Дело №8. Дело о данном слове

Эпизод 4. «Дело о данном слове»

Четверг в агентстве «Последний шанс» начался очень рано с общего совета, на который никто никого нарочно не созывал, но все без опозданий и оправданий оказались на месте без пяти минут семь.

На столе в рабочем кабинете Анастасии лежали рядом три бумаги: копия листа из журнала выдачи Родословной Палаты, записка «прилетаю завтра к обеду» и, для полноты картины, брачный контракт с приписками от прошлого года. Три документа, и один на всех почерк.

– Сомнений нет? – спросила Анастасия, хотя ответ знала не хуже других.

– Никаких, – Кодекс положил рядом лупу и заключение, составленное им за ночь лично. – Двадцать девять совпадающих признаков. Лист из книги рода Горынских изъят сорок три года назад лицом, состоящим в родстве с родом. Вашей матерью, Горан Драгомирович. Официально. Под расписку.

Горан стоял у окна. Он стоял там уже полчаса с той минуты, как перечитал заключение, и все в кабинете старательно давали ему эти полчаса, потому что даже Забава понимала, что есть новости, которые надо сначала выстоять у окна, отдышаться, а потом уже и обсуждать.

– Сорок три года назад, – произнёс Горан не оборачиваясь. – За четыре года до моего рождения. Вы понимаете, что это значит? Она изъяла объяснение этой триполярки до того, как я родился. До того, как ей было что скрывать. – Он повернулся, и глаза его были тёмными, без единой искры, все трое молчали в них одинаково тяжело. – Значит, она знала заранее. Знала, что родится сын. Знала, что он будет… таким. И готовилась, зачищала тщательно. Настя, моя мать не прятала мою тайну, она прятала свою. Я в этой истории что-то вроде косвенной улики, и не выкинешь и к делу не пришьёшь.

– Или наследство, – тихо сказала Анастасия. – Гор, не забегай вперёд. У нас есть только факт изъятия и дата. Всё остальное лишь наши домыслы, и мы можем с лёгкостью придумать то, чего никогда и не было, и быть не могло. Но, напомню, что всего через пять-шесть часов все наши подозрения можно будет проверить у первоисточника. Она сама летит сюда.

В восемь утра прибыл домовой Запечкин с обновлённой брошюрой и лично проинспектировал место для ступы.

В девять Ныч засадил в духовку седьмую, финальную партию расстегаев и впал в состояние, которое у полководцев называется «ночь перед битвой», а у поваров не называется никак, потому что поварам в такие минуты не до слов, лишь бы не сгорело.

В десять Забава в седьмой раз перевесила картину с Калиновым мостом.

В одиннадцать все сели ждать, и ни расстегаи, и ни крепкий сладкий чай не лезли в горло. Ожидание превратилось в стену, и казалось, что на него можно взять, да и облокотиться.

В одиннадцать сорок за окном потемнело. Не как перед грозой, стало ещё темнее, будто на солнце наступили большой мохнатой лапой. По стёклам пробежала дрожь, флюгер на соседней крыше сделал три полных оборота и застыл, указывая строго на агентство «Последний шанс», а с неба, с невозможным для её габаритов изяществом, снизилась и встала точно на размеченное Запечкиным место – ступа.

Была она огромная, тёмного морёного дуба, окованная медью, с помелом, закреплённым по-походному, и с латунной табличкой на боку: «Транспортное средство. Осторожно: ЗЛАЯ СТУПА».

Дверь агентства отворилась сама, и даже колокольчик над дверью замер поджавшись, не смея звенеть.

На пороге стояла свекровь.

* * *

Анастасия видела свекровь второй раз в жизни и потом честно признавалась себе, что запомнила её на том злополучном ужине четыре года назад совсем другой. Воображение, подкормленное приписками к контракту и семейными тайнами, рисовало в памяти нечто громоздкое, грозовое, страшное и до ужаса противное. Но реальность оказалась хуже. Свекровь была красивая.

Высокая, стройная, в дорожном платье цвета «очень сухое красное вино», с рыжей косой, уложенной короной. Глаза у неё были тёмно-карие, глубокие, как у Горана. Только у мужа в глубине жили ещё двое, а у его матери глубина была одна, своя собственная, и дна у неё не просматривалось вовсе.

– Воилада Драгомировна Горынская, – представилась она с порога. – Мать. Свекровь. И, с сегодняшнего дня, кажется, клиентка. Ну? Долго будем стоять, или в этом доме гостей всё-таки к столу приглашают?

Дальнейшее заняло минут двадцать и запомнилось всем по-разному.

Забаве запомнилось, как Воилада Драгомировна, проходя мимо, взглянула на неё мельком, но так, что ведьмочка мгновенно вспомнила все свои двойки по зельеварению и бытовой магии, и обронила так невзначай: «Ведьма-недоучка, стало быть. Недоучка – это дело поправимое, была бы ведьма настоящая. Ты настоящая, я с порога чую. Круг твой городской – дурёхи бестолковые». И Забава, приготовившаяся было обижаться, осталась стоять с обидой в руках, не зная, куда её теперь девать.

Кодексу запомнилось, как Воилада Драгомировна остановилась у его стеллажа, провела пальцем по корешкам, безошибочно вытянула самый ценный том, рукописный, семнадцатого века, и сказала: «Береги, птенец. Таких во всех мирах четыре. Один я лично из пожара выносила, вперёд хозяина». Что это было комплимент его работе секретаря, угроза или своеобразное приглашение к дружбе, Кодекс так и не понял, а уточнять, вопреки своей дотошности, опасался.

Ныч вообще вышел к матушке вперёд первым, оттеснив изнутри и Горана, и Змея, и ему запомнилось, как матушка посмотрела на блюдо с расстегаями, которое он держал перед собой как каравай с солью для дорогих гостей. Посмотрела, взяла один, надкусила. И глядя поверх голов в какую-то свою даль произнесла:

– Не пересушил в этот раз. – Она откусила ещё кусочек, распробовала. – Тесто отцовское. Он так же ставил. Кто выучил?

– Никто, – хрипло сказал Ныч. – Само… вспомнилось.

– Само, – повторила Воилада Драгомировна, – Ну да. Само.

А Горану с Анастасией запомнилось, как Горынские мать и сын встали друг напротив друга посреди приёмной, как Воилада Драгомировна подняла руку и поправила сыну воротник. Воротник, который не нуждался в поправке, жестом, в котором столько невысказанного уместилось лучше, чем в любых словах. И Горан этот жест выдержал, не отстранился, но и не подался навстречу, стоял прямой, как посох, и спустя минуту по-деловому сказал:

– Здравствуй, матушка. Нам надо поговорить о странице из родовой книги.

– Надо, – не изменившись в лице согласилась она. – Но сначала о деле. Потому как у дела – сроки, а у страницы – десять веков и сорок лет выдержки, три дня она ещё полежит. Юристы то в этом доме есть? Или все юристы в этом доме приходятся мне роднёй и потому откажутся?

