Звуки звонка разрезали тишину. Мобильник лежал на ладони и звонил, а я никак не мог заставить себя перевернуть его и понять, кто именно мне звонит. Мне очень хотелось, чтобы это была мама, но я боялся увидеть на экране неизвестный номер…

— Ответь, — взмахнул рукой Ширяй. — В чём проблема⁈

Я взглянул на экран… ноги стали ватными, сердце оборвалось и рухнуло вниз, и сам я тоже рухнул, провалился сквозь землю и полетел, будто это я подорвался на том самолёте… Номер был незнакомым…

— Алло, — онемевшими, как от анестезии, губами произнёс я.

— Серёжа! — раздалось на том конце провода, и тело моё в один миг потеряло вес стало невесомым, и падение прекратилось, но резко исчезли все силы, будто давление упало в ноль, или что там ещё бывает… Облегчение приходит по-разному…

— Мама, — только и смог промычать я.

Сам себе удивлялся. Свою родную мать я почти не помнил и привязался вот к этой, ставшей так быстро по-настоящему родной. Чудеса…

— Серёжа, у меня телефон сломался, а когда я тебе пыталась с городского звонить, не могла дозвониться. Ты недоступен и недоступен. Я уж не знала, что думать…

— Это я в полёте был, наверное, — выдохнул я. — У меня же три самолёта получилось. Ну хорошо, слава Богу, разобрались.

— У тебя всё нормально?

— Конечно, а у тебя?

— Просто с этими новостями… Ты слышал, ужас какой с Григорием Александровичем⁈ В голове не укладывается! Я тут всю ночь не спала, смотрела сообщения, да тебе с городского телефона звонила, кошмар, говорят птица в двигатель попала, ворон…

— Да, я слышал, — сказал я, стараясь не называть имя, чтобы не палить знакомство мамы с Назаровым. — Я слышал. Да, мам, слышал. Ну хорошо, у тебя уже поздно, давай я завтра, как проснусь, сразу наберу на городской. Надо новый телефон купить, а то так не дело.

— Купим, купим. Ты-то как?

— Не беспокойся, всё прекрасно, мы приехали, тут замечательное место, мы в Сочи, у дедушки Ангелины, чудесная дача, прекрасные гости, рядом море, вода прохладная, но воздух волшебный.

— Как в Сочи?

— Да, вот такой сюрприз оказался. Прилетели в Сочи буквально пару часов назад…

— Ну хорошо, Серёженька, — вздохнула она. — Ладно, я тогда пойду пару часиков вздремну, чтобы завтрак не проспать. Ты мне звони, как проснёшься. Будь умницей там.

— Обязательно, мам, сразу позвоню.

Я убрал телефон.

— Мама беспокоилась, не могла дозвониться, — кивнул я.

— Ну, это неудивительно, — кивнул Ширяй. — У нас тут работают разные технические устройства, чтобы дозвониться было не так просто. Никита Антонович, а как так-то? Почему звонок прошёл? Я думал, ты глушилку включил, чтобы никому не захотелось записать что-нибудь.

— Сейчас включу, — нахмурился Никитос и, кажется, впервые за вечер глянул на меня.

— А то мало ли что в голову нашему молодому другу взбредёт. Молодёжь, сам понимаешь, не разберёшь, что у них в мозгах.

Ширяй посмотрел на меня. Он забронзовел, ещё как забронзовел. Такие люди уже не пытаются произвести впечатление. Им это давно безразлично. Они держат в руках ниточки, идущие к другим людям, дёргают их и полагают, что это и есть их предназначение — повелевать и властвовать. А окружающие своим поведением эту глубокую мысль только подтверждают.

— Ну что, мальчик, ответишь нам, чего ты хочешь?

— Довольно пространный вопрос, — пожал я плечами, окончательно придя в себя. — А на пространные вопросы обычно дают ничего не значащие ответы. Например, хочу всё знать.

