Европеец отдал приказ на английском языке и меня тут же завели в небольшое глинобитное строение с деревянной дверью без окон. Мебели там не было никакой, только голая, утрамбованная земля. Очевидно хижину использовали как складское помещение. На удивление тут было не жарко, толстые стены хорошо защищали от африканского зноя.

Внутри меня ещё раз обыскали, на этот раз тщательно. Проверили швы формы, подошвы ботинок, карманы, даже несколько раз провели ладонями по волосам, заставили раздеться и осмотрели. Затем забрали ремень, шнурки от ботинок, а руки сковали уже стальными, тяжёлыми наручниками, больше похожими на не большие кандалы. Со мной никто не разговаривал, очевидно информация о том, что я не владею ни португальским, ни английским языком была доведена до местных ещё до моего появления.

В хижине я просидел часа четыре, может больше. За это время меня не кормили и не давали даже попить. В хижине было прохладно, но, когда знаешь, что воды под рукой нет, пить хочется почему-то особенно сильно, и чтобы чем-то себя занять и отвлечься, я занялся расчётами, пытаясь вычислить расположение аэродрома. Пришлось как следуют поскрипеть мозгами, но место куда меня привезли я примерно узнал.

Не так уж далеко я от линии фронта оказался, на удалении не больше двадцати километров. Меня везли не по прямой, и сейчас я был где-то в районе реки Ломба, а точнее в лесном массиве на её левом берегу. Установить место нахождение точнее я смогу, хоть раз взглянув в ночное небо и определив, где север, а где юг. Попрошусь ночью в сортир, и уже тогда всё узнаю. По крайней мере я так думал, пока юаровцы не поломали все мои планы. Когда начало смеркаться меня вывели из строения и почти сразу подвели к самолёту.

Он оказался совсем небольшим. Одномоторный биплан на высоких стойках шасси, с широкими колёсами для грунтовых полос. Под длинным носом медленно вращался трёхлопастный винт, а за кабиной начинался короткий грузовой отсек с большой боковой дверью. На выцветшей зелёной краске почти не осталось опознавательных знаков. Только по очертаниям я узнал южноафриканский Atlas C.4 Kudu. Такие машины специально использовали для полётов между небольшими полевыми аэродромами.

Понятное дело, что никто ничего мне не объяснял. Один из сопровождавших лишь подтолкнул меня к открытой двери. Я поднялся по короткой металлической ступеньке и оказался внутри.

Грузовой отсек был тесным. По обоим бортам тянулись узкие откидные сиденья из брезента, между ними оставался проход шириной меньше метра. Никаких окон здесь не было. Только голый окрашенный металл, силовой набор фюзеляжа да ремни, закреплённые на полу для фиксации груза.

Меня посадили на одно из сидений у самой перегородки кабины. Соседние места заняли уже новые конвоиры, причем двое из четверых были белыми, хотя и в форме УНИТА, а не ЮАР. Очевидно и пилот, и сопровождающие меня бойцы были наемниками, которых в рядах УНИТА было более чем достаточно. С ними расплачивались щедро, платили наличной валютой или не обработанными алмазами и желающих повоевать на стороне Симбы было достаточно. Один из них пристегнул меня широким ремнём, захлопнул дверь и через несколько секунд двигатель ожил.

Кабину заполнил густой рокот большого поршневого мотора. Самолёт мелко задрожал. Винт быстро набрал обороты, шум стал таким, что разговаривать всё равно было бы невозможно. Я понял, что проиграл.

Из грузового отсека невозможно было увидеть ни землю, ни звездное небо, ни даже крыло самолета. Только закрытая дверь перед глазами. Все попытки определить маршрут закончились ещё до взлёта.

