, их иглы скрыты зелёными пластиковыми колпачками. В пакете Тиллинхэст также нашёл индивидуально упакованные спиртовые салфетки и маленькую упаковку бактерицидных пластырей. Джейсон был предусмотрителен. Еду он оставил рядом с кроватью.

Тиллинхэст спустился вниз, снял пальто и запонки, закатал рукава рубашки и вымыл руки и предплечья в раковине жидким мылом. У него был сладкий запах. Затем он вернулся и стал обдумывать, как действовать дальше. Еда, вероятно, была правильным началом. Он взял один из бананов из пакета и подержал, глядя на неё. Это не сработает — она была без сознания. Она не будет жевать и глотать. Он убрал его обратно, взял один из маленьких картонных пакетов молока. Вверху было круглое отверстие, закрытое фольгой, предназначенное для соломинки. Как он представлял себе это? Теперь, стоя над ней, это казалось невозможным. Она могла подавиться, могла захлебнуться. Он положил пакет обратно. Возможно, сначала лекарства. Возможно, они вернут её ближе к поверхности, к состоянию, в котором она сможет есть.