— Это хорошо, — скривился в усмешке дедушка Ангелины. — Знание сила, учение — свет. Чтобы всё знать, нужно хорошо учиться, сынок, а у тебя с этим делом, кажется, не очень. К тому же большие знания большие печали, как говорили мудрецы.

— А я хочу жениться на Ангелине, чтобы компенсировать печали, — сказал я и посмотрел ему прямо в глаза.

— Ух ты, — заколыхался он в беззвучном смехе. — А на кой ты ей нужен? Ты ж второгодник, тупой и жадный. Тебя проще угондошить и не мучиться. Верно я говорю?

Он посмотрел на Нащокина и на Щеглова.

— Если такие люди, как Назаров, гибнут, такие глыбы, которых и с места не свернёшь, динамит их не берёт и пуля стороной облетает, если уж такие гибнут, то что говорить о простых школярах. Они могут пачками дохнуть, и никто не обратит внимания.

Ширяй перестал смеяться, перестал колыхаться, сделался серьёзным. Лицо стало злым, и взгляд напомнил, кто этот милый дедушка на самом деле.

— Да уж, — вздохнул я. — Кто бы мог ожидать. Большой человек был, что-то делал, организовывал, влиял, а потом бац, птица в мотор залетела, и всё, нет человека.

— Птица, — хмыкнул Ширяй.

— Наверняка многие будут ликовать, узнав о его гибели, — кивнул я. — А многие заплачут.

— Заплачут? — усмехнулся Ширяй. — Ты думаешь, кто-то о нём пожалеет?

— Я не сомневаюсь, — качнул я головой, — что у него была сделана куча тайников на случай внезапной смерти, и сейчас эти тайники, эти бомбочки начнут бахать там, тут и сям, и некоторым людям, может быть, даже сильным людям, станет не по себе.

Лицо у Ширяя сделалось мертвенным, будто он собирался лишить кого-то жизни. Повисла пауза, он долго и пристально меня рассматривал, а потом оскалился, показал белоснежные и, наверное, очень дорогие зубы. Раньше у него таких не было, тридцать лет назад зубы у него были гнилыми и кривыми, как у демона.

— Угощайся, — махнул он в сторону столика с напитками. — Элитные напитки, коньяки, виски, ром, где ещё такого попьёшь, как не у дедушки.

— Благодарю… Глеб Витальевич, — кивнул я

— Надо же, имя моё знает. Шустрый фраерок. Пей.

— Я не пьющий, спасибо.

— Смотри-ка, набирает очки, — ухмыльнулся Ширяй. — Кто не пьёт в кругу друзей, тот крысит. Не знал? Ладно, сынок, хватит целку изображать, говори, где документы.

Снова стало тихо. Едва слышно постукивали металлические шарики на ниточках, они раскачивались и тыкались друг о дружку рядом с настольной лампой.

— Что молчишь, где бумаги, тебя спрашиваю? Продал Назарову?

Я молчал и ждал, чего ещё они скажут. Признаюсь, смерть Назарова внесла в первоначальные планы некоторые коррективы и теперь приходилось перестраиваться на ходу.

— А почему не Никите? — махнул Ширяй в сторону Никитоса, — Не очень-то логичное поведение, если ты желаешь жениться на Ангелине.

— Ну, — пожал я плечами, — Где Ангелина и где Никита Антонович? При чём здесь он? И с другой стороны, я не думал, что ему будет интересно получить эти материалы. Его имя там лишь вскользь упоминается, так что даже не знаю, что и сказать.

— Серьёзно? — вступил в разговор Никитос.

Лицо у него было недобрым, угрюмым, смотрел он на меня исподлобья, как на насекомое, досаждающее и не дающее покоя.

— Ты хочешь сказать, что просил у Круглого материалы на меня и назывался племянником Бешметова, но при этом полагал, что мне эти материалы не интересны и меня не касаются? Наверно, ты не зря второгодник. Откуда тебе известно имя Бешметова? Теперь вот эти смс-ки тупые шлёшь.

Я качнул головой, типа, вас не проведёшь, и улыбнулся.

