Краснов собрался в Тольятти-старый в субботу, в начале октября.

Не специально — получилось, что в субботу. Пятница закончилась поздно, была длинная неделя с батуринской историей и новой процедурой по закупкам, и в пятницу вечером он сидел с бумагами и вдруг вспомнил, что обещал заехать к Коляну ещё в девяносто первом. Пять лет назад. Позвонил ему вечером — Колян снял трубку сам, сказал: давай, жду, в воскресенье или в субботу, как удобно.

Удобно было в субботу. Краснов выехал в десять.

Дорога через город шла мимо нового района — большие панельные дома, построенные под ВАЗ в семидесятых, теперь обросшие ларьками, стихийными рынками, пластиковыми вывесками. Между домами — торговые ряды, где продавали всё подряд: куртки из Турции, китайские термосы, польская косметика, кассеты, семечки в бумажных кулях. Краснов проезжал мимо медленно — здесь всегда были пробки по выходным, люди шли за покупками — и смотрел на это без осуждения, просто как на факт. Страна торговала, потому что производить было труднее. Это пройдёт. Или не пройдёт. Но пока — торговала.

Тольятти-старый был другим. Не старше — просто тише. Пятиэтажки хрущёвской застройки, дворы с тополями, детская площадка с облезшей краской. Здесь жили люди, которые работали на заводах до ВАЗа — на химии, на стройке, на кабельном. Многие уже не работали нигде.

Колян жил на третьем этаже. Краснов поднялся, позвонил.

Нина открыла дверь — он узнал её сразу, хотя не видел лет семь. Она постарела ровно настолько, насколько должна была постареть, — лицо то же, только чуть тяжелее, и волосы почти совсем седые. Посмотрела на него и улыбнулась просто, без театральности.

— Витя. Проходи.

В квартире пахло жареным луком и табаком — Колян курил. В коридоре стояли чужие ботинки, большие, мужские.

— Старший дома? — спросил Краснов.

— Нет, это соседские. — Нина забрала его куртку. — Старший в армии. Второй год уже.

— Как он там?

— Пишет редко. — Она сказала это без тревоги, просто констатировала. — Сам знаешь, как они пишут.

— Знаю.

— Коля! — крикнула она в сторону кухни.

Колян вышел из кухни с полотенцем на плече. Выглядел он — Краснов смотрел на него внимательно, по привычке — нормально. Немного раздался в плечах за эти годы, чуть больше морщин на лбу, но глаза те же: спокойные, чуть смешливые, без тени того надрыва, который Краснов видел у многих людей его круга в эти годы.

— Витёк. — Колян протянул руку. — Пять лет.

— Пять лет.

— Жирный стал, — сказал Колян, глядя на него.

— Ты тоже.

— Я — от пива. Ты — от чего?

— От сидячей работы.

Колян засмеялся. Потянул его на кухню.

Кухня была небольшая, как во всех этих квартирах, — стол у окна, два стула, холодильник «Саратов» с облупившейся ручкой. На подоконнике — горшок с геранью, несколько банок с крупой. Нина поставила на плиту чайник, нарезала колбасу, достала хлеб.

— Не надо, — сказал Краснов.

— Надо, — сказала Нина. — Ты с дороги.

— Я из другого конца города, не с дороги.

— Всё равно.

Она поставила тарелку и ушла — дала им поговорить. Краснов подумал, что за все годы, что он знал Нину, она всегда так делала: кормила, убирала, уходила. Без претензий, без разговоров о себе. Просто жила своё.

— Как она? — спросил Краснов тихо.

— Нина-то? — Колян налил чай. — Нормально. Работает в школе, уборщицей. Раньше была лаборанткой, но лабораторию сократили. — Он пожал плечами. — Не жалуется.

— Младшая как?

— Четырнадцать уже. — Колян взял кружку. — Хорошая девчонка. Учится нормально, хочет в педагогический. — Он усмехнулся. — Я ей говорю: куда угодно, только не в педагогический. А она: папа, ну ты что. Свои дети.

Краснов улыбнулся.

— Завод твой как?

— Работает. — Колян кивнул в сторону, в никуда, как кивают на что-то привычное. — Половину производства свернули, я перешёл на полставки. Но не закрылись — и то хорошо. Рядом у нас кабельный встал совсем, там четыреста человек на улицу вышло.

— Сам как?

— Подрабатываю. — Колян поставил кружку, потёр руки — привычка человека с мозолями. — Гараж у нас во дворе есть, кооперативный. Там ремонтирую, для своих. Двигатели, подвески. Руки есть, инструмент есть, народ идёт. Не богато, но нормально.

— Официально?

— Неофициально. — Колян посмотрел на него прямо. — Виктор Семёнович, ты меня не агитируй. Я понимаю. Но чтобы официально — надо регистрировать, платить, отчитываться. Это всё время и деньги, которых у меня нет. Пока так.

— Я не агитирую, — сказал Краснов. — Просто спрашиваю.

— Ну вот — так.

Они помолчали. За окном во дворе кричали дети, кто-то гнал велосипед по асфальту. Осеннее утро, негромкое.

— Витёк, — сказал Колян. — А ты сам как?

— Нормально.

— Я не про директора. — Колян смотрел на него. — Я знаю, что у тебя на заводе нормально — ты бы иначе сидел. Я про тебя спрашиваю. Как человек.

Краснов взял кружку. Она была горячая, и он держал её двумя руками — не потому что холодно, просто так.

Колян умел спрашивать вот так. Без подготовки, без подхода. Просто прямо, и при этом не давил — спрашивал и ждал.

— Устал, — сказал Краснов.

Он не планировал это говорить. Слово вышло само, и он не стал его обратно забирать.

— Давно устал? — спросил Колян.

— Давно.

— Сильно?

Краснов подумал.

— Не так, чтобы не справляться. — Он говорил медленно, подбирая. — Справляюсь. Просто… раньше это было тяжело и интересно. Сейчас иногда бывает просто тяжело.

— Иногда, — повторил Колян.

— Иногда.

— Это нормально, — сказал Колян. — Я так понимаю.

— Ты тоже устаёшь?

— По-другому. — Колян взял колбасу, положил на хлеб, смотрел на это. — У меня проще. Я устаю от конкретного — руки болят, спина. Отдохнул — прошло. У тебя, я думаю, не так.

— Не так.

— У тебя голова устаёт. — Колян сказал это без жалости — просто называл вещи. — Это другой вид. Отдохнуть от него труднее, потому что голова не выключается.

Краснов смотрел на него.

— Ты откуда знаешь?

— Я тебя двадцать лет знаю, Витёк. — Колян положил бутерброд обратно на тарелку. — Ты с семьдесят седьмого такой: всё время что-то в голове крутится. Раньше — резец, потом карточки, потом что-то ещё. Сейчас — завод весь целиком. Это не выключить.

— Нет, — согласился Краснов.

— Рита знает?

— Знает.

— Ну и хорошо. — Колян взял кружку. — Значит, не один.

Это было всё, что он сказал. Не «держись», не «всё будет хорошо», не «ты справишься» — просто «значит, не один». Краснов подумал, что за двадцать лет Колян ни разу не сказал ни одной из тех фраз, которые говорят, когда не знают, что сказать. Говорил только то, что думал, и только тогда, когда думал.

Это было редкостью.

— Колян, — сказал Краснов.

— Да.

— Я обещал заехать пять лет назад.

— Я помню.

— Не заехал.

— Я видел. — Колян пожал плечами. — Ты тогда разбирался с путчем, потом с распадом, потом с ваучерами. Я читал газеты. Понимал.

— Всё равно.

— Ладно. Заехал сейчас — и нормально.

Нина зашла убрать со стола — они не заметили, как выпили весь чай. Поставила ещё чайник.

— Останетесь обедать? — спросила она.

— Нет, спасибо, — сказал Краснов. — У меня ещё дела.

— Никаких дел, — сказала Нина спокойно. — Суббота.

Краснов посмотрел на неё. Потом на Коляна.

— Останусь, — сказал он.

Обедали долго. Нина сварила суп, потом поставила второе. Пришла дочь — Аня, четырнадцать лет, высокая, в мать лицом, с книгой под мышкой. Посмотрела на Краснова любопытно, но без стеснения.

— Это Витя, — сказал Колян. — Мы с ним вместе работали. Давно.

— На ВАЗе? — спросила Аня.