Самолёт коротко разбежался по грунтовой полосе, несколько раз подпрыгнул на кочках и легко оторвался от земли. Теперь оставалось только считать время. Я знал, что это почти бесполезно, но хватался за эту возможность как утопающий за соломинку. Крейсерскую скорость этого самолета я знал, но на неё влияло много факторов. Встречный ветер, влажность, высота… Да и самое главное, я не знал, в какую сторону мы летим. Мы могли лететь в Джамбу, на юге Анголы, на главную базу УНИТА; могли лететь в Намибию, на секретные базы ЮАР; а могли и на очередной аэродром подскока в буше. Но я всё равно с упорством маньяка считал.

Не помогло, через полчаса я окончательно сбился. Постоянный гул двигателя не позволял различить изменение режима работы, а лёгкую машину время от времени потряхивало в потоках горячего воздуха. Иногда она слегка кренилась, иногда начинала плавно снижаться или снова набирала высоту, но понять, где именно мы летим, было невозможно.

Полтора часа спустя мотор перешёл на малый газ, самолёт пошёл вниз. Несколько секунд спустя колёса коснулись земли. Грунтовая полоса оказалась неровной, машину сильно потряхивало, пока она не остановилась. Дверь открылась и внутрь сразу ворвался раскалённый воздух. Меня вывели наружу. Вокруг, был густой лес и ни каких капитальных строений. Никакого знакомого мне ориентира, к которому можно было привязаться. Такая же грунтовая ВПП, которую уже активно забрасывали ветками чернокожие солдаты, те же немногочисленные глинобитные хижины. Куда я попал, понять было решительно невозможно.

Со взлетной полосы меня своим ходом повели в буш, правда шли мы не долго. За стеной густого кустарника, окружающего замаскированную ВПП, оказался огромный лагерь, и я мгновенно определил где я. Тут и там из зарослей выглядывали стволы ЗУ и ДШК, установленных в качестве зениток. Такая мощная система ПВО была у УНИТА только в одном месте — в Джамбе. Я оказался на главной базе УНИТА, в самом сердце повстанческого района, в сотнях километрах от передовой.

Сердца моё рухнуло в пятки, я с трудом справился с паникой. Про Джамбу и где она находится знали все — и кубинцы, и ангольцы, и советские советники. Раскиданный на много километров по бушу лагерь был на столько хорошо укреплен, что был не по зубам ангольской армии и её союзникам. Её даже толком не бомбили, опасаясь потерять самолеты, да и что тут бомбить? Джамба — это не город. База была мастерски вписана в ландшафт африканского буша. С воздуха ее было практически невозможно обнаружить. Деревья не вырубались, а хижины строились строго между ними. Все тропы посыпались сухой травой и листьями, чтобы колеса машин не оставляли глубоких колей в песке. Она представляла собой огромную сеть изолированных лагерей, разбросанных по саванне на площади в десятки квадратных километров. Каждый сектор (штаб, госпиталь, жилая зона, тюрьма) находился на удалении нескольких километров друг от друга. В Джамбе и окружающих ее скрытых лагерях постоянно проживали тысячи бойцов ФАЛА, их семьи, административный персонал и иностранные специалисты.

Мне было ясно одно — сюда кубинский спецназ никто не отправит. Во –первых Джамба находится на пределе дальности полета вертолетов, во-вторых придется лететь через всю территорию, контролируемую повстанцами и о внезапности придется забыть, ну и в-третьих, вертолеты собьют ещё до посадки, просто напичкают снарядами и ракетами. Посылать сюда вертолетный десант чистое самоубийство. К тому же, лагерь на столько огромен, что указания о том, что пленные в просто в Джамбе недостаточно, для выполнения операции нужно знать где находятся пленные с точностью хотя бы в пару сотен метров.

Думая обо всем этом, я понуро брел по тропе под дулами автоматов к очередному месту своего заключения. Начались долгие дни моего плена…

Очень скоро я понял, что оказался не в обычной тюрьме, а в хорошо отлаженной системе. Поселили меня в отдельной кулубе — круглой африканской хижине, сплетённой из толстых ветвей и обмазанной глиной. Высокая коническая крыша была покрыта сухой соломой. Внутри стояли две простые армейские койки, небольшой деревянный стол и пластиковая канистра с водой.

