К лагерю геологов мы подошли около полудня. Последние несколько километров мы шли по уже совсем почти не проходимым джунглям. Узкая, едва заметная тропа петляла между деревьев и кустарника, и было видно, что ей либо редко пользуются, либо проложили её совсем недавно.

Сам лагерь оказался небольшим. Десяток палаток, кухня, навес и несколько грубо сколоченных столов. Вокруг — высокий забор из жердей и колючей проволоки. Однако настоящей преградой были не он, а два десятка вооружённых бойцов УНИТА. Они располагались так, что простреливали каждый угол лагеря.

Переводчик остановился.

— Подождите здесь.

Он вместе с одним из офицеров ушёл вперёд. Я остался стоять под деревом. Наёмники закурили. Один лениво прислонился к стволу, второй достал бинокль и осматривал окружающий лес. Для них происходящее было обычной работой.

Минут через пять полог крайней палатки откинулся. Из-под брезента начали выходить люди. Первым вышел пожилой мужчина с густой седой бородой. Потом ещё один. Затем сразу несколько человек. Всего девятнадцать.

Они выходили медленно, без суеты, словно давно привыкли выполнять любые приказы охраны.

Я сразу понял, что рассказы о тяжёлой работе не были преувеличением.

Все похудели. Некоторые действительно выглядели как узники концлагеря. Тощие как жерди, с выступающими скулами и огромными глазами. Лица обгорели под африканским солнцем, руки и ноги покрывали незаживающие ссадины и старые порезы от острых листьев тростника. У некоторых заметно дрожали руки. Один всё время кашлял, прижимая ко рту грязный платок. Другой шёл с трудом, сильно прихрамывая.

Этот взгляд, которым они смотрели вокруг пробирал до жути. Усталый, обреченный. Такими глазами смотрят люди, которые уже очень давно живут без надежды.

Они остановились метрах в десяти плотной группой. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. Я без труда узнал всех, кого видел перед собой. Всех тех, кто выжил. Седой мужик с бородой — начальник партии Руденко Василий Константинович. Остальные, его подчиненные. Не все из них геологи. Тот, что хромает — второй пилот самолета, на котором они разбились. Из девятнадцати человек — четыре женщины. На моё удивление, они оказались живы все. Их в партии всего и было четыре, и выглядят они намного лучше мужиков. Хотя чему тут удивляться? Наблюдая за тем, как парни закрыли их своими спинами, когда я перевел на них взгляд, мне всё стало понятно. Их поддерживали и берегли, о них заботились сами же пленные.

Между тем геологи тоже настороженно разглядывали меня и тех, кто пришел со мною. Ничего хорошего они от нас не ждали. Кого они видели перед собой? Несколько сытых и хорошо одетых белых, которых привели в этот лагерь не под конвоем, а под охраной. Что огромная, я бы даже сказал принципиальная разница. Мы сюда пришли сами, и нас сопровождали бойцы УНИТА, берегли, и сразу было видно, кто тут главный и имеет право отдавать приказы. Такие люди просто так в джунгли не ходят, разве что только если им очень сильно надо.

Переводчик сделал шаг вперёд и что-то быстро сказал по-португальски охране. Затем повернулся к геологам.

— Перед вами советский офицер. — Он указал на меня — Он добровольно перешел на сторону законных властей Анголы и Южно-Африканской Республики и согласился сотрудничать. Он сделал правильный выбор и сейчас он хочет рассказать вам о вашем будущем.

Взгляды всех девятнадцати измученных пленников тут же скрестились на мне. Как иглами пронзили. Изумление, недоверие, презрение, испуг. На их лицах мелькали эмоции как кадры кинохроники. Пилот едва заметно усмехнулся и сплюнул себе под ноги. Перед собой они видели настоящего Иуду, так сказать, воплоти.

— Сука… — произнес кто-то едва слышно.

— Тварь…

Они говорили шёпотом, но я их прекрасно слышал, или может быть они специально хотели, чтобы я их услышал. Сглотнув невольно набежавшую слюну, я уже открыл рот, но переводчик сразу вмешался:

— Говорите медленно. Я должен переводить каждую фразу.

Я кивнул, не отрывая взгляд от пленников. Я знал, что так будет, свободно говорить мне никто не даст. Теперь любое слово придётся произносить, прекрасно понимая, что каждую интонацию будут оценивать сразу две стороны.