— На ВАЗе.

— Вы директор сейчас, да?

— Да, — сказал Краснов.

— А правда, что директор никогда домой раньше десяти не приходит?

— Правда, — сказал Краснов.

— Зачем тогда?

Колян засмеялся. Нина поставила перед Аней тарелку и сказала «ешь». Аня ела и листала книгу — одновременно, не переставая.

После обеда Колян повёл его в гараж. Небольшой бокс в кооперативном ряду — чисто, инструмент на крючках, на верстаке разложено всё по местам. Стоял чей-то «жигулёнок» первой модели, без капота.

— Карбюратор, — сказал Колян. — Сосед принёс вчера. Сегодня должен забрать.

Краснов подошёл, посмотрел. Карбюратор был снят и стоял на верстаке, разобранный наполовину. Краснов взял одну из деталей, покрутил в руках.

— Игольчатый клапан?

— Он. Износился, пропускает. Менять надо, но где найдёшь. Я пока зачистил, посмотрим.

— Это временно.

— Всё временно. — Колян взял деталь обратно, поставил на место. — Ты давно в руках что-нибудь не держал?

— Давно.

— Чувствуется.

— Что чувствуется?

— Держишь осторожно. — Колян не обидно это сказал, просто точно. — Раньше не так держал.

Краснов посмотрел на свои руки. Колян был прав — раньше он держал деталь как свою, теперь держал как чужую. Это случилось незаметно, за годы за столом.

— Ты скучаешь по станку? — спросил Колян.

— Иногда.

— Я бы скучал. — Колян взял тряпку, вытер руки. — У меня вот руки, и я понимаю, что делаю. А ты понимаешь, что делаешь?

— Понимаю.

— Это хорошо.

Они постояли в гараже молча — не потому что говорить было не о чем, а потому что молчать было нормально. Пахло маслом и металлом. Краснов вдохнул это — давний запах, привычный, из другой жизни, которая в каком-то смысле была той же.

— Колян, — сказал он.

— Да.

— Если с заводом у тебя совсем… ну, если совсем плохо станет — скажи.

— Ты мне место найдёшь?

— Найду.

Колян помолчал.

— Не надо пока, — сказал он. — Я справляюсь. Ты знаешь меня — я скажу, если надо.

— Знаю.

— Но спасибо.

Краснов кивнул. Это был правильный ответ. Колян никогда не брал того, чего не нужно, — это Краснов знал с семьдесят седьмого. Одно из немногих качеств, которое у людей почти не меняется.

Уезжал он в четвёртом часу.

Нина дала ему пакет — там было что-то завёрнутое в газету, плотно.

— Не надо, — сказал Краснов.

— Картошка с огорода, — сказала Нина. — У сестры брала, в деревне. Свежая.

Краснов взял. Спорить с Ниной было бесполезно в любые времена.

Колян вышел проводить во двор. Пожали руки.

— Ещё пять лет не жди, — сказал Колян.

— Постараюсь.

— Постараюсь — это не обещание.

— Обещаю, — сказал Краснов.

Колян кивнул. Обещанию он верил — не потому что Краснов не мог не сдержать, а потому что знал: тот не говорит «обещаю», если не собирается держать.

Краснов сел в машину. В зеркало видел, как Колян стоит во дворе и смотрит. Потом повернул на улицу, и двор пропал.

Он ехал обратно тем же путём — мимо ларьков, мимо рядов с куртками и термосами, через новый город, к заводу. Думал о том, что сказал Коляну: «устал». Первый раз за несколько лет сказал это вслух кому-то, кроме Риты. И ничего от этого не рухнуло, и завод не остановился, и небо не изменилось.

Просто сказал — и полегчало немного. Это было странно и одновременно не странно.

Колян такой человек. С ним можно было сказать то, что нельзя было сказать больше нигде — не потому что он хранил секреты, а потому что он не делал из этого ничего. Слышал, кивал, говорил что-нибудь простое и точное, и шёл дальше. Без драмы.

Краснов въехал в город. Впереди был завод — корпуса, трубы, свет в окнах третьей смены. Его завод. Его работа. Его следующие несколько лет.

Он ехал к нему, и внутри было чуть легче, чем утром.

Этого было достаточно.