Глава 39. Захар

Значит, так.

Я воевал в трёх странах, названия которых в новостях не произносят.

Я брал объекты, где на каждого моего бойца приходилось по трое тех, кто очень хотел нас убить.

Я двое суток лежал в снегу практически не шевелясь.

И ничего, выжил.

Но я не был готов к семилетнему пацану на пассажирском сиденье, который смотрит в окно и молчит.

Молчит — это полбеды.

Он молчит ОЦЕНИВАЮЩЕ.

Сидит, пристёгнутый, прямой как штык, рюкзак на коленях, и косится на меня каждые тридцать секунд.

Я даже посчитал мысленно.

Тридцать секунд — взгляд. Тридцать секунд — взгляд. Как радар.

— Ты быстро едешь, — выдал он наконец.

— Шестьдесят. Это разрешённая скорость. Вон знак, видишь? Разбираешься в знаках?

— Мама ездит сорок.

— Значит, мама — молодец.

Молчание.

Ещё один цикл радара.

— А почему ты руль одной рукой держишь?

— Привычка.

— Так нельзя. Надо двумя. Деда говорил.

Я положил вторую руку на руль.

Молча.

Потому что спорить с этим прокурором о правилах дорожного движения мне совершенно не улыбалось.

— Голодный? — спросил я.

— Нам нельзя есть до дома. Сначала руки помыть.

— Я помню. Ну ты голодный?

— Нет.

— А пить хочешь?

Пауза.

Тут он явно засомневался — пить видимо хотелось, а брать воду у меня — нет.

— В бардачке есть бутылка, — сказал я. — Не газировка. Просто вода.

Он подумал.

Достал бутылку.

Открутил крышку, отпил ровно глоток, закрутил обратно и положил на место. Аккуратно. По-хозяйски.

— Спасибо, — буркнул.

Прогресс.

Я уже собирался свернуть к дому — котлеты, синяя тарелка с самолётом, всё как Алиса наказала — когда мы проехали мимо поворота на старую трассу за городом. И там, в свете прожекторов, по укатанному снегу гоняли парни на мотоциклах. Ревели моторы, летели белые фонтаны, кто-то закладывал виражи.

Пацан прилип к стеклу так, что чуть нос не расплющил.

— Это что? — выдохнул он, мгновенно забыв про свою войну.

— Это мотокросс.

Он смотрел, не отрываясь, даже пропустил цикл радара. И теперь на его лице не было недоверия. Просто восторженный пацан, который увидел рычащие железки на снегу.

И я понял, что котлеты подождут.

Вздохнул, прекрасно понимая, что это возможно худшая моя идея.

Но может и лучшая.

— Хочешь посмотреть поближе?

Даня резко обернулся. В серых глазах — моих — боролись восторг и долг солдата держать оборону.

— Мама сказала домой.

— Мама сказала поужинать. Поужинаем позже. — Я уже сворачивал. — Двадцать минут. Посмотрим и поедем.

— …Ладно, — сказал он таким тоном, будто делал мне огромное одолжение. А сам уже отстёгивал ремень, чтобы лучше видно было.

Я знал на этой базе мужиков — пара ребят из бывших служили со мной.

Заехали, поздоровались.

Мой пацан вылез из машины и встал столбиком, заворожённо глядя, как по укатанной снежной петле проносятся мотоциклы. Внедорожные, на шипованной резине, забрызганные снегом по самый бак.

Рёв, треск, снежная пыль из-под заднего колеса.

— Корсаков! — окликнул меня Колян, заглушив движок и стащив шлем. От него валил пар. — Какими судьбами? А это кто с тобой?

— Сын, — сказал я.

Блять. Пиздец.

Мне кажется, я первый раз произнёс это вслух.

Перед чужими людьми.

“Сын”.

Так буднично, будто всю жизнь так говорил.

В груди что-то сжалось. Хорошо так сжалось.

— Сы-ы-ын? — Колян присвистнул, разглядывая пацана. — Так это ж копия твоя! Один в один! Здорово, боец. Мотоциклы любишь?

Даня смотрел на байк снизу вверх, приоткрыв рот. Шапка съехала набок, глаза горят.

— А он по снегу как не падает? — выпалил он, забыв даже поздороваться.

— Ну а как по земле не падает? Тут так же. Резина шипованная, — Колян похлопал по колесу. — Видишь, шипы? Они в каше этой снежной цепляются. Поедешь кататься?

И вот тут мой гордый, упрямый, всё на свете знающий Даня — вдруг сник.

Опустил глаза.

Шаркнул ботинком по снегу.

— Я не умею, — выдавил он тихо. — Я даже на велике не умею.

Меня будто под дых ударили.

На велике не умеет.

Конечно, а кто бы его научил?

Дед на “Майбахе”? Алиска?

Внутри всё сжалось от сожаления. Я научить должен был… а меня не было. Восемь лет меня не было. Всё то, что отец показывает сыну — как кататься на велике, как молоток держать, как ошибок не бояться, как падать и вставать — всё прошло мимо. Потому что отца не было рядом.

Я смотрел на его опущенную макушку, на эту съехавшую шапку, и внутри закипало что-то жгучее.

— Колян, — сказал я. — Дашь ключи? Я сам.

Колян хмыкнул, всё поняв без слов.

— Вон та трасса свободна.

Я присел на корточки перед пацаном.

— Данил. Смотри на меня.

Он поднял глаза. Настороженные.

