Глава 6

Глава 6

В кардиологии утром пахло тем же, чем и ночью, только сильнее: хлоркой, кофе из автомата, чужими переживаниями и тем особенным больничным воздухом, который как будто проходит через фильтр человеческой беспомощности. На удивление, утро не делало это место ни светлее, ни добрее. Просто добавляло подробностей.

Пожилая дама в халате медленно шла по коридору, волоча за собой тапки с обреченностью античного хора. Молодой парень у окна говорил по телефону так тихо, словно боялся, что лишний децибел может ухудшить кардиограмму кого-то из родных. Медсестры двигались быстро и слаженно, как люди, давно понявшие: чужие трагедии не повод опаздывать на обход.

Мама уже ждала нас у палаты.

Она посмотрела на меня, потом на Андрея, потом снова на меня.

Взгляд был красноречивый. Очень.

В этом взгляде было все: «не сейчас», «не при мне», «я потом спрошу» и «если вы двое опять что-нибудь устроите, у меня будет второй пациент в семье, и это будете вы».

— Как он? — спросила я.

— Лучше, — ответила мама. — Уже спорит с медсестрой насчет каши.

Я закрыла глаза на секунду и благодарно выдохнула.

Папа, спорящий насчет каши, это почти символ стабильности мира. Где-то есть смерть, налоги и политические кризисы, но пока мой отец способен скандалить из-за больничного завтрака, все еще можно надеяться на лучшее.

— Врач будет через десять минут, — сказала мама. — Сказал, зайдет в ординаторскую.

— Хорошо.

Мы вошли к папе.

Сегодня он выглядел лучше. Бледный, да. Уставший, да. Но уже не такой серый, не такой пугающе хрупкий. На тумбочке стояли стакан с водой, очки, газета и пакет с мамиными домашними сухарями, потому что даже инфаркт не смог отменить ее убежденность, что человека можно вылечить правильной выпечкой.

— О, явились, — сказал папа, увидев нас. — Вся делегация. Можно начинать совет директоров.

— Ты вообще умеешь просто полежать? — спросила я, подходя ближе.

— А я что делаю? Я лежу с исключительным талантом.

— И говоришь при этом без остановки.

— Так сердце-то, слава богу, не язык.

Мама всплеснула руками.

— Сергей!

— Что «Сергей»? Я пациент. Мне положены слабости.

— Тебе положен покой.

— Покой мне только снится, и то в плохую погоду.

Я не выдержала и улыбнулась.

Папа поймал это и сразу смягчился. Он всегда чувствовал, когда надо перестать клоуничать и просто быть рядом. За этим его ехидством жила очень точная, очень мужская нежность — не в словах, а в выборе момента.

— Иди сюда, — сказал он мне.

Я подошла.

Он взял меня за руку. Посмотрел внимательно.

— Спала плохо?

— На редкость проницательно.

— Глаза красные.

— Это мода такая.

— Дрянная мода.

— Согласна.

Его пальцы чуть сжались.

— Не бойся.

И вот тут мне стало почти невозможно держать лицо.

Потому что именно так всегда бывает с родителями: они лежат под капельницей, а успокаивают тебя. Слабеют они, а беспомощно снова становишься ты. И никакой взрослости на это не хватает.

— Я не боюсь, — соврала я.

— Врешь, — спокойно сказал папа.

— Врешь не менее убедительно, чем она, — вставил Андрей от окна.

Я резко повернула голову.

— Простите, а кто вас сегодня назначил комментатором моего внутреннего состояния?

— Жизнь, — сказал папа. — У нее дурной вкус, но богатая фантазия.

Да что ж такое.

Они что, заранее где-то репетировали этот дуэт? Или мужчины в стрессовых ситуациях автоматически переходят на один и тот же канал вещания: «сейчас мы будем невозмутимо действовать тебе на нервы, но с заботой»?

— Вы оба невозможны, — сообщила я.

— Зато тебе не скучно, — с удовлетворением ответил папа.

Мама за спиной устало вздохнула так, что в одном этом звуке поместился двадцатипятилетний брак, инфаркт и желание выдать нам всем успокоительное по рецепту.

Врач оказался молодым, сухощавым мужчиной с цепким взглядом и манерой говорить так, будто каждое слово должно ложиться в голову без лишнего драматизма. У таких людей либо прекрасная статистика, либо они тайно играют в шахматы с человеческой паникой и почти всегда выигрывают.

Мы вышли с ним в ординаторскую.

Он объяснял спокойно: инфаркт был, да, серьезный, но помощь оказали быстро, динамика хорошая, дальше — реабилитация, лекарства, контроль, никакого героизма, минимум нервов и работа под строгим надзором семьи.