– Юристы в этом доме, – Анастасия открыла дверь рабочего кабинета и жестом пригласила свекровь пройти, – сначала выслушивают, а потом решают. Прошу в кабинет, Воилада Драгомировна.

Свекровь смерила её долгим взглядом сверху вниз и сразу обратно. И казалось смотрит не на невестку, и даже не на человека вовсе, а на крепость. Где у неё ворота? Где стены? Брать ли приступом али измором? Или сразу колодцы потравить?

– В кабинет, – согласилась Воилада Драгомировна. И по интонации сказанного было решительно непонятно, найдена ли брешь в стене или крепостью мать Горана осталась довольна. – А этим, – она кивнула на окно, за которым уже собиралась поглазеть на ступу первая стайка уличных мальчишек, – скажите, чтоб пальцами не тыкали. Степанида этого не любит. Она вообще мало что любит, но пальцы – особенно.

Как выяснилось через четверть часа, предупреждение опоздало. Со двора донёсся деревянный скрип, детский визг и глубокий, гулкий, как из бочки, голос, изрёкший:

– Ткни ещё раз, милок. Ну ткни. Я три века живу, я погоню видала, я на шабаш летала, меня Соловей-разбойник свистом сбить пробовал. Думаешь, я тебя, конопатого, испугаюсь? Это ты меня бойся. Со мной даже хозяйка на «вы».

Тихий домовой с вопросом о наследстве, записанный в агентство на два часа дня, заглянул во двор, оценил обстановку и записался на следующую неделю.

* * *

В кабинете свекровь выложила на стол свиток с водяными знаками в виде рыбьей чешуи.

– Читай вслух, Анастасия. Я её наизусть выучила, хочу послушать, как она звучит чужим голосом. Может, твоим она глупее получится.

– «Торговый дом “Сомов и наследники”, – начала Анастасия, – в лице Карпа Сазановича Сомова, купца третьей гильдии, требует признать недействительной сделку, заключённую сорок три осени тому назад между Жерехом Жереховичем Сомовым, дедом истца, и Воиладой Драгомировной Горынской, как сделку кабальную, совершённую с злоупотреблением положением и без соразмерного возмещения. Предмет сделки: обет молчания бессрочный, принятый на себя Жерехом Жереховичем. Требование: расторжение сделки с освобождением памяти рода Сомовых от обета…» – Анастасия подняла глаза. – Воилада Драгомировна, прежде чем я дочитаю. Вы купили у водяного молчание?

– Купила, – спокойно ответила свекровь.

– Бессрочное.

– Другого не держали.

– Сорок три осени назад. – Анастасия положила свиток на стол. – В тот же год, когда вы изъяли страницу из родовой книги.

За дверью, в приёмной, что-то уронила Забава, и судя по громкости звука, вполне возможно, что и себя.

Воилада Драгомировна откинулась в кресле для посетителей, которое под ней не посмело даже скрипнуть, и несколько секунд рассматривала невестку. Вероятно, ей казалось, что крепость не только не хотела сдаваться, и не бралась в осаду, но и помыслила сопротивляться. Что для безмолвной каменной крепости было крайне возмутительно.

– Быстро, – признала она. – Сын писал, что ты хороший юрист. Сын ошибся, ты, у нас юрист опасный. Ну что ж, невестушка, давай по-честному, насколько я умею, а умею я не очень, предупреждаю сразу. Навык честности у меня без практики заржавел. Да, тот же год. Да, это связано. Нет, о чём молчит Жерех, а теперь и Карп, я тебе не скажу. Ни тебе, ни сыну, ни суду. Вот только если обет с рода Сомовых снимут, то, что помнит их родовая память, станет товаром. А покупатель, – свекровь усмехнулась одними уголками губ, – покупатель уже в лавке, невестушка. Стоит, любезничает, цену не спрашивает. Ему цена не важна. Ему важен товар.

– Господин К., – сказала Анастасия.

– Карпуша Сомов – дурень в третьем поколении, – сказала свекровь вместо ответа. – Дед его Жерех был водяной старой закалки. Слово держал, дно знал, лишнего не мутил. Внук проторговался на речном жемчуге, залез в долги, а долги нынче, сама знаешь, имеют свойство менять владельца и стекаться в одни руки. Карпуше шепнули, мол есть способ разом расплатиться, а всего-то отсудить у старой Горынской дедов обет. Сам бы он до такого не доплыл, у него ума, как у ерша, и тот заёмный. – Она подалась вперёд, и впервые за разговор на лице свекрови сквозь железное спокойствие проглянуло что-то живое и очень усталое. – Пойми меня правильно, Анастасия. Я могла бы решить это по-своему. По-старому. Карпуша утром проснулся бы с непреодолимым желанием отозвать иск, жить тихо и разводить пиявок. Умею, не разучилась. Но, во-первых, за Карпушей стоит тот, кто только и ждёт, чтобы я решила всё по-старому. А самоуправство старой ведьмы против честного купца не пропустят. Какой процесс, какой шум, какая тень на род… На твой род, между прочим, тоже. Ты Горынская, помни. А во-вторых… – Она помолчала немного, а затем продолжила шёпотом, – Во-вторых, я устала решать по-старому. По-старому я решаю уж много лет. Оглянулась тут на днях, а вокруг меня чисто, тихо и пусто, как на дне. Хочу попробовать, по-вашему. По закону. Говорят, помогает.

Анастасия смотрела на неё и молчала. Потом придвинула чистый бланк, с которого начиналось каждое дело в агентстве «Последний шанс».

– Я возьмусь, – сказала Горынская. – С тремя условиями. Первое. По делу вы говорите мне всю правду. Всю, Воилада Драгомировна. Что за пределами дела, конечно, ваше, но внутри дела лжи не будет, иначе я не смогу вас защитить. Второе. Никаких «по-старому» за моей спиной. Узнаю, что Карпуша разводит пиявок, и тут же выхожу из дела в тот же час. Третье… – Анастасия выдержала взгляд свекрови, не мигнув, – третье условие не моё. После суда, каким бы ни был исход, вы разговариваете с сыном. О странице. Не со мной, не с судом, а именно с сыном. Это не торг, это цена моей услуги вам.

Воилада Драгомировна не спешила отвечать. В приёмной было тихо, казалось, там даже не дышат. За окном ступа Степанида читала лекцию о правилах поведения при встрече с транспортными средствами преклонного возраста толпе зевак.

– Все три принимаю, – сказала свекровь наконец. И добавила, поднимаясь, – А ты знаешь, невестушка, я ведь думала, из старых долгов ничего хорошего не сварить, заморочишь мне мальчика, но и иначе поступить не могла, связать намертво надо было, как бы сердце материнское и не было против. Род Горынских слово, данное раз, держит во всех мирах и навеки в вечности.

