Дело №5. Дело о трёх желаниях

Эпизод 1. «Дело о трёх желаниях»

Новый день в агентстве «Последний шанс» начался с того, что никто не хотел поворачиваться спиной к сейфу.

Сейф стоял в углу приёмной, старый, чугунный, с гербом давно упразднённого Навьего казначейства, и до недавнего времени в нём хранились только копии контрактов, печать агентства и заначка Забавы на чёрный день – банка малинового варенья. Теперь к варенью добавилось яйцо. Обыкновенное на вид, белое, чуть тёплое на ощупь, с иглой внутри. И всё агентство второй день делало вид, что работает в обычном режиме, а не в помещении, где заперта чужая смерть.

– Я на него не смотрю, – сообщила Забава, глядя ровно на сейф. – Совсем не смотрю. Вот уже полчаса как не смотрю.

– Кар-Тьфу. Пять минут, – поправилКодекс , казалось, уже потерявшийся среди стеллажей хранилища. – И считаешь вслух. Это мешает мне работать с картотекой.

– А вдруг оно там… тикает?

– Яйца не тикают.

– Обычные – нет. А это? Оно же не обычное! В нём игла! А на игле, между прочим, чья-то… – Забава понизила голос до трагического шёпота, которым обычно читают страшные сказки младшим сёстрам, – чья-то смерть!

– Не трогай его и не смотри, и не вздумай сделать омлет, – проворчалКодекс , снимая с верхней полки огромные папки, – Я составил список из сорока семи вещей, которые с ним нельзя делать. Омлет – пункт двенадцатый.

Анастасия Горынская слушала эту дискуссию из рабочего кабинета, куда доносилось каждое слово, потому что дверь она с некоторых пор предпочитала держать открытой. Не из любопытства. Просто, когда в твоей приёмной лежит визитная карточка господина К., упакованная в скорлупу, закрытые двери начинают действовать на нервы.

Анастасия отложила ручку и посмотрела на брошь на лацкане. Серебряный трёхглавый змей, свернувшийся кольцом, был спокоен. Ни холодка, ни дрожи. Горан совершенно не тревожился. Муж, если верить утреннему сообщению, стоял в очереди в скобяную лавку за новым замком для конторы, третьим по счёту за два дня, потому что первые два показались ему «несерьёзными». Сложно выбрать хоть, что-то одно, когда у тебя на всё три разных мнения.

Учитывая, что второй замок был гномьей работы и открывался только по отпечатку чешуи, Анастасия начинала подозревать, что скоро и в собственное агентство, да и куда угодно в целом, она сможет попасть исключительно в сопровождении мужа.

«И ведь не поспоришь, – подумала Горынская, возвращаясь к бумагам. – Когда тебе присылают яйцо с иглой внутри, забота перестаёт быть навязчивой и становится обоснованной. Хотя лучше бы Гор купил новую вешалку. Или кресло для посетителей, которое не будет скрипеть. Или что угодно, что не намекает наосаду ».

В приёмной тем временем зазвенел колокольчик, и по деревянному полу простучали шаги. Мелкие, суетливые, вперемешку с покашливанием. Анастасия узнала вошедшего раньше, чем гость успел представиться. Так ходил только один её знакомый, а именно Аристарх Фомич Запечкин, домовой на государственной службе, инспектор отдела учёта нежилого фонда. А с недавних пор ещё и добровольный консультант агентства по всем вопросам, требующим занудства высшей квалификации.

– …и потому хранение предметов четвёртой категории опасности в бытовом сейфе, – доносился из приёмной голос домового, сухой, как прошлогодний веник, – является прямым нарушением инструкции о порядке обращения с проклятыми, зачарованными и условно-смертоносными объектами, что отражено в пункте восемь. Я принёс вам выписку.

– Мы очень рады выписке, – вежливо ответилКодекс .

– Никто никогда не рад выписке, юноша. Но все ей потом благодарны.

Анастасия вышла в приёмную. Запечкин стоял посреди комнаты в своём неизменном сером сюртучке, с портфелем, и смотрел на сейф с выражением врача, обнаружившего у пациента именно ту болезнь, о которой предупреждал.

– Аристарх Фомич, спасибо, что пришли так быстро.

– Я пришёл в установленный срок, – поправил домовой, но по тому, как он приосанился, было ясно, комплимент он принял. – Ворон ваш изложил ситуацию письменно, за что ему отдельная благодарность, нечасто встретишь грамотно составленный запрос. Итак. – Он водрузил портфель на стол Забавы, отчего стол слегка покосился, будто в портфеле лежали кирпичи, и извлёк папку. – Хранение предмета, содержащего чужую жизненную привязку, сиречь иглу, регулируется тремя инструкциями, двумя уложениями и одним прецедентом от тысячи восемьсот сорок второго года, который все предпочитают не вспоминать.

– Почему? – тут же спросила Забава.