— Да, — без смущения кивнул я. — По поводу этого Круглого, копщика с кладбища. Ну да, было такое дело, — Отнекиваться не буду. А что касается смс-ок, то тут я не в курсе, о чём речь. Вы уж не серчайте.

— Про Бешметова откуда узнал? — холодно и зловеще процедил Ширяй.

— Ну, как откуда? Можно сказать, проявил оперативную смекалку. Поспрашивал у людей, повыяснял у того, у сего. Один сказал то, другой другое. Поговорил с ветеранами, с урками, опять же. Картинка и сложилась.

Вся троица молча уставилась на меня, явно не ожидав такого поведения с моей сторон.

— Ну вот, это собственно, всё, — пожал я плечами.

— Что значит всё? — вспылил Никитос.

— Всё, значит всё, Никита Антонович. В этом и весь секрет. И больше ничего.

Я кивнул на Нащокина.

— Просто я хочу сказать, Евгению Максимовичу про второгодника, про двойки и про Ангелину. Мне кажется, что в этом деле я показал себя очень даже достойно. Ну если хорошо подумать.

— Чего-чего⁈ — воскликнул Ширяй нахмурившись и подпустив к голосу базарных ноток.

— Я говорю, Глеб Витальевич, если хорошо подумать, то я провернул крутую операцию. Нашёл документы, которые вы бы без меня никогда не нашли. Не дал себя поиметь ни вам, ни Назарову. Того, кто меня прессовал, больше нет. Я его поймал, но устранили его вы сами. Бумаги у меня. Ну? И чем плоха эта операция? И чем плохи аналитические и оперативные способности для будущего Нащокинского зятя? Вот, собственно, что я хочу сказать.

Снова повисла тишина. Густая, плотная. Троица злодеев оторопело смотрела друг на друга, а я просто ждал, когда эффект от сказанного развеется.

— А ты борзый фраерок, — наконец, протянул Ширяй, буравя меня взглядом. — Вы посмотрите, пацаны. Шнурок. Но не просто шнурок, а с узелочком. Да только как тебе верить, если ты шантажист?

— Чего? — воскликнул я. — Не припоминаю, чтобы кого-то шантажировал. Наоборот. Вы спрашиваете, я отвечаю. Спросили бы раньше, я бы, может, и раньше ответил. Если бы вы не посылали ко мне всяких Раждайкиных да вьетнамцев. С какого перепугу я буду им что-то рассказывать, передавать или ещё что-то? Чтобы это всё улетучилось? Нет.

— Вьетнамца к тебе Назаров посылал, — поднял палец Ширяй.

— Да ну конечно, — ухмыльнулся я. — Ладно, понял. Вьетнамца сейчас, конечно, не спросишь. И Назарова тоже. Но прикольно выходит. И Назар, и вы наняли одного и того же человека, чтобы меня прессовать. Он, сука, — простите за бедность речи, по-другому трудно, — мою мать долбанул по башке. Ладно, чего вспоминать. Ему за это самому башку пробили.

— Пробили. Но хотели повесить на кого другого, да? — прищурился Ширяй.

— Хотели, да не повесили. Но не потому что сами так решили, а потому что я не дался и дёрнул за ниточки.

— За какие ещё ниточки?

— Ну, как какие? Это же Назаров дело закрыл. Его медиаканалы шум давали, люди из администрации давили. Не сами же вы решили меня оставить в покое.

— Ну и где теперь твой Назаров?

— Где-то между небом и землёй, — кивнул я.

— Вот именно. Только вопрос такой. Почему он дёргал за свои ниточки? Потому что ты ему отдал документы?

— Потому что хотел, чтобы я отдал. Но отдал только одну папку. Их там всего двенадцать было. Одиннадцать осталось.

— А может, их там было сто двенадцать, откуда мне знать?

— Там есть опись всех документов. Отдельная бумага. В ней всё написано. Графологическую экспертизу есть кому провести.

Они переглянулись и снова замолчали.

— На самом деле, — нарушил я тишину, — та безделица, которую я передал Назарову и которую он опубликовал через дебила Петрушку, яйца выеденного не стоит.