Уже у двери свекровь оглянулась, и в тёмных карих глазах мелькнуло что-то похожее на теплоту. – Рада была ошибиться. С тебя, между прочим, чай. В этом доме гостье так и не предложили чаю, отмечаю сие как юридический факт.

– Чай будет, – пообещала Анастасия. – с мёдом.

* * *

Новое дело оказалось простым до обидного. Кабальность сделки истцу требовалось доказать, а доказывать было нечем. Жерех Жерехович, дед, заключал договор в трезвой памяти, при свидетелях, о чём сохранились записи в цеховой книге водяных, и получил за обет плату, от размера которой Забава, увидевшая опись, поперхнулась. Жемчуг, «слеза озёрная», тридцать зёрен. Немыслимое состояние. Безумно щедрое приданое для трёх купеческих дочерей разом.

– Так в чём тогда риск? – не поняла Забава. – Плата царская, свидетели были, записи есть. Карпуша этот со своим иском – пустышка!

– А вот в чём. – Анастасия выложила на стол лист с одной-единственной строкой. – Пункт седьмой договора: «Полнота расчёта удостоверяется распиской продавца, расписка хранится у покупателя и предъявляется по первому законному требованию». По первому законному требованию, Забава. Иск – это оно и есть. Суд обязан запросить расписку. А расписки нет.

– Как нет?! – ведьмочка смотрела с недоверием.

– Сгорела. – обронила Воилада Драгомировна, присутствовавшая при разборе. – Двадцать два года назад. Пожар в старом доме, много чего сгорело…, в том числе шкатулка с бумагами. Я тогда не придала значения, кто ж знал, что через столько лет после сделки понадобится расписка. Водяные ведь слово держат. Держали.

– А цеховая книга? Там же есть запись! – возмутилась Забава.

– Запись о сделке – есть, – кивнул Кодекс, три часа просидевший над копиями. – Записи о расчёте в ней нет. Оплата производилась с рук на руки, при свидетелях. Свидетелями были двое. Русалка Марфуша, ушла в верховья, след потерян четверть века как. И водяной дед Мутила из рода Судаковых. И вот это самое неприятное, скончался в том году. Память его, по древнему водяному обычаю, влилась в родовую память Сомовых. То есть единственный живой свидетель расчёта… – секретарь снял очки, – это родовая память самого истца. Которая, во-первых, заинтересованная сторона в процессе, а во-вторых, связана тем самым обетом молчания, который мы же и защищаем. Круг замкнулся, кар-тина маслом, и чтобы доказать, что обет куплен честно, нужно снять обет.

– И тот, кто это придумал, – медленно сказала Анастасия, – знал про пожар и про свидетелей. И даже про пункт седьмой знал. Забава, ты всё спрашивала, как выглядит ход господина К., вот смотри внимательно, вот так он и выглядит. Ни одного нарушения. Ни одной угрозы. Просто в нужный момент в нужном месте не оказывается одной-единственной бумажки, и честная сделка почти полувековой давности повисает над пропастью. Он не взламывает замки. Он ждёт, когда истечёт срок гарантии.

И чтобы перебить сладким очевидную горечь произнесенных невесткой слов Воилада Драгомировна подцепила кончиком чайной ложки немного благоярного мёда, попробовала и закрыла глаза, долго-долго, так сидела, что-то вспоминая, затем открыла глаза, взяла ещё немного янтарного лакомства.

– Хорош медок. Карро. Жив, значит, старый ворон. Это хорошо

И как-то сразу после этих слов мать Горана вписалась в жизнь агентства «Последний шанс» с необычайной лёгкостью, от которой всем было не по себе.

Воилада Драгомировна разобрала с Забавой три зелья, походя объяснив, почему взрывались кофеварки. «Порядок закладки, девочка, бодрость кладут на убывающей луне, кто ж тебя учил на растущей». Забава ходила за ней хвостом, разрываясь между ужасом и обожанием.

Опытная ведьма дважды поспорила с Кодексом о датировке грамоты и один раз даже признала его правоту, потом бедный секретарь обратился птицей и сидел на подоконнике у открытого окна, дышал воздухом. Она инспектировала стряпню Ныча, роняя скупые «годится» и «можно было и лучше», от которых жёлтые глаза мужа то ярко вспыхивали до тухли до грязно-жёлтого, и такого цвета в глазах Ныча, Анастасия не видела ни разу за годы брака.

И только между Гораном и его матерью стояло ударопрочное стекло. Вежливое, прозрачное, звуконепроницаемое, и были все подозрения так считать, что и пуленепробиваемое. Муж говорил с матерью о деле, о погоде, о старой ступе, но никогда не спрашивал про страницу, ни слова не произнёс о личном. Невысказанное повисало в воздухе каждой комнаты, где мать и сын оказывались вдвоём. Анастасия видела, как Воилада Драгомировна смотрит на сына, когда Горан не видит. Как сын смотрит на мать, когда не видит она. По отдельности эти взгляды были красноречивее признаний. Вместе они не совпадали никогда, как будто кто-то нарочно развёл их по разным берегам, чтобы, не приведи судьба, они не встретились.

* * *

Отдельная жизнь эти дни шла и во дворе, и жизнь эта заслуживает непременного упоминания.

Началось с того, что Забава, выйдя вечером первого дня вытрясти скатерть после праздничного ужина по случаю долгожданной встречи, обнаружила, что ступа мокнет под начавшимся дождём, и, поколебавшись, вынесла ей старый зонт, который приткнула сверху на манер шляпы.

– Это ещё что? – прогудела Степанида.

– Дождь же. Вы намокнете.

– Я дуб морёный, девка. Меня сто лет вымачивали, прежде чем долбить. Мне твой дождь, что…. –. Ступа замолчала, видимо дальше в её словах должно было прозвучать что-то совсем не цензурное, а она всё-таки была в городе, и не хотела произвести впечатление бескультурного сельского транспорта. И Зонт, не сбросила. – Ладно. Пусть висит. Ради… фасона.

Со второго вечера Забава стала выносить во двор чай. Блюдце ставилось на дно ступы, и каким образом транспортное средство употребляло напиток, оставалось загадкой природы, но блюдце всякий раз оказывалось пустым.

А ещё ступа и юная ведьмочка разговаривали. Точнее, Степанида ворчала, а Забава слушала, поскольку быстро выяснилось, что трёхвековая ступа одинока, как и её хозяйка, только скрывает одиночество хуже, потому что деревянная и врать не обучена.

– Хозяйка-то, – гудела Степанида, понизив голос до шёпота, от которого дрожали стёкла первого этажа, – хозяйка, девка, по ночам не спит. Думаешь, старость? Как же. Она письма пишет. Каждую осень, в одну и ту же ночь, сядет и пишет. Долго. А потом жжёт их. Ни одного не отправила за сорок лет. Я как-то спросила: «А кому хоть пишешь-то?». А она мне: «Тому, Степанидушка, кому написать нельзя, а не писать – сил нет». Вот и весь сказ. Полетели дальше.