— Меня зовут Серёгин Сергей, в прошлом младший лейтенант Советской Армии. — Представился я — И я действительно добровольно перешел на сторону противника. Не по собственной воле, меня вынудили к этому обстоятельства. Я честно служил Советскому Союзу, воевал в Афганистане, имею правительственные награды, и сюда в Анголу я ехать не хотел. Меня отправили сюда против моей воли. Ну что же, подумал я. Надо так надо. И тут тоже я воевал честно. И что в итоге? Меня обвинили в краже, невыполнении приказа и измене Родине. За что? За то, что делал свою работу, и делал её хорошо! Вместо наград, меня ждал расстрел. И тогда я подумал — а где справедливость? Где? В Советском союзе её нет! Мы просто расходный материал. Использовали и выкинули! Ждать пока меня убьют я не стал, и сбежал. И меня приняли по-человечески. Мне предоставили политическое убежище, гражданство ЮАР и возможность просто жить, и жить хорошо. Можно остаться в ЮАР, можно поехать в США, в Европу, да хоть куда! И вы тоже можете прекратить свои мучения, и поступить как я. Вам некуда возвращаться. В СССР вы признаны предателями, потому что работаете на врага. Да и нет уже считай того СССР, которое вы знали. Дефицит всего, даже элементарного. Туалетную бумагу не купить, продукты по талонам, нормальной одежды нет, ничего нет. Зато сейчас там наступает дикий капитализм, разгул преступности и развал всего, на чем ещё стоял этот колос на глиняных ногах. Я призываю вас подумать и внять голосу разума.

По рядам геологов прошёл едва заметный шёпот.

— Предатель…

— Молодой совсем…

— Да какой он офицер…

— Сколько ему… двадцать?

Бородатый не сводил с меня глаз.

— И давно ты… к ним переметнулся?

Переводчик вопросительно посмотрел на меня, ожидая ответа. Я на мгновение задержал взгляд на лицах геологов. Они ждали, но не разговора. Они ждали признания предателя. Или повода плюнуть мне в лицо.

Я выдержал небольшую паузу.

— Недавно. После того как понял, что назад дороги уже нет.

Начальник партии медленно кивнул, словно именно такого ответа и ожидал.

— Тогда и говорить нам особенно не о чем, — спокойно произнёс он. — Мы здесь уже достаточно давно, и нас никто не спрашивал, хотим мы работать или нет.

Он говорил негромко, тщательно подбирая слова. Не повышал голос, не спорил. Но в каждом слове чувствовалось такое презрение, что кричать ему не было никакой необходимости.

— Нас привели сюда силой. Несколько человек сразу отказались искать месторождения. Их вывели за лагерь… и расстреляли. Чтобы остальные лучше понимали, какой у нас есть выбор. После этого мы работаем. Не добровольно. Под угрозой смерти. Но Родину мы не предавали, — продолжил Руденко. — Если кто-то считает иначе — это уже не наша вина. Мы не приносили присягу УНИТА, не просили политического убежища и не бегали к врагу. Нас заставили выполнять свою работу. Каждый день. Под автоматами.

Несколько человек за его спиной молча кивнули.

— Если в Союзе нас за это осудят… значит, так тому и быть. Но выбирать между собственной смертью и надеждой когда-нибудь увидеть своих детей — это не предательство. Это человеческая слабость. И каждый сам будет отвечать за неё перед собственной совестью. — Он посмотрел прямо мне в глаза. — А вот добровольно перейти к тем, кто убивал наших ребят… Это совсем другое.

Наступила тяжёлая тишина. Я видел, как некоторые геологи смотрели на Руденко и согласно кивали головой. Другие продолжали сверлить меня взглядом, полным ненависти. На парней и девчонок моя речь не произвела никакого впечатления. Никого предавать они не собирались. Они были воспитаны на примерах Великой Отечественной Войны, и сейчас перед ними будто стоял какой-то власовец из прошлого, и предлагал им вступить в армию предателей. А что с этими предателями случилось после войны, в нашей стране знали все, от мала до велика.

Я перевёл взгляд на переводчика.

— Можно вас на минуту?

Мы отошли шагов на двадцать, так, чтобы пленники нас не слышали.