– Потому что хранитель не дожил до конца разбирательства, барышня. – Запечкин раскрыл папку. – Вариантов у вас, строго говоря, три. Первый, это сдать предмет на ответственное хранение в казённое хранилище Нави. Но не советую. Очередь на приём, аж четыре месяца, а опись содержимого производится вслух, при свидетелях, трижды.

– То есть о яйце узнает вся Навь, – уточнила Анастасия.

– Вся Навь, прилегающие миры и, вероятно, две-три газеты. Второй вариант, это вернуть предмет законному владельцу. – Домовой поднял на Горынскую глаза поверх очков. – Полагаю, адрес владельца вам неизвестен, а если известен, туда не хочется.

– Не хочется, – честно согласилась Анастасия.

– Разумно, – домовой почтительно кивнул, – Тогда остаётся третий вариант, требуется оставить у себя, но оформить как «предмет, принятый на хранение в силу обстоятельств непреодолимой силы». Форма семнадцать-бэ. Тогда, случись что, ответственность несёт не хранитель, а тот, кто предмет подбросил. – Запечкин выложил на стол бланк, разгладил его ладошкой и добавил, понизив голос. – Между нами говоря, бумага, конечно, иглу не удержит. Но она удержит суд. А в вашем положении, госпожа Горынская, суд – это единственное поле, на котором вы пока выигрываете у… отправителя.

В приёмной стало тихо. Даже Забава не нашлась что вставить, только переводила взгляд с бланка на сейф и обратно.

– Заполним, – сказала Анастасия. – Забава, чайник. Аристарх Фомич останется на чай.

– Я на службе, – строго предупредил Запечкин. И, помолчав, уточнил, – Какой чай?

– С мёдом. Кодекс привёз с пасеки, помните, он рассказывал…

– С той самой пасеки? – Домовой посмотрел на ворона с новым уважением. – Что ж, в инструкции о служебном времени про мёд ничего не сказано. А что не запрещено…

– …то подлежит дегустации! – радостно закончила Забава и умчалась к чайнику, по дороге всё-таки покосившись на сейф. В сорок восьмой раз за утро.

* * *

Новая клиентка в агентстве «Последний шанс» появилась только после обеда, и её появлению предшествовал запах. Тонкий, дорогой, из тех ароматов, которые не покупают, а наследуют. Потом в дверь вошла девушка, и Забава, поднявшая было голову от бланка семнадцать-бэ, так и осталась сидеть с открытым ртом.

Девушка была невероятно красива. Не «ухоженно», не «эффектно», не «для своих лет», а некой отполированной красотой, которой обычно рисуют Снегурочек на коробках с ёлочными игрушками. Ни одной лишней чёрточки. Ни одной морщинки. Волосы лежали так, будто ветер получил отдельное распоряжение их не трогать.

– Горынская Анастасия Олеговна? – Голос у гостьи оказался неожиданно усталым, будто его забыли отполировать вместе с лицом и фигурой. – Мне вас рекомендовали. Сказали, вы берётесь за безнадёжные семейные дела.

– Мы предпочитаем формулировку «сложные», – Анастасия указала на кресло для посетителей. – Присаживайтесь. Слушаю вас.

Гостья села, привычным движением расправив пальто, и с полминуты молча, разглядывала свои руки. Такие же идеальные, разумеется, как и вся она.

– Меня зовут Любовь Евгеньевна Сирач. Я хочу развестись с мужем. Мой муж – джинн.

Из приёмной раздался сдавленный звук. Видно, Забава пыталась одновременно промолчать и не задохнуться от восторга, и обе задачи давались ей тяжело.

– Джинн, – ровно повторила Анастасия, придвигая чистый бланк. – Зарегистрированный брак?

– Зарегистрированный. Пятнадцать лет назад по всем правилам их брачных обычаев. Три свидетеля, медный сосуд, он же лампа, договор на пергаменте. – Любовь достала из сумочки свиток и положила на стол. Пергамент был толстый, с золотым обрезом и печатью в виде струйки дыма. – Вот смотрите, пункт четвёртый, при вступлении в брак супруг-джинн обязуется исполнить три желания супруги. Любы желания. Это у них вместо свадебного подарка. Ну, как махир, только хуже.

– И ваш муж исполнил?

– Все три. – Клиентка усмехнулась. – Богатство, красоту и вечную молодость. Как в сказках, Анастасия Олеговна. Я, дура, так и заказала, как в сказках. Мне было двадцать лет, кто ж в двадцать-то годиков читает договор целиком.

Горынская взглянула на пергамент. Пункт четвёртый действительно был на месте, а под ним, мелким почерком, шли отметки об исполнении. Ровно три штуки, с датами и оттисками печати в виде дыма.

– Формально все обязательства исполнены, – с печалью в голосе сообщила Любовь.

– В чём же тогда суть претензий?