– А вы не знаете, кому?

– Знаю, – неожиданно призналась ступа. – Я, девка, транспортное средство. Я все её дороги помню. И ту, сорок лет назад, самую длинную, тоже помню. Туда-то мы летели вдвоём, а обратно… – дерево скрипнуло, будто ступа передёрнула несуществующими плечами, – обратно уже втроём. Больше не спрашивай. Я старая, я болтливая, а про это – молчу. Про это у меня в самой древесине запрет сидит, хозяйка вживила. Одно скажу, и то потому, что ты чай мне носишь, ты за неё не бойся, она кремень. Ты за молодого бойся. И сама берегись. Тот, от кого мы сорок годков летаем, он, девка, не догоняет. Он ждёт на месте прилёта. Всегда. Вот такая у него порода.

В ту ночь Забава долго не могла уснуть, взяла свою тетрадь с делом на пасеке, перевернула на чистую страницу и написала первую строчку: «Обратно уже втроём. ВТРОЁМ. Кто третий???»

* * *

На четвёртый день подготовки к делу случился разговор, которого сама Анастасия не слышала, а Кодекс потом пересказал ей слово в слово, потому что её секретарь и посол по особым поручениям её мужа поступить иначе не мог.

Воилада Драгомировна застала его над копией разворота родовой книги, в которой отсутствовала такая важная страница. Кодекс не успел убрать снимок, впрочем, он и не пытался.

– Смотришь, – сказала мать Горана, останавливаясь за плечом ворона. Голос её был ровен. – Ну, смотри. Хорошая работа?

– Грубая, – честно ответил Кодекс. – Рвали в спешке. Второпях. Судя по направлению волокон, рвали, уже держа книгу закрытой наполовину, одной рукой. Так рвут, когда… – он замялся.

– Когда за дверью слышны шаги, – спокойно закончила Воилада Драгомировна. – Не красней, архивная твоя душа. Всё верно читаешь, птенец. В спешке. Одной рукой. Расписку в журнале я, заметь, оставила честь по чести. На неё времени хватило, а на аккуратность не хватило. Надо было по фальцу резать, ножичком. Была бы работа чистая, ты бы её и не заметил.

– Заметил бы, – возразил Кодекс. – Простите, но заметил бы. Фальц бы сместился на толщину листа, а у переплётов той эпохи…

Свекровь посмотрела на него долго и странно.

– Карловича школа, – определила она. – Узнаю. Тот тоже, бывало, по примятой травинке покойников уличал. – Она побарабанила пальцами по столу. – Вот что, ворон. Спрошу прямо, ответь прямо, ты врать всё равно не умеешь, у тебя уши горят раньше слов. Страницу ищете? Не по службе, а для себя, для семьи?

– Ищем, – сказал Кодекс, и уши его остались холодными, потому что сказал он правду.

– Хорошо, – неожиданно сказала Воилада Драгомировна. – Не бросайте. Слушай внимательно, повторять не буду и признаваться, что говорила, не стану. Страница цела и лежит там, где её не найдёт тот, кто ищет её дольше вас. Но если со мной… – она поискала слово, – если я задержусь где-нибудь надолго, безвестно и без обратного адреса, то ищите у истока. Запомнил? У истока. Больше не скажу, и не проси. И сними ты этот снимок со стола, сил нет смотреть на собственную неаккуратность. Уж почти полвека, а стыдно, как вчера.

На шестой вечер Анастасия застала свекровь одну, она сидела в тёмной приёмной, не зажигая света, и смотрела в окно на свою ступу. И то ли темнота была виновата, то ли усталость, но впервые за эти шесть дней Воилада Драгомировна выглядела на свой возраст. Очень старая, но удивительно прямая женщина, потому что если перестать держать спину, то что вообще останется. И очень, безнадёжно одна, одиночеством такой степени выдержки, что его уже не замечают, как не замечают воздух, которым дышат.

– Не спится, невестушка? – спросила она, не оборачиваясь. – Садись, раз пришла. Только свет не зажигай. В темноте честность легче идёт, у неё, у честности, глаза слабые, света боится.

Анастасия села рядом.

– Можно вопрос не по делу?

– У тебя все вопросы по делу. Ты по-другому не умеешь, за то и держу. Спрашивай.

– «Чисто, тихо и пусто, как на дне» – это ваши слова, Воилада Драгомировна… а зачем? Что такое можно охранять, чтобы ради этого от всего остального отказаться? С сыном нормально не поговорить. Друзей не заводить, друзья ведь тоже спрашивать будут. Я не про тайну, я не выпытываю. Я про цену. Вы её вообще считали?

За окном ворчала что-то сонное Степанида, а свекровь прикрыла глаза, и они с Анастасией молчали чуть меньше получаса. Воилада Драгомировна, вероятно, считала. Горынская с мысли её не сбивала.

– Каждую осень считаю, в ту самую дату, – наконец призналась свекровь. – Сажусь вот так, в темноте, и считаю. И каждый раз выходит одно и то же, невестушка, что непомерно дорого. А потом я вспоминаю, что будет, если не платить, и иду платить дальше. – Она повернула голову, и в темноте её карие глаза блеснули сухо. – Ты сейчас думаешь, что вот старуха, заперлась в тайне, как в склепе, и сына туда же тянет. А ты вот что подумай, я ведь не тайну охраняю. Это тьфу, слова на листе. Я расстояние охраняю. Каждый год моего молчания – это вёрсты между моим сыном и тем, кто его ищет. Сорок лет посчитай я эти вёрсты держу, а теперь пришли времена, когда мне придётся выбирать. Молчанием держать уже не выходит. Остаётся только правда. А правда, невестушка, оружие обоюдоострое, и я забыла, как за него браться. Сорок лет в руки не брала.

В темноте раздался странный звук, сухой, как треск ветки. Анастасия не сразу поняла, что свекровь так смеётся.

– Юрист опасный, – коротко улыбнулась Воилада Драгомировна. – Иди спать, Анастасия Олеговна. И вот ещё что… – свекровь помедлила. – Спасибо, что не спросила про страницу. Все бы спросили про неё, а ты про цену спросила. Про цену за сорок лет не спрашивал никто.

* * *

Утро суда началось со сборов, больше похожих на облачение рыцарей в доспехи перед битвой.

Анастасия выбрала для важного заседания любимый серый костюм, в котором выигрывались особо тяжёлые дела. Горынская уже застёгивала трёхголовую брошь на лацкане, когда в дверях кабинета без всяческого стука возникла Воилада Драгомировна. Свекровь оглядела невестку с головы до ног, кивнула, а потом неожиданно сняла с шеи тонкую цепочку с кулоном. Серый камень в оправе старого серебра, неприметный, как речная галька.

– Под ворот, чтоб не видно.

– Что это?

– Камень такой. – Свекровь сама застегнула цепочку у неё на шее. – Ничего не может, не защищает, не греет, судьбу не отводит. Но пока он на тебе, никто со стороны не подслушает, что у тебя внутри творится. Ни страх твой, ни сомнение, ни радость раньше времени. Для юриста оно самое то. Я в нём… – она на миг сбилась, – я в нём сорок лет хожу, считай. Сегодня одолжу на денёк. Сегодня пусть лучше меня читают, чем тебя. Во мне читать, это ж только зубы ломать, я книга старая, шрифт потёртый да древний. Даже Кодексу не по зубам.

– Воилада Драгомировна…

– Молчи. И вот ещё что. – Свекровь отступила на шаг, и посмотрела так, будто оценивала полученный результат. – Там, в зале, будет человек. Может, в сером, может, в чём другом, может, вовсе не человек. Не суть. Не ищи его глазами. Поняла? Что бы ни происходило, но ты не ищи. Он этого только ждёт, как рыбак поклёвки. Работай, как будто его нет. Это, невестушка, единственный способ разговаривать с такими как он, через отсутствие. Сорок лет практикую, действует безотказно. Почти.

В приёмной уже ждали остальные. Горан в чёрном костюме, чёрной рубашке и только галстук у мужа сверкал изумрудной чешуёй. Лицо было совершенно спокойное, а в глазах одновременно дежурили все трое. Забава стояла с портфелем документов в руках, идеально уложенными волосами, и по случаю ведьмочка облачилась в строгую блузку и офисную юбку-карандаш. До этого момента Анастасия думала, что её помощница и не подозревает о существование в мире подобной одежды. Кодекс был безупречен до последней пуговицы, но это не было откровением. Секретарь так выглядел почти всегда. Ныч стараясь не заляпать чёрный костюм настоял на том, чтобы все позавтракали, и отступил, только тогда, когда все съели по одному расстегаю и одному варёному яйцу. Змей вообще с самого прибытия его матери, предпочитал не проявляться.

– Ну, – сказала Воилада Драгомировна, оглядев это небольшое воинство, – Сорок лет воевала одна. Оказывается, строем, оно и теплее будет. Кто бы сказал раньше, во век не поверила. По ступам семейство. Степанида, не ворчать, сегодня ты везёшь не хозяйку. Сегодня ты везёшь сторону ответчика.

* * *

Слух о том, что «сама старая Горынская судится по-людски», собрал публику по масштабу какой, эти стены не видели со времён пари с джинном, так что в зале Суда не осталось свободных мест. В первом ряду, положив на колени блокнот, восседала Забава, и никто её в таком деловом стиле не узнавал, рядом с ней сидел Кодекс со стопкой заверенных копий, сразу за ними сидел Ныч, пришедший «поддерживать жену и матушку калориями» и пронёсший в зал корзинку, о содержимом которой пристав-леший предпочёл не спрашивать. Раз в десять минут Ныч сменялся, чтобы Горан мог спокойно оценить обстановку, а вот Змей предпочитал не показываться вовсе, что выглядело для Анастасии подозрительно, а от того и тревожно. Но как профессионал Горынская смогла провести чёткую границу между делом и личным, и волновалась значительно меньше, надеясь, что если со Змеем что-то не так, то Горан и Ныч непременно во всём разберутся.

Истец, Карп Сазанович Сомов, оказался водяным средних лет и мелкого калибра. Пухлый, влажный, в сюртуке цвета тины, с глазами навыкате, которые всё время бегали, но бегали не по залу, а в один и тот же угол, где сидел, развернув газету, никому не известный господин в сером. Господин газету не опускал. Анастасия трижды ловила себя на попытке разглядеть его поверх листа и трижды запрещала себе это. «Не сейчас. Главное – дело».

Сторона истца изложила позицию бойко и явно с чужого голоса. Сделка оказывается кабальная, старая ведьма воспользовалась бедственным положением рода, дед ведь был не в себе от горя. В тот год у Сомовых сгорела запруда, а обет молчания «неправомерно сковывает родовую память, являющуюся достоянием потомков». Поверенный истца, юркий господин Налимов в длинной мантии, закончил эффектно:

– И наконец, ваша светлость! Договор говорит о полном расчёте, удостоверяемом распиской. Мы заявляем законное требование, пусть ответчица предъявит расписку! Есть расписка, то есть и расчёт. Нет расписки… – господин Налимов развёл плавниками-руками, – нет расчёта. А сделка без расчёта, да ещё и на вечное молчание, то кабала и есть, как её ни называй.

По залу прошёл беспокойный шумок. Но, прежде чем просить о перерыве, Анастасия задала истцу три вопроса.

– Карп Сазанович, – начала она, подходя, – скажите суду, а когда именно вам пришла мысль оспорить дедову сделку? Назовите месяц.

– Э-э… – Сомов заморгал. – Весной. В апреле.

– В апреле, получается как раз через две недели после того, как ваш вексель на четыре тысячи перешёл от Заводи-банка к частному держателю, не так ли? Вот выписка из вексельного реестра, ваша светлость, – Горынская передала лист приставу. – Второй вопрос, господин Сомов, кто оплачивает услуги вашего поверенного? Уважаемый господин Налимов – специалист недешёвый, а вы, по вашим же словам в исковом, находитесь в бедственном положении.

– Это… это заём! Дружеский!

– От кого?

– От… я не обязан!.. – Сомов обернулся на задние ряды, нервно всем телом, как оборачиваются утопающие на берег, но тут же отвернулся.

Вот только зал уже проследил за его взглядом до человека в сером костюме в заднем ряду, и по скамьям пополз новый тревожный шепоток.

– Не обязаны, – легко согласилась Анастасия. – Суд сам делает выводы из того, куда смотрит истец, когда его спрашивают о деньгах. Тогда третий вопрос, последний. Дедов обет молчания, который вы просите снять. Положим, суд его снимет. Что вы намерены делать с освобождённой родовой памятью, Карп Сазанович? Только не говорите «чтить». Чтят – молча, а вы судитесь.

– Я… она моя! Родовая! Что хочу, то и… – Сомов осёкся, поняв, как это прозвучало, но поздно, зал услышал. Услышала и Макошь, по тому, как медленно она перевела взгляд с истца на человека с газетой в заднем ряду, было ясно, что услышала и запомнила.

Макошь повернулась к Анастасии.

– Суд обязан спросить у стороны ответчика, расписка может быть предъявлена?

– Расписка утрачена при пожаре двадцать два года назад, ваша светлость, о чём имеется справка пожарной управы, – честно ответила Анастасия. – Однако, прежде чем сторона истца начнёт торжествовать, я прошу суд о перерыве до конца дня. Расписка будет предъявлена.

– Она же сгорела! – вырвалось у господина Налимова.