— Вы изначально неправильно организовали переговоры. Нельзя их было вместе собирать. Они сейчас говорят не сами за себя, — негромко сказал я. — Они говорят как группа. При начальнике и остальных никто из них не станет даже обсуждать мои слова. Боятся выглядеть предателями в глазах товарищей.

Переводчик внимательно посмотрел на меня.

— И что вы предлагаете?

— Поговорить с каждым отдельно. Без остальных. Один на один. Тогда человек отвечает только за себя, а не за весь коллектив.

Переводчик задумался.

— Думаете, кто-то согласится?

Я пожал плечами.

— Не знаю. По крайней мере так шансы значительно повышаются. Но действуя так как сейчас, вы ничего не добьётесь. Они держатся друг за друга. Пока они вместе, решения за всех принимает Руденко. Вот с него и предлагаю разговор начать. И прошу вас, не вмешивайтесь в него. Я знаю как с такими разговаривать, они понимают только силу. Не бойтесь, я его не убью и даже не покалечу. Эту сволочь надо просто «сломать». Мне нужно место, где нас не будут ни видеть, ни слышать остальные.

Переводчик ещё несколько секунд молчал, затем подозвал офицера контрразведки и быстро объяснил ему моё предложение. Тот недоверчиво посмотрел сначала на меня, потом на геологов, но всё же кивнул.

Руденко вывели из толпы пленников и толкая дулами автомата в спину повели за территорию лагеря. Никто из геологов не произнёс ни слова. Начальник партии медленно шёл в нашу сторону, сохраняя прямую осанку. Он не знал, что сейчас будет: расстреляют его, будут пытать или придумают что ни будь ещё, но страха в его глазах уже не осталось. Только усталость и холодная, тяжёлая ненависть ко мне.

Палатка стояла метрах в пятидесяти от ограждения, среди деревьев. Обычная армейская, с двумя раскладушками, складным столом и керосиновой лампой. Внутрь кроме меня и Руденко вошли переводчик, контрразведчик и наемники. Сразу стало тесно.

— Я хочу поговорить с ним наедине. Вы всё равно нас будете слышать, зато эта тварь не сможет играть на публику. Если понадобится, позову, — бросил я, разглядывая свою жертву как хищник.

Переводчик перевёл мои слова.

— Мы будем снаружи, — немного задумавшись контрразведчик УНИТА согласно кивнул. — И без глупостей, он нам ещё пригодиться.

Они вышли. Полотнище палатки опустилось, и мы с Руденко остались вдвоём. Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга.

— Ну что, герой? — процедил я уже совсем другим тоном и неожиданно схватил его за рубашку.

Руденко даже не попытался сопротивляться. Я с силой толкнул его к стойке палатки, от чего она пошла ходуном, но выдержала.

— Ты что там решил старый хрен, что можешь безнаказанно говорить мне что угодно и настраивать против меня весь лагерь? Думаешь, самый умный?

Он молчал. Я ударил его по лицу ладонью. Не сильно, но звонко.

— Отвечай!

— Пошёл ты… — процедил он.

Я снова тряхнул его так, чтобы брезент заходил ходуном.

— Всё таки решил в героя поиграть… Ладно. А я с тобой долго разговаривать не буду, уговаривать тоже. Ты мне мешаешь, а я привык проблемы решать кардинально и быстро. Сейчас выведу тебя за лагерь и лично пущу пулю в затылок. А потом приведу следующего. И так всех девятнадцать. Пока кто-нибудь не образумится! Хотя нет… Девки у вас там вроде симпатичные, а я давно никого не трахал. С них, пожалуй, и начну. Так что, будем сотрудничать?

Он зло посмотрел мне в глаза.

— Не дождёшься…

Я ударил кулаком под дых, тоже не сильно, но Руденко хватило, больно ему было по-настоящему. Пока он глотал воздух, пытаясь разогнуться, я наклонился к его голове и схватил за волосы. Мы почти касались головами.

— Молчи и слушай, — едва шевеля губами, быстро прошептал я. — Я не перебежчик. Я из ГРУ. Пришёл за вами. Сейчас подыграй мне. Времени нет.

На лице Руденко ничего не изменилось, только зрачки на мгновение дрогнули.

— Сволочь — громко выкрикнул он мне в лицо, но шёпотом ответил совсем другое — Если врёшь… нам всем конец.

— Знаю. Другого шанса не будет. — Так же шепотом ответил я, а потом дал ему звонкую затрещину — Ну что старик, ещё добавить, или хватит с тебя?

Несколько секунд он смотрел мне прямо в глаза. Я видел, как у него внутри идёт борьба. Ни одного доказательства у меня не было. Только несколько слов, сказанных человеком, которого пять минут назад он был готов считать предателем. Но и отказаться означало потерять, возможно, последнюю надежду. Он принял решение.

— Будь ты проклят! — закричал он так громко, что снаружи наверняка всё услышали.

Новая затрещина, я схватил его, поднял на ноги и как следует встряхнул, прошептав прямо в лицо:

— Как часто вас перевозят?

— Не бей… — прохрипел он, и прозвучало это очень искренне. И тут же едва слышно произнёс — Максимум неделя. Потом новый лагерь.

— Где остальные? — Новый удар — Что бы тебя не били, заслужить надо старик!

— Сволочь… — выкрикнул он, и сразу шёпотом — Мертвы. Болезни. Двоих расстреляли.

Три удара подряд, я старался бить аккуратно, но в таком деле нужна была максимальная достоверность. Надеюсь, Руденко выдержит.

— У меня ведь времени много падла, я могу бить тебя хоть весь день. — И снова шёпотом — Координаты этого лагеря знаешь?

Он закрыл лицо рукой, защищаясь.

— Не надо… — И быстро, почти без пауз, продиктовал координаты лагеря.

Я повторил их про себя дважды.

— Откуда знаешь?

— Мы геологи. Работаем с картами. Запомнил сразу.

— Терпи Константинович, ты всё сделал правильно, дальше уже я сам. Обматери меня сейчас и терпи.

— Что бы ты сдох паскуда! Гнида, сука, пи…

Я принялся избивать геолога. Сильно, ногами, стараясь не ломать кости и не попадать в жизненно важные места. Глухие удары сыпались один за другим, из разбитого носа хлестала кровь. Руденко лежал, тихо скулил и закрывал лицо руками. Он сделал отчаянную ставку на человека, которому ещё несколько минут назад желал смерти. Если это была ловушка, хуже его положение уже не становилось. А если я сказал правду, значит впервые за долгие месяцы у девятнадцати измученных людей появился шанс выбраться из этого ада.

Со стороны всё выглядело так, будто вышедший из себя предатель пытается убить не сломленного им человека. Как мантру я повторял про себя координаты, думая о том, кого сейчас пинал. Невероятного мужества человек. Просчитал всё за секунды, сделал то, что нужно и теперь терпит муки. Ему больно, очень больно, ведь я стараюсь от души. Всё должно выглядеть достоверно, а сам я остановиться не могу, меня должны от него оттащить…

— Хватит! Вы его убьете!

Меня схватили с двух сторон, и поволокли в сторону. Передо мной оказалось лицо переводчика, который осуждающе смотрел мне в глаза.

— Вам же говорили, что он ещё нужен!

— Ничего этому старому козлу не будет — Зло сплюнул я, наблюдая за тем, как Руденко подняли и выволакивают из палатки — Зря вы меня остановили. Ещё бы немного и я бы его сломал. Ладно, давайте следующего. Можно начать с баб.

— Я думаю вам нужно успокоится. Вы излишне эмоциональны. — Покачал головой переводчик — Перенесем беседу на завтра, и уж извините, но теперь на разговорах будут присутствовать наши бойцы и я лично.

— Хорошо… Кофе с коньяком можно мне организовать?

— Думаю и то и другое найдётся. — Кивнул переводчик — Отдыхайте.

Переводчик вышел, Руденко унесли, а я тяжело опустился на раскладушку. Я нашел геологов, я знаю координаты, но что теперь делать? Руденко говорил, что больше недели они на месте не стоят, их постоянно перемещают. До той пресс-конференции, что мне обещали организовать в Джамбе, ещё добраться надо. Минимум три дня обратный путь займет. Потом не известно, когда я буду давать интервью, и еще более неизвестно, когда оно выйдет. За это время пленных уже ни один раз переведут с места на место и тогда и мои старания, и мучения Руденко будут зря.