Перед тем как привести сюда, меня осмотрел врач в небольшом модульном госпитале. После этого мне выдали чистую гражданскую одежду — лёгкие брюки, рубашку и сандалии. Форму, сапоги и всё остальное забрали. На этом забота заканчивалась.

Кулуба круглосуточно находилась под охраной. Снаружи постоянно дежурили три или четыре бойца УНИТА с автоматами. Самостоятельно выйти наружу было невозможно. В туалет, в душ, на прогулку или на допрос меня выводили только под конвоем. После захода солнца лагерь полностью погружался во тьму. Тогда к часовым добавлялись патрули с собаками.

О побеге можно было даже не мечтать. Я находился в самом центре Джамбы — крупнейшей базы УНИТА, за сотни километров от линии фронта. Даже если каким-то чудом удалось бы выйти за пределы лагеря, дальше начинались десятки километров буша, контролируемого повстанцами. Без карты, без воды, без оружия и без проводника такой побег закончился бы через несколько часов.

Не менее тщательно меня изолировали от любой информации. Разговаривать с местными жителями запрещалось. Других пленных я тоже не видел. Всё было устроено так, чтобы человек как можно быстрее потерял чувство времени и перестал понимать, что происходит вокруг.

Однако долго ждать никто не собирался. Уже на следующий день начались допросы. Несколько раз в сутки меня приводили в административные хижины, где работали офицеры контрразведки УНИТА. Их интересовало почти всё: состав советских военных советников, организация снабжения ФАПЛА, количество кубинских частей, расположение оборонительных рубежей под Куито-Куанавале, радиосвязь, вооружение, техника, позывные и всё, что могло иметь разведывательную ценность. Я четко придерживался легенды, и на все вопросы отвечал охотно. Изображая из себя предателя, я уверенно тыкал пальцам в карту и во всех подробностях рассказывал заученную перед заброской информацию. Частично правдивую, но уже известную УНИТА, частично придуманную.

Допрашивали жёстко, но без рукоприкладства. Было видно, что эти люди умеют вести подобные разговоры и их кто-то хорошо готовил. Общение шло через двух переводчиков. Один офицер УНИТА говорил по-португальски и на французском, второй, судя по всему наемник, говорил только на французском и с трудом на русском. В обратную сторону цепочка повторялась. Из-за этого даже простой разговор растягивался вдвое, а каждое слово приходилось тщательно взвешивать.

Сам Савимба, лидера УНИТА на допросах не появлялся. Что, впрочем, и не удивительно, хотя я почти наверняка знал, что с ним всё же встречусь. Меня инструктировали, что он никогда не встречается с советскими пленными сразу. Сначала человека полностью «обрабатывала» контрразведка, затем материалы изучали южноафриканские специалисты, и лишь спустя какое-то время, когда пленник уставал от бесконечной неопределённости, появлялся сам лидер УНИТА.

Он играл роль доброго и заботливого дядюшки, который тебя пожалеет, и избавит от мук. Пока его контрразведчики пугали расстрелом, многолетним пленом или передачей южноафриканцам, Савимби обычно изображал человека, готового выслушать и помочь. Это была часть хорошо продуманной игры, рассчитанной на психологию человека, измученного ожиданием. Поэтому пока, я был «не готов» к встрече, но меня усиленно к ней готовили.

Кстати, в отличии от прифронтового гарнизона, куда я вышел после моего побега, большинство рядовых бойцов в Джамбе смотрели на меня с плохо скрываемой неприязнью. Для них советские военные были людьми, приехавшими поддерживать правительство Луанды, а политруки УНИТА годами объясняли им, что русские — такие же чужаки, как когда-то португальцы.