– Утрачена, – поправила Анастасия. – Это, как выяснилось за последний год моей практики, поправимая формулировка. До конца дня ваша светлость. Если к закату расписки не будет, ответчица примет любое решение суда без возражений.

Макошь внимательно посмотрела на Горынскую. Веретено на судейском столе повернулось вокруг оси, само, никто его не касался.

– До заката, – сказала богиня. – Суд удаляется. И, госпожа Горынская… суд не знает, что вы задумали, но суд напоминает, что в этом зале предъявляют подлинники. Подделку эти весы почуют раньше, чем вы её внесёте.

– Именно на это я и рассчитываю, ваша светлость, – ответила богине Судьбы Анастасия.

* * *

Джинн явился на зов Горынской через час после того, как Забава отправила ему записку совиной почтой. Сизый столб вырос посреди приёмной агентства «Последний шанс», и из него вышел господин Сирач, огляделся с нескрываемым удовольствием и даже руки потёр.

– Госпожа Горынская! А я всё ждал. Признаться, делал ставки сам с собой. Год выдержите? Два? Вы продержались так мало, но, зная вас, подозреваю, что дело не в нетерпении воспользоваться моим желанием. – Селим потянул носом. – Расстегаями пахнет. И… – он повёл бровью в сторону рабочего кабинета, где ждала Воилада Драгомировна, –… и очень серьёзной магией старой школы. Ну-с. Формулируйте.

– Сначала спрошу. – Анастасия встала. – Господин Сирач, желание может восстановить утраченное? Не создать похожее. Не изготовить копию. А именно восстановить, ту самую вещь, которая существовала, но погибла?

– Смотря что за вещь. Живое – нет, и не просите. Это вмешиваться в законы мироздания, такое не любят. И платят за такое очень дорого. Волшебное – зависит от волшебства. А простую вещь, бумагу там, скажем, глину, дерево, – джинн повёл ладонью, – мир помнит всё, госпожа адвокат. Всякая вещь оставляет в мире вмятину по своей форме. Мастер моего разряда может… отлить по вмятине заново. Это будет не копия, а та самая вещь, вернувшаяся на своё место. Тонкая работа, дорогая работа, но мне по силам. – Селим прищурился. – Вы ведь уже знаете, чего хотите. Я это по голосу слышу.

– Слушайте желание, господин Сирач. Я хочу, чтобы расписка, выданная Жерехом Жереховичем Сомовым Воиладе Драгомировне Горынской сорок три осени тому назад в удостоверение полного расчёта по договору об обете молчания, та самая расписка, что сгорела в пожаре двадцать два года назад, была восстановлена в первоначальной целости и подлинности, со всеми подписями, оттисками и водяными знаками, и передана мне в руки до заката сегодняшнего дня. Формулировка окончательная. Буква и дух совпадают, я проверила трижды.

– Как долго я такого ждал, – медленно произнёс джинн, – я исполнял желания и ждал, когда кто-нибудь сформулирует так, чтобы мастеру осталось только работать. Не гадать, не выбирать, не подставлять своё… Просто – работать. – Селим низко поклонился, низко, но в этом жесте не было прежнего театрального флёра, только уважение. – Спасибо, госпожа Горынская. Вы только что исполнили моё желание. Учтите на будущее, что за такие формулировки мастера моего разряда дерутся. Отойдите, отойдите подальше будет дым.

Дыма было много. И этот дым пах старым пожаром, чужим и давно остывшим, а потом тиной и сыростью. А когда дым рассеялся, на столе лежал пожелтевший лист плотной бумаги, чуть волнистый по краю, с чешуйчатым водяным знаком, с крупной стариковской подписью и с бурым оттиском перстня-печатки в виде сома.

Из кабинета вышла Воилада Драгомировна. И протянула к листу руку, которая Анастасия видела это ясно и запомнила навсегда, дрожала.

– Его рука, – сказала свекровь тихо. – Сомова. Вот тут клякса, это он ставил подпись, а перо было дрянное, я ему ещё сказала, что мол купец, а перья как у писаря уездного… Он засмеялся. – Свекровь подняла глаза, и в них, сухих все эти дни, стояла вода. – Сорок три года назад в этой бумаге было всё моё будущее, юрист. Я держала её и думала, что вот, купила сыну вёрсты. А сегодня она возвращается из огня, чтобы купить их снова. Бывают же вещи с судьбой… – Воилада Драгомировна выпрямилась, и вода ушла, как уходит под лёд зимой. – Ну… Едем в суд, невестушка. Предъявим весам подлинник. Пусть нюхают.

* * *

Весы подлинник признали.

Это стоило видеть, когда господин Налимов бросился к листу с воплем «подделка!», но замер на полпути, потому что чаши старинных судейских весов, на которые Макошь положила расписку, качнулись и встали намертво. А так они вставали только на правде. Карп Сазанович Сомов сделался цветом в собственный сюртук. Господин в сером в задних рядах сложил газету, посмотрел на Анастасию долгим взглядом поверх голов, и Горынской, показалось, что она его знает и не знает, одновременно. Лицо у господина в сером было незапоминающимся до полной невозможности его описать. А затем он вышел из зала раньше оглашения какого-либо решения.

– Суд постановляет, – голос Макоши разнёсся в тишине. – Сделку признать действительной, расчёт полным. Обет молчания рода Сомовых нерушимым, о чём сделать отметку в цеховой книге. Иск отклонить, а судебные издержки возложить на истца. – Веретено на столе судьи крутнулось и замерло. – И от себя добавлю, Карп Сазанович, дед ваш слово держал так, что об него можно было ножи точить. Подите домой и подумайте, почему чужие люди помнят это лучше родного внука.

Ныч, сразу после того, как богиня Судьбы ушла, открыл корзинку, и по рядам поплыл запах свежо-испечённой победы. Публика ликовала. Забава от радости повисла на Кодексе,

Воилада Драгомировна сидела очень прямо, глядя перед собой, и только пальцы её, лежавшие на возвращённой расписке, прижимали лист к столу так, как прижимают руку близкого человека.

* * *

Вечером в агентстве «Последний шанс» был настоящий домашний пир. Ныч превзошёл себя, и было не понятно, когда он успел всё приготовить. Ступа Степанида получила во двор персональное блюдо со сладким пирогом и впервые на памяти присутствующих изрекла нечто одобрительное «Съедобно. Хозяйкин отец пёк хуже»

Забава продемонстрировала Воиладе Драгомировне восковую гостевую печать с пасеки, а свекровь рассказала про Савелия Карловича нечто такое, отчего Кодекс порозовел до ушей и попробовал возражать, мол «это было много лет назад и не считается, о том и документов нет».

Был на пиру и гость, которого не звали, но которому очень обрадовались. Селим Сирач явился ближе к полуночи с бутылью шербета и церемонным поклоном. «Мастер обязан лично убедиться, что работа стоит в интерьере».

