Максим Белый. Гладиатор: между гневом и надеждой
Сколько раз за последние годы я говорил себе, что хуже быть уже не может. И каждый раз жизнь, словно насмехаясь, доказывала: может!
Вот и теперь. Только-только я обнаружил и убедился, что бывший муж Синички — бытовой тиран и насильник, как сам оказался в роли такого же тирана.
Стою, схватив любимую женщину в охапку, зафиксировав ей руки, чтобы не получить затрещину, и тут нас обнаруживает Антон. Сын. С воплем бросается на меня, колотит кулачками по ногам, верещит, как заяц, попавший в силки.
Милана стоит, замерев, прожигает меня полным негодования взором.
— Пусти! — цедит сквозь зубы.
Руки опускаются сами. Я осторожно, стараясь не уронить висящего на ноге ребенка, отступаю на пару шагов.
Антон отцепляется от меня, подбегает к Милане, жмется к ней в поисках защиты. Она опускает ладонь ему на плечо в извечном жесте матери, которая пытается укрыть и утешить свое дитя. На ее лице борются два чувства — гнев на меня и нежность к сыну.
Наверное, мне стоило бы уйти. Или хотя бы выйти, пока Милана соберет вещи. Но я не могу. Не согласен оставить все, как есть! Не позволю, чтобы четырехлетний малыш, которого я намерен однажды официально усыновить, считал меня моральным уродом.
— Антон. — Я присаживаюсь на корточки, пытаюсь заглянуть ребенку в глаза. — Послушай, я не собирался делать твоей маме больно. Я не бью женщин! Никогда!
— Я все видел! — выдвигается на полшага вперед этот отчаянный пацан. Смотрит на меня волчонком. — Ты держал маму за руки!
— Держал, — киваю я. — Но осторожно. И даже не пытался ударить…
— Неправда!.. Мама, скажи, пусть он уходит! — Антон оглядывается через плечо и вверх: на Милану.
Я тоже смотрю на нее. Ловлю ее взгляд. Вижу в ее глазах смятение. Похоже, она и сама не знает, что выбрать, как поступить. Оправдать меня в глазах сына или поддержать его обвинения.
Если она хочет вбить между мной и нашим ребенком клин — сейчас самое время. Идеальный момент! Стоит ей кивнуть, указать мне на дверь, сказать, что я и в самом деле собрался ее ударить, — и все будет кончено. Антон никогда мне не поверит. Никогда не простит. Я стану для него врагом навсегда.
Милана колеблется. А я чувствую себя гладиатором на арене. Жду приговора. Поднятый палец — жизнь. Опущенный — смерть.
Одна маленькая ложь, и, наверное, она почувствует себя отомщенной. Сможет наслаждаться моей болью месяц за месяцем. Год за годом.
Неужели она сделает это?
Неужели ее сердце настолько ожесточилось?
Я жду. Не дыша, не моргая. Не смея пошевелиться под перекрестьем двух взглядов: голубого и карего. Гневных. Горящих. Ненавидящих.
Пауза тянется невыносимо долго.
Потом Милана опускает голову, делает глубокий вдох и медленно сползает по стене, тоже присаживаясь на корточки.
— Дядя Максим не бил меня, Антош. И не собирался. — Она притягивает ребенка к груди, гладит его хрупкие плечики и худую спину.
— Значит, дядя Максим — хороший? — Голос Антона звучит глухо: он уткнулся Милане в плечо и говорит прямо в него.
Милана продолжает успокаивающе гладить сына по голове и спине. Поднимает на меня предупреждающий взгляд: «Только не думай, что я сложила оружие! Мы еще повоюем!»
— Хороший, — ее голосу недостает уверенности, но такие нюансы Антон пока уловить не способен.
— Такой, как дед Степан? — уточняет он.
Что еще за дед Степан? Кем он приходится Антону и Милане?
Отметаю эти вопросы как несущественные. Позволяю себе осторожно вдохнуть. Но вставать на ноги пока не решаюсь. Сердце все еще тяжело бухает в груди, мышцы напряжены, разум ожидает подвоха. Слишком часто я получал удары в спину из-за того, что торопился довериться, расслабиться. Большой бизнес — жестокая школа жизни. Больше я таких ошибок не допускаю.
— Нет, не такой. — Милана говорит слишком ровно. Такими голосами говорят работники бюро ритуальных услуг. — Дядя Максим — важный и строгий, его надо уважать, но бояться не надо. Он никогда не ударит женщину или ребенка.
«И на том спасибо», — посылаю Синичке кривую улыбку. Неловко встаю.
— Проходи в квартиру, Максим. — Милана тоже выпрямляется.
Антон по-прежнему жмется к ней, на меня поглядывает настороженно, но уже без злобы и отчаянного страха.
— Антон, какие игрушки помочь тебе собрать? — пытаюсь восстановить почти разрушенное доверие.
— Покажи дяде Максиму свои машинки, Тош, — подсказывает ребенку Милана. — А я погрею обед. Ты же хотел кушать?
Это еще один спасательный круг, который бросает мне Синичка. И я сразу же хватаюсь за него.
— Мне тоже нравятся машинки! — сообщаю Антону. — Давай посмотрим вместе, какие у тебя есть?
Пацан неохотно топает за мной в гостиную. Оглядывается, убеждается, что Милана идет следом.
Она приносит нам пустую коробку: