Глава 9

Воскресенье. Единственный день, когда можно никуда не спешить.

Я стояла у гладильной доски и воевала с Артемовой рубашкой. Рубашка сопротивлялась — стрелки на рукавах не хотели заглаживаться, воротник топорщился, а под мышками ткань протерлась почти до дыр. Я возила утюгом туда-сюда, добавляла пар, шипела сквозь зубы и мечтала о временах, когда мужские рубашки гладили не матери-одиночки с тридцаткой в кармане, а какие-нибудь специально обученные люди.

Телефон зазвонил на середине левого рукава.

Я выпрямилась, морщась от боли в спине, и потянулась к трубке. Номер незнакомый, городской.

— Алло?

— Госпожа Ветрова? Вас беспокоят из отдела по делам несовершеннолетних. Ваш сын, Артем Ветров, задержан полицией. Драка в торговом центре на Юго-Западной. Просьба подъехать.

Утюг выпал из рук. Хорошо, что не на ногу — на гладильную доску, сбив рубашку на пол. Я не стала ее поднимать. Даже не посмотрела. В коридоре схватила куртку, натянула кроссовки, не завязав шнурки, и вылетела за дверь. Кредитка ушла в минус, когда я вызывала машину через приложение. Плевать. Разберусь потом.

В участке пахло хлоркой, дешевым кофе и чем-то кислым, что бывает только в местах, где люди проводят много времени. Я ворвалась в дежурную часть, задыхаясь и озираясь по сторонам. Артем сидел на деревянной лавке у стены — разбитая губа, синяк под глазом, костяшки пальцев сбиты в кровь. Рядом с ним сидели еще двое подростков. Один прижимал к носу окровавленный платок, второй смотрел в пол. Их родители — мать с отцом — стояли тут же и что-то громко доказывали полицейскому.

— Заявление будем писать! — кричала мать, размахивая руками. — Он нашему Леше нос сломал! Вы видели, сколько крови? Мы этого так не оставим!

Я подошла к Артему. Он не поднял головы.

— Что случилось? — спросила я, стараясь дышать ровно. Получалось плохо.

Артем молчал.

— Ваш сын ударил несовершеннолетнего, — объяснил полицейский, уставший мужчина с красными глазами и несвежей формой. — Разбил нос. Родители пострадавшего пишут заявление. Свидетели есть. Драка зафиксирована.

— Артем, — я присела перед ним на корточки и заглянула в лицо. — Почему ты это сделал?

Он отвел взгляд. Молчал. Упрямо, зло, как умел только он.

— Он сказал, что у меня мать шлюха, — выдавил наконец Артем. Голос был глухим и сорванным. — Что она за деньги с мужиками спит. Что ее видели в торговом центре с каким-то богатым хмырем, который нам кроссовки купил. Я ударил.

Я побледнела. Воздух вышел из легких, как из проколотого шарика. Случайная встреча в торговом центре, которая для кого-то превратилась в сплетню. Грязную, унизительную сплетню, долетевшую до ушей моего сына.

Полицейский вздохнул и потер переносицу.

— Свидетели подтверждают, что парень действительно оскорбил вашу семью. Но драка есть драка. Пострадавший несовершеннолетний, родители требуют компенсации. Если заявление уйдет в дело, вашего сына поставят на учет.

Я обняла Артема за плечи. Он был напряжен, как натянутая струна. Я чувствовала, как дрожат его мышцы под моей ладонью. Мой мальчик. Мой упрямый, колючий, невозможный мальчик. Он защищал меня. Он ударил человека за слово «шлюха». А я стояла и не знала, что теперь делать. Денег на компенсацию не было. Связей, чтобы замять дело, — тем более.

Дверь открылась, и в участок вошел Александр.

Я заметила его не сразу. Сначала почувствовала, как воздух в помещении дрогнул, стал плотнее и теплее. Он вошел в дежурную часть, как входят в зал заседаний совета директоров, — спокойно, уверенно, с ощущением собственного права здесь находиться. Пространство вокруг него сжалось. Просто статус. Человек, который привык, что двери открываются до того, как он к ним прикоснется.

Он не смотрел на меня. Он сразу подошел к полицейскому и отвел его в сторону. Между ними состоялся короткий тихий разговор, из которого я не разобрала ни слова. Полицейский кивал, хмурился, потом снова кивал. Через десять минут он вернулся к родителям пострадавшего и что-то им сказал. Те заспорили, но уже тише, без прежнего напора. Еще через пять минут заявление отозвали. Свидетели подписали бумаги. Артема отпустили.