И два часа джинн о чём-то вполголоса беседовал с Воиладой Драгомировной в углу приёмной. О чём – осталось тайной, но под конец свекровь сказала Селиму: «Женился бы ты, дымный, вот что. Второй-то раз умнее выйдет, наука дорогая, да усвоенная». А джинн неожиданно смутился и сообщил, что «одна дама, занимающейся зимним садом, согласилась принимать его по четвергам, на пробу, без обязательств и строго при условии, что смородину он не тронет».

К десерту прилетела почта, и это были не судебные уведомления, а открытка из Лютого Дола, подписанная сразу круглым детским, размашистым мужским и аккуратным женским почерком.

«Дорогому агентству. Перекидываюсь сам, шарф отдали молоднякý играть, у огня рассказал всё, что обещал. Папа научился говорить “город”, а не “конура”. Мама научилась не звонить мне, так часто. Ярна говорит, я дверь, а не щель. Приезжайте на осенний костёр, у огня чинов нет. Тимофей Волков и его родители».

Трогательную открытку, как ценный диплом, прикрепили на стену, рядом с картиной про Калинов мост. Воилада Драгомировна прочла её дважды, хмыкнула и сказала непонятно: «Дверь, а не щель. Надо же. Умнеет мир помаленьку, не всё ж ему…» – но не договорила, а переспрашивать не решился никто.

А потом под утро, когда все стали уже расходиться по домам, в приёмной остались двое: Воилада Драгомировна и Горан, который весь вечер молчал больше обычного и теперь стоял у окна, глядя, как во дворе ворочается во сне ступа.

– Третье условие, матушка, – сказал он, не оборачиваясь. – Анастасия его выторговала, но спрашивать буду я. Ты обещала мне разговор.

– Обещала. Спрашивай.

– Страница. – Горан повернулся к матери. – Ты изъяла её за четыре года до моего рождения. Значит, ты знала, что я буду. Знала, что я буду такой. Триполярка – ведь не случайность и не «причудливая кровь», так? Ты знала её причину до того, как я родился. Знала и выдрала лист, чтобы не узнал никто. Включая меня. – Он сделал шаг от окна. – Я не спрашиваю тебя, что на той странице, матушка. Я понял за эти дни, что этот вопрос ты не отдашь и под пыткой. Я спрашиваю другое, и на это ты мне ответишь, потому что это уже не твоя тайна, а моя жизнь. Мы с Настей думаем о ребёнке. О твоём внуке. Скажи мне, то, что ты прячешь, оно грозит ему? Это передаётся? Или хуже, передастся то, из-за чего она у меня вообще есть? Я имею право знать, во что я зову собственного сына. Или дочь. Ответь, матушка. Хотя бы на это.

Воилада Драгомировна стояла посреди приёмной, и с ней происходило то, чего не видел никто и никогда, она не знала, куда деть глаза. Женщина, сорок лет державшая вёрсты, искала, о что ей опереться, и не находила.

– Внуку… – начала она и остановилась. – Триполярка не болезнь, сын. Она не «передастся», как не передаётся… Горан. Я отвечу тебе один раз, и ответ тебе не понравится, потому что он будет правдой. Я вырвала эту страницу, чтобы защитить тебя. Не от правды, она тебя не тронет, правда, если хочешь знать, единственное, что в этой истории на твоей стороне. Я вырвала её, чтобы защитить тебя от того, кто эту правду знает лучше меня. Кто ждёт, когда ты её узнаешь. Потому что в тот день, когда ты узнаешь, кто ты, узнает и он. Такие вещи, сын, чувствуются через любые вёрсты. И тогда он придёт. Не за мной. За мной он ходит больше сорока лет, я привычная, я обучена. Он придёт за тобой. А тебя я обучить не успела, я слишком старалась, чтобы обучать не понадобилось никогда.

В приёмной было слышно, как тикают часы и похрапывает во дворе ступа.

– Кто – он? – еле слышно спросил Горан.

– Вот на это, – Воилада Драгомировна подняла дорожную свою сумку, и спина её снова стала прямой, прямее прежнего, потому что по-другому она не умела уходить, – на это я тебе не отвечу, и не проси. Не потому, что не доверяю. Потому что имя – это ключ, сын. Назови его вслух со знанием, и дверь приоткроется с обеих сторон. Я сорок лет держу её закрытой. Дай мне додержать ещё немного, пока я не найду способ…открыть её так, чтобы первой в неё вошла я. А не он. Прощай. Расстегаи забираю все, наливку тоже, внукам… – она осеклась на этом слове, и что-то в её лице сломалось и тут же собралось заново, – внукам, если решитесь, бабка обещает не учить их летать раньше, чем ходить. Хотя не обещает, что удержится.

Свекровь вышла. Через минуту двор осветился синим светом, проворчала разбуженная Степанида, а потом, крякнула как утка, поднимаясь в небо. И через минуту стало темно и тихо.

Горан стоял посреди приёмной один. Потом, Анастасия, которая видела всё это из дверей кабинета, где и простояла весь разговор матери и сына, не дыша, вышла к мужу.

Горан медленно опустился на стул и сказал в пустоту, всеми тремя голосами вразнобой:

– Она боится. Моя мать. Сорок лет. Я всю жизнь думал, что она никого не боится, и злился. А она просто боялась молча, чтобы я не научился бояться следом.

Анастасия подошла и молча обняла его сзади, все три ритма под её ладонями сбились и медленно, один за другим, начали выравниваться.

– Мы найдём способ, – сказала она. – Слышишь? Она сорок лет искала одна. Теперь нас много. Расклад изменился, Гор. Впервые за сорок лет он изменился в нашу пользу.

Знать бы ей, что расклад в эту самую минуту менялся снова, и совсем в другую сторону.

* * *

Следующей ночью уже дома, Анастасия не спала, лежала, глядя в потолок, по которому уличный фонарь гонял медленные тени, и слушала, как рядом не спит муж. Не спали они одинаково. Дисциплинированно, не ворочаясь, из уважения к чужой бессоннице.

– Настя, – сказал Горан в темноту. – После слов матери… по всей логике я должен был испугаться и отступить. Какой ребёнок, когда за родом ходит некто, вот уж сорок лет, терпеливый, как болото. А у меня внутри всё, наоборот. Мне впервые по-настоящему захотелось. Не «направление мысли». Не лошадка в витрине. Знаешь почему?

– Скажи.

– Потому что я ясно увидел, чем кончается другой путь. Матушка выбрала, никого не подпускать, чтобы некого было терять. Сорок лет глухой обороны. И что в итоге? Тот всё равно рядом, а её жизнь прошла в пустом доме, и письма она жжёт неотправленными. Оборона не спасла ни её, ни меня, она только вычла нас друг у друга. – Он повернулся, нашёл в темноте руку Анастасии. – Я не хочу вычитаться, Настя. Назло ему, если угодно. Самый дерзкий ответ терпеливому болоту – это жить, как будто у нас есть будущее. Потому что это и есть жизнь.