Я глянул на Никиту. Он проглотил, ничего не ответил и смотрел на меня пристально, как удав.

— Так где эти документы сейчас? — спросил Ширяй.

— Документы у меня. Говорю же, я отдал лишь одну папку. Только чтобы показать всем, что документы реальны, что они существуют и что лежат в надёжном месте. Достаточно надёжном, чтобы высокопрофессиональные ищейки уважаемого Никиты Антоновича, а также Харитошки не смогли их найти ни у меня дома, ни где-то ещё. Так что, мне кажется, я продемонстрировал полную профессиональную пригодность.

— Какую пригодность? — взорвался Ширяй и бронзовый загар на его лице стал превращаться в медный. — Ты что лепишь⁈ Ты хочешь сказать, что всю эту мутату замутил ради внучки моей?

— Ну а вы что, хотите, чтобы вот этот хлыщ, актёришка, гомосек латентный, обеспечивал её будущее? Ну, я тогда не знаю. Если вам кажется, это хорошей партией…

— Какая партия! — вступил Нащокин. — Он ничто! Он скоморох!

— Скоморох-то скоморох, но она вокруг него вьётся, — пожал я плечами. — А потом уа-уа, дитя любви, и у скомороха родится кто? Мориарти или скоморошка? Этого я не знаю. Это вопрос к генетикам…

Ширяя чуть на куски не разорвало.

— Я, конечно, второгодка, — решил дожать я, — но считаю, что принимать законы, жать на кнопку, надувать щёки перед телекамерами или руководить министерствами и ведомствами я лично вполне смогу. Это дело сноровки. А вот сможет ли министр или рядовой депутат, я не говорю, конечно, о многоуважаемом Евгении Максимовиче, но сможет ли он сделать то, что сделал я? И кто окажет большую пользу семье? Кто поборется за семью? Кто деньги будет зарабатывать? Саша Жуков? Или дон Дельфино? А, может, всё-таки Серёжа Краснов?

Экспромт был рискованным, конечно, но они очень сильно хотели получить эти бумаги и вообще никак не ожидали такого поворота, так что теперь сидели и щёлкали зубами. Охренели малость.

— Думайте сами. Нет, я понимаю, у Никиты Антоновича тоже сын является претендентом, но тут уж решать вам. Считайте, я прошу руки вашей внучки и дочери.

— Решать будет Ангелина. — нервно воскликнул Нащокин.

Я хмыкнул.

— Как скажете, Евгений Максимович.

— Смотри, какой зубастый, — покачал головой Ширяй. — Прям пиранья какая-то, а? Не ожидал я, что разговор повернётся так. Ну, что скажешь? Нащокин, что ты щеки дуешь сидишь? О твоей дочке речь.

— Ну, знаете ли, я совершенно не понимаю, почему сейчас и тем более в таком ключе ставится этот вопрос.

— Ой, всё, закрой рот, пожалуйста. Это не заседание в комитете.

— Что?

— Ладно, иди развлекайся, щенок, — покачал головой Ширяй, игнорируя зятя. — Вот же щенок, твою мать. Перекусал всех, борзых и легавых. Особенно легавых. Да, Никитос?

Никита сжал челюсть и ничего не ответил.

— Иди, говорю, иди, — кивнул мне Ширяй. — Подумаю, что с тобой делать. В понедельник отдашь всё, что у тебя есть, всё, что нарыл.

— Раждайкину, — добавил Щеглов.

— Да не вопрос, — ответил я. — Больше шуму, материалы не ахти.

* * *

Вышел я из кабинета Ширяя на своих двоих, не на щите и не без щита. Назарова было жаль по-человечески, и Прошку было жаль. Но, положа руку на сердце, бился он с Никитосом не за правду, а за то, чтобы продвинуть свои интересы и ущемить интересы Никитоса. Битва шла за кусок пожирнее, а не за что-то ещё. Осознавать это было грустно, потому что выходило так, что за тридцать лет многое изменилось, а принципы нет. Принципы урвать побольше, а остальные пусть сдохнут, никуда не делись.