— Все когда-то не умели. Я тоже. — Я кивнул на байк. — Поедешь со мной? Сначала на мотоцикле будешь учиться, а уж на велике.

Я подмигнул ему.

Он долго молчал. Смотрел на меня, на мотоцикл, снова на меня. Я видел, как в нём дерётся страх с желанием — и желание, кажется, побеждало.

— А мама разрешила бы? — спросил он тихо.

И вот тут я секунду колебался.

Потому что нет. Мама бы наверное не разрешила. Мама вообще не знает, что мы не дома едим котлеты, а стоим на мотобазе в девятом часу вечера.

Но пацан смотрел на меня снизу вверх — серьёзно, в упор, проверяя. И я понял: если совру сейчас — он почует. Он всё чует.

— Не знаю, — честно сказал я. — Может, и нет. Но я буду держать тебя крепко. Слово офицера. С тобой ничего не случится.

— А ты офицер?

— Ага.

Он обдумал это.

— Ладно, — сказал он наконец.

— Садись, — кивнул я.

Колян откуда-то из закрамов притащил детский шлем. Он был великоват Даньку, но я ничего опасного делать не собирался. Просто медленно проедем. Посадил пацана перед собой, руки ему поставил так, чтобы ему было удобно держаться. Он был мелкий, лёгкий, я чувствовал, как он напряжён весь — как струна.

— Держись. Вот сюда. Я сзади.

— А если упадём?

— Падать неприятно. Давай не будем. Мы потихоньку.

Я тронул газ. Совсем чуть-чуть. Байк мягко покатил по укатанной петле — медленно, на первой, я держал скорость пешую почти.

Пацан вцепился в мот.

А потом…

— Быстре-е-е-е-е можно? — донеслось из-под огромного шлема.

— Можно чуть-чуть.

Я добавил газу. Самую малость. Снег полетел веселее.

И пацан — мой молчаливый и упрямый Данька — вдруг засмеялся.

В голос. Звонко.

Я в жизни не слышал ничего лучше.

Мы прошли круг. Второй. Третий — я не считал. Я просто вёз своего сына по снежной петле, чувствовал его смех, и впервые за чёрт знает сколько лет внутри было не пусто.

Когда мы наконец остановились, он стащил шлем — щёки красные, волосы взмокли, глаза сияют как два прожектора.

— Это было… — он задохнулся, подбирая слово. — Это было КРУТО! Захар, это было круто! А ещё можно? Завтра можно?!

Не “папа” конечно. Пока просто “Захар”. Но таким голосом, что я бы за этот голос полжизни отдал.

— Можно, — сказал я хрипло. — Научу тебя даже водить. Когда немножко подрастёшь.

— А когда подрасту?

— Скоро.

И вот тут, на радостях, я и совершил главную ошибку вечера.

Я посмотрел на часы.

Полвосьмого.

А Алиса заканчивает в восемь. И ждёт нас.

— Так, боец, — сказал я, стряхивая снег с его куртки. — У нас проблема.

— Какая?

— Мы опаздываем к маме.

Даня посмотрел на меня. Потом на свои мокрые штаны. Потом снова на меня.

— Влетит? — спросил он деловито.

— Влетит, — честно сказал я.

— Обоим?

— Обоим.

Он подумал.

— Ну хорошо, — сказал мой сын и улыбнулся мне. — Зато круто было.

И я понял, что вот за то, что ему было круто, я готов выслушать от Алисы что угодно.

Хоть что.

Да?

Мы гнали в город, и всю дорогу пацан трещал без умолку.

Про шипы. Про то, как снег летел. Про то, что он, оказывается, ни капельки не боялся, ну вот совсем. Про то, что Колян обещал в следующий раз показать, как мотор устроен. И это тот же радар, который пронзал меня взглядом по дороге туда! Теперь он захлёбывался словами, и я ловил каждое.

Я ехал и улыбался как идиот.

Что меня, в общем-то, и подвело. Потому что улыбался я ровно до того момента, пока мы не подкатили к “Атланту”.

Восемь ноль три.

Я заглушил мотор у входа. Окна спорткомплекса горели тёплым жёлтым. И до меня вдруг дошло — по-настоящему, в полный рост — в каком мы виде.

Пацан мокрый насквозь. Штаны в снежной каше, куртка облеплена, шапка где-то на затылке, волосы взмокли и торчат. Перевозбуждённый, на адреналине, в начале девятого вечера! И голодный — котлеты-то так и ждут нас в холодильнике.

А его мать восемь лет тряслась над ним так, что чужому человеку из садика боялась доверить.

— Так, — сказал я негромко. — Боец. Сидим тихо. Говорить буду я.

— Понял, — серьёзно кивнул Даня. — А можно я скажу, что мне понравилось?

— Можно. Только не сразу.

Дверь “Атланта” открылась.

Пу пу пу.

Алиса вышла — в куртке нараспашку, с сумкой через плечо, разгорячённая, красивая.

Я увидел, как она нас замечает. Как улыбается — широко, тепло, идёт к машине, явно радуясь, что мы её ждём.

А потом её взгляд упал на заднее сиденье.

На мокрого, красного, всклокоченного Даню, который радостно прилип к стеклу и махал ей обеими руками.

И улыбка медленно сползла с её лица.

Я смотрел, как она останавливается на полпути. Как меняется её взгляд — от тепла к недоумению, от недоумения к чему-то, от чего у меня по спине пробежал нехороший холодок.

— Захар, — сказал Даня тихо, не переставая махать маме. — Кажется, влетит не обоим.

— А кому?

— Тебе.