Я стояла в углу, обнимая сына, и смотрела, как Александр решает мои проблемы. Молча. Без единого вопроса. Без единого требования. Просто пришел и все уладил.

Когда формальности закончились, он подошел к нам. Артем поднял глаза — исподлобья, настороженно.

— Спасибо, — сказал он. Коротко. Сухо. Но искренне.

Александр кивнул. Его лицо было спокойным, но я видела, как дрогнул уголок его губ.

— Ты правильно сделал, что заступился, — сказал он Артему. — Но в следующий раз бей в корпус. Лицо — это улики.

Артем моргнул. Потом хмыкнул — почти улыбнулся.

— Как вы узнали? — первое, что спросила я. Ведь я ему точно не звонила.

— Это я, — тихо прошептал сын, — Я позвонил.

— Я вас отвезу, — сказал Александр, переводя взгляд на меня. — На улице дождь. Такси ждать долго. И молодец, что позвонил.

Я хотела отказаться. Честно хотела. Но вспомнила, что денег у меня все равно нет, а до дома добираться час на автобусе с пересадкой. Артем промокнет, а завтра ему в школу. Я кивнула.

Мы вышли на крыльцо участка. Дождь лупил по асфальту косыми струями, ветер швырял в лицо пригоршни ледяной воды. У тротуара стоял черный внедорожник — огромный, блестящий, с затемненными стеклами. Александр открыл заднюю дверцу, пропуская Артема, и тот забрался внутрь, ворча что-то про сиденья с подогревом. Потом Александр повернулся ко мне.

— Давайте руку.

Я посмотрела на его протянутую ладонь. Широкая, сухая, с длинными пальцами. Я помедлила секунду, потом вложила свою ладонь в его. И обожглась. Не в переносном смысле — в прямом. Его кожа была горячей, как будто он только что держал руки над огнем. Жар прокатился от моих пальцев к запястью, потом выше, к локтю, к плечу, разлился по всей руке и ухнул куда-то в грудь. Я чуть не отдернула ладонь, но он уже сжал ее — крепко, уверенно, без колебаний — и помог мне забраться на высокую подножку.

Это длилось всего пару секунд. Я села в кожаное кресло, пахнущее дорогим салоном и кедром. Он отпустил мою руку, и жар сразу ушел, сменившись холодом, — таким резким, что я поежилась. Александр захлопнул дверцу, обошел машину и сел за руль.

Всю дорогу я смотрела в окно. Артем задремал на заднем сиденье, привалившись головой к подголовнику. Александр молчал. Я тоже молчала. Но внутри меня все гудело, как после удара током. Я смотрела на свои пальцы, которых он коснулся, и не могла понять, что со мной происходит. Кожа на ладони до сих пор помнила его тепло. Не обычное человеческое тепло. Что-то другое. Что-то, чему я не могла подобрать названия.

Он припарковался у моего подъезда. Дождь все еще шел, заливая стекла потоками воды. Я разбудила Артема, открыла дверцу и обернулась.

— Я вам должна, — сказала я, глядя Александру в глаза.

Он покачал головой.

— Ничего вы мне не должны. Парень защищал мать. Это правильно.

Он сказал это просто. Без пафоса. Как будто действительно так думал. Я кивнула и вышла под дождь, придерживая капюшон. Артем нырнул в подъезд первым. Я задержалась на секунду, глядя, как черный внедорожник разворачивается и уезжает в темноту, разбрызгивая лужи.

Дома я обработала Артему ссадины, накормила ужином и уложила спать. Саша, который ждал нас, ничего не спросил — только посмотрел на синяк брата и молча ушел в свою комнату. Я сидела на кухне и смотрела в одну точку. В голове крутились обрывки сегодняшнего дня. Полицейский участок. Разбитая губа Артема. Александр, входящий в дверь, как хозяин мира. Его слова: «Парень защищал мать. Это правильно». И его ладонь — горячая, сухая, сжавшая мои пальцы так, будто он делал это тысячу раз до этого. Будто моя рука была единственной, которую он хотел держать.

Я открыла блокнот и записала: «Объект А. Сегодня: решил проблему с полицией. Отвез домой. Помог забраться в машину, взял за руку. Кожа горячая, температура явно выше нормы. При прикосновении — жар, разливающийся от пальцев к груди. Вопрос: это реакция на него лично или какая-то патология? Проверить пульс».

Я захлопнула блокнот и убрала его в ящик. Потом легла спать и еще час смотрела в потолок, слушая, как дождь стучит по карнизу. И где-то на краю сознания, уже проваливаясь в сон, я вдруг поняла, что его запах — горячий металл и кедр — до сих пор держался в моих волосах. И мне это нравилось. И это пугало меня больше всего.