У бассейна гремела музыка, лилось шампанское, гости смеялись, ели и пили, какие-то красотки плавали в подогретой и освещённой воде, а самцы в хорошей форме поглядывали на них с берега, прикидывая, кому достанется эта юная и прелестная плоть сегодня, а кому завтра.

Ангелина танцевала с артистом Жуковым. Он уже хорошенько ужалился и глупо ржал, прижимал её к себе, тискал за задницу. Никого это не волновало. Пускай девочка развлечётся. Девочке девятнадцать лет, и всё совсем не так, как пел когда-то Лоза, за исключением того, что вот это жизнь, живи не тужи. Жаль только, что не каждый вечер такая жизнь.

Я подошёл к диджею, который стоял за пультом чуть в стороне, в наушниках, окружённый прожекторами с цветными лучами. Вокруг него стелился дым. Это шли полевые испытания дыммашины к завтрашнему торжеству.

— Можешь Лозу поставить?

— Чего?

— Девочка сегодня в баре.

— Сейчас посмотрю.

Он поискал.

— Не, брат, это не наш репертуар.

— Именинница попросила.

— Точно?

— Сто процентов.

Я щёлкнул ногтем об зуб и провёл большим пальцем по горлу. Музыкальный деятель впал в замешательство. Сказал, что поставит и я вернулся в гущу праздника.

Ангелина танцевала, а Лиля пыталась уйти от назойливого внимания хлыща лет тридцати пяти, дорого и вызывающе одетого, с какой-то оригинальной стрижкой и мутными пропитыми глазами.

— Лилия, я хочу танцевать! — кричал он и хватал её за руки.

— Антон, я устала, дай мне посидеть. Иди потанцуй с кем-то ещё. Вон девочки скучают. Подойди к ним.

— Лилия, я хочу танцевать только с тобой!

— Всё, Антон, я же объясняю. Я устала. Видишь, я на каблуках. Мне нужно отдохнуть

— Ну хорошо. Я сейчас пойду, пропущу стаканчик, а потом вернусь за тобой.

Он оставил её за столиком и пошёл к бару. Лиля махнула ладонью, как веером.

— Фу-у-у… Заколебал…

— Что за Антон?

— Да он из модного бизнеса. У него своя марка, достаточно крутая. И сеть магазинов по всей России.

— Ну надо же, у каких людей ты пользуешься успехом, — усмехнулся я.

— Ага…

Она саркастически усмехнулась.

— Ты куда пропал?

— Ходил знакомиться с родителями невесты.

— Какой невесты? Твоей? Кажется, твоя невеста уезжает с артистом Якиным в Гагры. Или куда там в Геленджик?

— О, какая эрудиция, — усмехнулся я.

— Да. Отец любит старые фильмы.

— Я тоже люблю.

— Ну круто. Может, пойдём потанцуем?

— Пойдём. Сейчас будет песня, которую я заказал для тебя.

Раздалось шипение из конца восьмидесятых, и полилась нехитрая мелодия в бедной аранжировке. Она казалась древней, но суть от этого не менялась. Девочка сегодня в баре. Девочке пятнадцать лет.

— А тебе сколько, семнадцать? — подмигнул я. — Рядом худосочный парень. Это про него.

Я кивнул в сторону того кента, что к ней клеился. Лиля расхохоталась.

— Пошли уже танцевать — сказала она и кивнула.

Мы вышли из-за стола. Лоза звенящим юношеским голосом пел про жизнь. Песня неожиданно понравилась почти всем. Через пару минут многие уже кричали во всё горло. Вот это жизнь! Живи, не тужи. Жалко, что не каждый вечер такая жизнь!

Потом были еще коктейли и десерты. Лиля принесла целую тарелку пирожных.

— А где Анже́лика? — спросила она.

— Не знаю.

Я видел, как к Ангелине подошёл молодой человек, похожий на секретаря референта, что-то шепнул ей на ухо, и она ушла в сторону виллы.