Анастасия сжала его пальцы.

– Ты помнишь наш уговор, сначала страница, сначала правда. Но, Гор… это уже очень близко к «да». Ближе, чем я думала, что смогу когда-то подойти. Спи. Завтра разбор полётов, и Кодекс наверняка приготовил нам что-то, от чего нам всем станет сильно хуже. Надо выспаться.

– Что приготовил? – сонно переспросил Горан.

– Не знаю. Но я его слишком хорошо изучила. Когда он сегодня вечером сказал: «отдыхайте, все выводы завтра», это значит, выводы такие, что к ним лучше подходить на свежую голову.

* * *

Разбор полётов состоялся следующим утром за поздним завтраком в агентстве, и начал его Кодекс.

– Я обязан озвучить одно наблюдение. Оно всем испортит настроение, предупреждаю. – Секретарь выложил на стол между сырниками и чашками кофе, исписанный схемами и таблицами лист бумаги. – Смотрите, что получается, если разложить события по порядку. То, о пари с джинном и о выигранном желании госпожи Горынской узнала вся Навь, слух не остановить, мы и не пытались. Спустя месяц разорившемуся Карпуше Сомову некто подсказывает иск, безупречно рассчитанный на единственную сгоревшую бумажку. Иск, при всей громкости, слабый, мы бы, вероятно, отбились и без расписки. Но, конечно, затянули бы процесс, подняли бы цеховые архивы, нашли бы след русалки, была бы она только жива… Месяцы работы, но отбились бы. Однако иск был построен так, что самым быстрым и надёжным решением… – ворон обвёл схему пальцем, – было желание. И мы его использовали. Вопрос, который я обязан задать вслух. Мы выиграли дело или у нас только что выманили из сейфа единственное оружие, о котором было известно, что оно у нас есть?

Сырник на вилке Забавы застыл на полпути ко рту.

– Выманили, – спокойно сказала Анастасия.

Все посмотрели на неё.

– Я поняла это в зале, когда человек с газетой ушёл до оглашения. – Она отпила кофе. – Ему не был интересен исход. Ему было важно убедиться, что желание потрачено. Ты прав, Кодекс. Либо мы сжигаем желание и остаёмся без козыря, либо бережём козырь, и тогда процесс тянется, тайна Воилады Драгомировны месяцами полощется по судам, и где-нибудь на третьем заседании обет Сомовых даёт трещину. Он предложил нам выбор между оружием и человеком. – Она поставила чашку. – Мы выбрали человека. И знаете что? Я жалею об одном, что у меня не было второго желания, чтобы сжечь и его тоже, если б понадобилось. Оружие, которое нельзя потратить на своих, не оружие, а обуза. Пусть забирает эту фигуру. Размен был правильный.

– Кар-ошо сказано, – негромко произнёс ворон. – Заношу в протокол. Но вынужден дополнить, противник, который предлагает нам такой выбор, не остановится. И он теперь знает про нас три вещи. Что мы умеем выигрывать. Что мы платим за своих не торгуясь. И что козырей у нас больше нет. Следующий ход будет…

– И ещё одно, – Забава сказала это тихо и не сразу, и все обернулись, потому что тихая Забава была явлением того же порядка, что говорящая ступа. – Я должна была раньше, но она просила не спрашивать, и я… В общем, вот. – Она положила на стол тетрадку с загнутым уголком. – Степанида мне рассказала. Про хозяйку. Что та каждую осень пишет письма и жжёт, сорок лет, одному и тому же…, а кому не сказала. А ещё сказала про самую длинную дорогу, сорок лет назад. Что туда они летели вдвоём. А обратно… – Забава сглотнула, – обратно уже втроём. И у неё в древесине запрет, про это молчать. Я всё записала, слово в слово. Простите, что не сразу. Я не знала, наше это дело или её тайна, а теперь, после всего, по-моему, уже всё – наше.

Горан взял тетрадку. Прочёл короткую страницу раз, другой.

«Обратно уже втроём. ВТРОЁМ. Кто третий???»

– Сорок лет назад, – проговорил он. – За год до моего рождения, а может и меньше. Матушка летела куда-то очень далеко, вдвоём со ступой. А вернулась… – он поднял глаза, и в них медленно, тяжело проворачивалось понимание, которому он не давал стать словами. – Кодекс. Твоя архивная точность. «Ищите у истока», она сказала «у истока». Не «в истоке», не «у истоков». У истока. Это не оборот речи. Это адрес.

– Я заметил, – тихо сказал ворон. – Я, Горан Драгомирович, заношу в память всё. Иногда я об этом, правда, жалею.

Колокольчик над дверью звякнул.

Никто не входил. Только дверь приоткрылась на ладонь, сама, без сквозняка, и в щель, как письмо в почтовый ящик, скользнул на пол приёмной небольшой свёрток: серая бумага, бечёвка, сургуч.

Горан вскочил с места, так резко, что его стул отлетел, и муж оказался входа первым и сразу же широко распахнул дверь. Если бы за ней кто-то был, он бы его непременно поймал. Но улица за порогом оказалась пуста. Только на другой стороне на фонаре сидел серый голубь и смотрел на встревоженного Горана с неголубиным вниманием, а когда птица и дракон встретились взглядом, голубь неторопливо, будто в насмешку, снялся и ушёл за крыши.

Свёрток вскрывали на столе при всех с помощью проверенных инструментов Кодекса. Внутри, на подушечке чёрного бархата, лежало приглашение. Старинный картон и типографский шрифт с завитками, какими не печатают уже лет двести. Всего три строчки, будто вдавленные не просто в картон, а в саму судьбу:

«Господин К. приглашает семью Горынских на личную встречу. О времени и месте будет сообщено дополнительно. Пора наконец познакомить отца и сына».

– Отца и сына, – повторил Горан. – Познакомить. Отца. И сына.

Анастасия смотрела на приглашение и слышала, как в голове её, с грохотом, встали на места все части непростой головоломки. Вёрсты, которые сорок лет держала свекровь. Страница, вырванная за четыре года до рождения сына. «Он придёт не за мной». Кредитор, который коллекционирует чужие долги и терпеливо, десятилетиями, ждёт добровольного согласия.

«Пора познакомиться поближе» – писала свекровь. «Пора наконец познакомить» – отвечал ей через их головы тот, с кем она почти полвека вела свою безмолвную переписку расстояниями.

Брошь на лацкане была холодной как лёд, и Анастасия накрыла её ладонью, не броши помочь, себе.

– Забава, – сказала она, – Свежий бланк, будь добра.

– К-какое дело открываем? – прошептала ведьмочка.

Анастасия посмотрела на мужа. На присланную карточку и на банку малинового варенья в приоткрытом сейфе, за которой белело в глубине яйцо с чужой смертью внутри.

– Семейное, – сказала она.

Конец