На словах «никакого героизма» я даже не выдержала:

— Вы это моему отцу лично скажите. Он считает, что отдых — это городская легенда для слабохарактерных.

Врач улыбнулся краем рта.

— Я уже понял.

Мама задавала вопросы по делу. Я — по тревоге. Андрей молчал, но слушал внимательно, с тем сосредоточенным выражением лица, которое когда-то означало: он уже все запомнил, проанализировал и выстроил план. Мне от этого выражения хотелось одновременно выдохнуть и немедленно начать сопротивляться.

Проклятая привычка доверять человеку, которому больше не должна.

Когда врач ушел, мама сказала:

— Я сегодня останусь с Сергеем до обеда, потом поеду домой за вещами. Ника, ты можешь посидеть здесь?

— Конечно.

— Андрей поможет с лекарствами, — добавила мама.

Я прищурилась.

— Простите, а у нас уже распределение ролей произошло без моего участия?

— Не начинай, — устало сказала мама.

И это «не начинай» сегодня явно решило стать моим персональным девизом.

Андрей оттолкнулся от стены.

— Я съезжу в аптеку и привезу список.

— Я сама могу.

— Можешь. Но я быстрее.

— У меня тоже есть ноги, деньги и базовые навыки покупки медикаментов.

— А у меня есть машина и меньше желание спорить о логистике.

— Неправда. У тебя огромное желание спорить. Просто ты делаешь это с лицом человека, который якобы выше суеты.

Мама подняла руку.

— Всё. Стоп. Хватит.

Мы одновременно замолчали.

И посмотрели друг на друга.

И, честное слово, если бы кто-то в этот момент предложил мне крупную сумму за признание, что мы с Андреем иногда были похожи до жути, я бы, наверное, согласилась. Мы спорили разными способами, но с одинаковым упорством. Просто он был как холодный клинок, а я — как горящий фейерверк в закрытом помещении.

— Я съезжу, — сказал Андрей уже тише. — И вернусь.

Я закатила глаза, но промолчала.

Потому что в отличие от вчерашнего вечера сейчас у меня не было ни сил, ни морального права превращать все в выяснение отношений. Папа лежал в палате. Мама держалась на характере и кофе. А я… я могла хотя бы не устраивать спектакль у ординаторской.

— Хорошо, — сказала я.

Андрей кивнул и ушел.

Мама посмотрела ему вслед.

Потом на меня.

Потом снова ему вслед.

О нет.

Нет-нет.

Я слишком хорошо знала этот материнский взгляд. Он означал, что в ее голове прямо сейчас выстраивается целая схема человеческих отношений, в которой слишком много точек уже соединены, и сейчас она захочет обсудить.

— Мам, — предупредила я.

— Что «мам»?

— Даже не начинай.

— Я ничего не говорю.

— Вот и не надо.

— Но думаю.

— Особенно это.

Она фыркнула.

— Ты вся в отца. Тот тоже сразу начинает огрызаться, если понимает, что разговор ему не понравится.

— Неправда.

— Правда. И не смотри так, будто я тебе чужой человек. Я тебя, между прочим, рожала.

Я невольно улыбнулась.

— Сочувствую.

— Я себе иногда тоже.

Мы вернулись в палату.

Папа дремал. Мы с мамой сели у окна. За стеклом медленно кружил снег. Больничный двор выглядел так, словно кто-то решил посыпать депрессию сахарной пудрой. Не помогло, конечно, но хотя бы стало живописнее.

— Он приехал сразу, — тихо сказала мама, не глядя на меня.

Ну вот. Началось.

— Мам.

— Я просто говорю.

— Не надо.

— Почему?

— Потому что я не хочу сейчас ничего чувствовать по этому поводу.

— А ты уже чувствуешь.

Я закрыла глаза.

Мама всегда умела попасть не в бровь, а в самую сердцевину, и делала это с той мягкой неотвратимостью, от которой невозможно было защититься даже сарказмом.

— Он не обязан был, — сказала она.

— Знаю.

— Но приехал.

— И что?

— Ничего.

— Мама.

— Ника, я не толкаю тебя никуда. Я не слепая. Я видела, как тебе было больно. Но и не признать, что человек не отвернулся сейчас, я тоже не могу.

Я смотрела на снег.

На белые хлопья, которые падали так упорно, будто хотели засыпать все следы, даже те, что внутри.

— Иногда поздняя помощь только хуже, — сказала я.

Мама долго молчала.

— Иногда да, — наконец ответила она. — А иногда это единственное, что человек умеет сделать, когда уже все испортил.

Мне нечего было на это сказать.

Потому что в этой фразе было слишком много правды. И слишком много не только про Андрея.