— Наверное, пудрит носик.

— Да нам-то что… — подмигнула Лиля и, сбросив туфельку, коснулась моей ноги своей ногой под столом.

Пальцы скользнули под под брючину пробежались по лодыжке и, застряв в брючине, забуксовали.

Она расхохоталась.

— Ты знаешь, я читала исследование британских учёных, женщина неосознанно ищет для брака мужчину, которого боится. Типа древняя дикость. Если его боится она, значит боятся и другие соплеменники, ну ты понял. Он наводит страх, значит, защитит.

— Того придурка, что лип к тебе, бояться явно не стоит.

— Я и не боюсь, — нахмурилась она. — К тому же в этой индустрии одни гомосеки.

Она хихикнула.

— Я тебе покажу пару приёмчиков, как отбиваться от таких козлов, — кивнул я.

— Правда?

Подошла Ангелина.

— Ну как вы здесь? — скользнула она по мне не слишком тёплым взглядом и повернулась к Лиле. — Не скучаешь, Лилюш?

— Разве у тебя бывало скучно?

— Ладно, пойдём, кое с кем тебя познакомлю.

— Ой, я устала, Анжел…

— Пойдём, потом спасибо скажешь.

Лиля встала:

— Не уходи никуда, — бросила она мне.

Ангелина снова взглянула на меня. Во взгляде мелькнуло что-то непонятное, будто даже нотка страха. Странно…

Интернета не было. Я достал телефон — ноль. Пошёл в фойе и спросил у девушки пароль к вай-фай. Подключился, сел на диван и пролистал новости. Сообщений было много, но все об одном. После совещания в Республике Алтай Назаров поехал в аэропорт со всеми членами делегации. Сел в самолёт, взлетел и взял курс на Верхотомск, а по пути, судя по всему, произошло столкновение с птицами и возгорание двигателя, приведшее к крушению. Обломки к этому моменту нашли, в живых не осталось никого.

— Царство Небесное, Григорий Александрович, — тихо сказал я.

Просмотрев новости, я вышел в сад и решил немного пройтись, оглядеться. Двинул мимо служебных построек и вышел к морю. Здесь было свежо. Ночные волны накатывали медленно и тихо, лениво лизали гальку и отступали обратно.

Я прошёл по берегу. Галька под ногами постукивала, камушки бились, шуршали и проваливались под ногами. Было видно огни города. Вдалеке. Я лёг на лежак и минут пятнадцать просто смотрел в темноту и ни о чём не думал. Но когда начал проваливаться в сон, заставил себя подняться и вернуться к вилле.

У бассейна оставались только энтузиасты, включая артиста и Ангелину, но большинство гостей разбрелось. Лили видно не было. Я прошёл, не останавливаясь. Пора было идти спать. Утро, как известно, вечера мудренее.

Я поднялся на второй этаж и пошёл по толстому ковру. В коридоре свет был притушен. Вдруг послышался громкий шёпот.

— Нет, Антон. Я сказала, нет!

Это была Лиля. Я подошёл к небольшому холлу с окнами, обращёнными в сторону бассейна и моря. Там было чуть светлее из-за уличных огней. Тот самый тип, что клеился к ней у бассейна, сейчас мял и лапал её. Он, похоже, мало что соображал, кроме того, что все в этом мире ему должны.

— Девочек, — с серьёзной рожей поучал он, — учат не тому. Какая разница, какой диплом и сколько языков? Для неё важен один навык, тоже «языковой» — лизать. Главное для девушки — как она трахается, а не таблица умножения. Вот чему их надо учить. Ну что, Лиля, ты умелая? Или провести с тобой пару практических занятий на тему заглатывания?

— Отпусти, — воскликнула Лиля и попыталась вырваться.

Ситуация ей явно не нравилась. Но парняга смотрел с высоты своего положения, зная, что любая красавица мечтает попасть в его компанию и потому готова на многое. Только Лиля, похоже, не собиралась уподобляться таким соискательницам. Я подошёл, и Лиля посмотрела с мольбой.