Но никто не позволял себе лишнего. Очень быстро до меня дошло, что в Джамбе я был не просто пленным, а личным пленником Савимби. Охрана прекрасно понимала: любая самодеятельность, любое избиение или случайный выстрел без приказа сверху будут стоить виновному не только должности, но, скорее всего, и жизни. Именно поэтому ко мне относились холодно, настороженно, но предельно дисциплинированно. Ни дружелюбия, ни ненависти — только выполнение приказа.

Первые несколько дней я честно играл роль человека, готового сотрудничать. Рассказывал то, что и должен был рассказывать, уверенно отвечал на вопросы, не спорил, не пытался уходить от ответов. Контрразведчики постепенно расслаблялись. И именно на это я и рассчитывал.

Мне нужно было узнать, где находятся геологи, без этого вся операция теряла смысл. Перед выходом меня несколько раз инструктировали, как действовать, если всё пойдёт не по плану. Я уже почти не сомневался, что в Джамбе геологов нет.

За время допросов я видел штаб, госпиталь, склады, несколько учебных лагерей, проезжал мимо десятков кулуб и палаток. Несколько раз меня специально водили разными маршрутами. Наверное, рассчитывали произвести впечатление размерами базы или просто не хотели, чтобы я запоминал дорогу. Как бы там ни было, нигде не попадалось ничего похожего на место содержания иностранных граждан. Оставалось искать самому.

Каждый поход на допрос превратился для меня в разведывательный выход. Я перестал смотреть под ноги, теперь я внимательно смотрел по сторонам. Любая мелочь могла потом пригодиться. Одновременно я начал осторожно прощупывать охрану.

Напрямую спрашивать про пленных было нельзя, слишком очевидный интерес мгновенно вызвал бы подозрения, поэтому разговоры я всегда заводил издалека. Интересовался лагерем, спрашивал, сколько здесь живёт людей, долго ли они служат у Савимби, откуда сами родом. Иногда просил объяснить назначение того или иного здания. Делал вид, будто просто хочу скоротать дорогу.

Большинство конвоиров молчали, некоторые отделывались одним словом, но иногда удавалось разговорить молодых бойцов. Они охотно хвастались количеством оружия, рассказывали про недавно прибывшие грузовики из Намибии, про новые пушки, про то, как однажды над лагерем сбили ангольский самолёт. Я внимательно слушал, но ни разу не услышал ни слова о советских специалистах.

Через несколько дней, я решился спросить напрямую.Когда мы проходили мимо длинного ряда одинаковых кулуб, очень уж сильно похожих на ту, в которой держали меня, я специально замедлил шаг и, изображая обычное любопытство, спросил переводчика:

— Здесь есть пленные советские?

Тот усмехнулся и на моё удивление ответил.

— Нет. Советских нет.

Ответ прозвучал слишком быстро, без малейшего раздумья.

Следующие несколько дней ничего не изменили, я продолжал искать. Прислушивался к разговорам, запоминал названия населённых пунктов, фамилии командиров. Несколько раз слышал, как упоминали Куандо, Мавингу, Лумбалу, какие-то мелкие базы, номера подразделений, колонны снабжения, даже своё имя я несколько раз слышал. Но ни разу — геологов. Постепенно до меня начало доходить, что возможно, я ищу не там. Если пленников держат не в Джамбе, а на одной из многочисленных удалённых баз УНИТА, то никакие прогулки под конвоем и никакие разговоры с охраной мне уже не помогут.

Я сдался в плен противнику, рассчитывая получить ответы, а вместо этих вопросов становилось всё больше, а времени оставалось всё меньше. Рано или поздно контрразведка закончит свою работу. После этого меня наверняка покажут журналистам. Все будут ждать, что советский солдат расскажет свою историю на камеры. Но выйти к прессе без координат места, где держат заложников означало провалить всё, ради чего я добровольно пошёл в плен и согласился играть роль предателя. Я должен был придумать способ узнать, где их держат, до встречи с Савимби.