— Эй, папаша, — кивнул я.

Он глянул мутно, как на червя, и снова уткнулся мокрыми губами в шею Лили.

— Эй, папаша, — повторил я и лёгким шлепком по макушке вывел его из колеи.

Он поднял голову, уставился по-бульдожьи.

— Ты перепутал, — сказал я. — Девушка не твоя.

Я щёлкнул пальцами у него перед носом:

— Разожми клешни. И оставь мою девушку в покое.

Он разжал объятия не потому, что послушался, а от злости. Оттолкнул Лилю на стоящий рядом мягкий диван и развернулся ко мне:

— Колхозник, ты…

Договорить он не успел. Разговаривать здесь было не о чем. Я не в полную силу саданул ему запястьем сбоку, под челюсть и под ухо. Коротко. Бац. И темнота. Он дёрнул головой, а мозг его ушёл в перезагрузку на несколько минут.

— Что ж такое, Лиля, — покачал я головой. — За тобой глаз да глаз, нельзя и на минуту оставить.

— Фу-у-у… — выдохнула она. — Да, не оставляй, пожалуйста, ни на минуту.

— Ну уж нет, на это я пойтить не могу без Мыхал Мыхалыча, — усмехнулся я. — Ты взрослая девочка. Смотри, перед кем хвостиком крутишь.

— Да я не крутила… Перестань.

— Ладно, — кивнул. — Уже перестал. Пойдём, провожу до комнаты.

Мы прошли по коридору.

— Не хочешь взглянуть на сад? — предложила она. — Вечером вид чудесный,

— Вечером, к сожалению, я занят, — покачал я головой.

— Чем? — удивилась она.

— Мне нужно внимательно посмотреть на стену.

— На какую стену?

— Для моей ежедневной медитации нет лучшего вида из окна, чем тот, который предложили мне хозяева этого гостеприимного дома.

Она хмыкнула.

— Всё с тобой ясно.

Она молча зашла к себе и захлопнула дверь. Ну а я вернулся к себе. Замки здесь закрывались электронными ключами как в гостинице. Я приложил карточку и вошёл внутрь.

В Верхотомске в это время уже наступало утро, так что я хотел спать. Я разделся и забрался под одеяло. Постель была очень приятной, от белья шёл тонкий, нежный аромат. Матрас оказался упругим, одеяло лёгким и тёплым. Я повернулся на бок спиной к двери и закрыл глаза. И сразу начал проваливаться в сон.

Но заснуть не успел, потому что услышал звук открывающегося замка. «Вжик» тихонько прожужжал он, раздался щелчок, и дверь открылась. Послышались осторожные женские шаги.

— Серёжа, — раздался голос Ангелины, довольно резкий и пьяный.

— Да, Ангел, — спокойно ответил я, не поворачиваясь.

— Жениться, значит, желаешь? — спросила она.

— Точно. Не хочу учиться, а хочу жениться.

— Ну-ка подвинься, — бросила она, села на кровать, откинула одеяло и забралась ко мне. Прижалась всем телом. Она была одета как на ужине — в куртке и брюках. Только вот туфли где-то потеряла.

— Женилка-то у тебя выросла? — с презрением прошептала она.

— Кажется, вопрос провокационный, — усмехнулся я.

Она ничего не ответила, и я почувствовал, как её рука, скользнув под одеялом по моем, легла мне на живот и начала медленно шарить поблизости. И тут, как по мановению волшебной палочки, загремели шаги, раздался грохот и в комнату ворвалось несколько человек.

— Неблагодарный урод! Скажи спасибо, что тебя в живых оставили! Хватайте его и — к деду!

Это был Нащокин. Я не сопротивлялся. Одеяло было сорвано, и меня схватили сильные мужские руки. Вырвали из постели и поволокли по коридору, прям-таки в одних трусах.

А за окнами всё ещё веселились самые выносливые.

Вот это жизнь, неслось оттуда. Живи не тужи. Жалко, что не каждый вечер…