– В том, что я пятнадцать лет живу в исполненных желаниях, как в чужой квартире! – Любовь подалась вперёд, и сквозь отполированную красоту вдруг проступило нечто живое и злое, даже немного человеческое. – Хотите по пунктам? Давайте по пунктам. Богатство. Я просила достаток, чтобы не считать копейки до зарплаты. Знаете, что он сделал? Подвал золота в слитках древней чеканки, с профилем какого-то там султана. Мехмед? Сулейман? Я так и не запомнила. Это золото нельзя продать, ведь на него нет документов. Его нельзя задекларировать, налоговая Нави требует происхождение, а происхождение у него «сотворено из воздуха силой ифрита». Оно просто лежит! Я богатейшая женщина этого города, у которой в кошельке до сих пор к концу месяца пусто, зато в подвале, невыносимо дорогая куча металла, о которую я спотыкаюсь, когда несу туда банки с огурцами или лезу за картошкой. Нас даже не ограбят, потому что никому такая проблема не нужна. У вас говорят муж Горыныч? Может он расплавить сможет?

– Понятно, – Анастасия не стала вступать в дискуссию, что может и не может её муж, и мягко направила беседу в нужное русло, – давайте пока о вашем деле, а не о золоте. Второй пункт – красота?

– Вот эта. – Клиентка обвела рукой собственное лицо. – Красивая, да? А теперь угадайте, чьё это лицо. Не моё! Селим пожелал мне красоту «по высшему образцу», и взял этот образец из какого-то каталога красоток для джиннов. Я семь лет привыкала к себе в зеркале. Моя собственная мать на вокзале прошла мимо меня. Дважды! Меня не узнают подруги. Я не могу так жить.

Анастасия сделала пометку в блокноте.

– Жить нам как раз очень нужно, иначе нам дело не выиграть. Третий пункт, у вас прописан как молодость?

– Вечная. – Любовь откинулась в кресле. – Мне навсегда двадцать. Звучит прекрасно, пока не сообразишь, что «навсегда», это не срок, а приговор. Подруги стареют, а я – нет. Сначала они завидовали, потом стали звать меня реже в гости, потом перестали совсем. На встрече выпускников меня приняли за чью-то дочку. Участковый лекарь отказывается меня лечить, потому что «организм без возраста не предусмотрен их медицинским формуляром». А муж… – Она осеклась, впервые за весь разговор подбирая слова. – А мужу всё это кажется прекрасным. Он искренне уверен, что он лучший супруг тысячелетия. Он так и говорит: «Дорогая, я исполнил всё, что ты просила». И ведь исполнил же, в том и ужас, что исполнил.

В приёмной скрипнул стул. В дверном проёме показалась Забава с чайником в руках, которого никто не просил, и с лицом человека, который умрёт, если сейчас же не поучаствует.

– А чего вы на самом деле хотели? – спросила ведьмочка ещё от двери. – Ну, тогда, в двадцать лет?

Любовь развернулась к Забаве. Отполированное лицо на секунду стало растерянным, и сквозь красоту из каталога для джиннов проглянула та самая девчонка, что когда-то не дочитала брачный договор.

– Я хотела, чтобы мы снимали не комнату, а квартиру. Чтобы у меня был стабильный доход, не огромный, просто средний, но постоянный. Чтобы мама перестала болеть. И чтобы он по вечерам приходил домой, а не исчезал в лампу «подумать». – Любовь помолчала. – Смешно, но ни одно из этих желаний не требовало силы ифрита.

Анастасия посмотрела на клиентку внимательно, как смотрела всегда, когда дело переставало быть делом о разделе имущества и становилось делом о чём-то другом, чему в бланках не отведено графы.

– Чего вы хотите от развода, Любовь Евгеньевна? Раздела магического имущества? Отмены желаний?

– Я хочу… – Клиентка задумалась, а потом произнесла с чувством и с расстановкой, как хорошо приготовленную заранее речь: – Я хочу, чтобы хоть один суд в каком-нибудь из миров официально признал, что исполнить всё, что просили, и дать человеку то, что ему нужно, – это две разные вещи. А имущество пусть забирает. И дом вместе с подвалом, особенно с подвалом.

* * *

Встречу с супругом клиентки назначили на четверг, в агентстве. Джинн прибыл ровно в полдень, и прибыл красиво. Сначала под дверью заклубился сизый дым, потом дым просочился в замочную скважину, собрался посреди приёмной в мерцающий столб, и из столба вышел мужчина. Рослый, широкоплечий, в костюме цвета грозовой тучи и с бородкой, подстриженной так безупречно, что Забава потом божилась, что волоски у него пересчитаны и пронумерованы. Она ведь ведьма и такие вещи, верно подмечает.

– Селим Сирач, – представился мужчина голосом, которым хорошо объявлять о начале циркового представления. – Джинн в шестом поколении. Исполнитель желаний первой категории, лицензия номер триста три дробь-дым. Полагаю, меня здесь ждут.

– Ждут, – подтвердила Анастасия, выходя навстречу. – Хотя обычно наши посетители пользуются всё-таки дверью.

– Дверьми пользуются те, кому нечего предъявить этому миру, – джинн улыбнулся широко и ослепительно. – А у вас тут мило. Скромно, но всё же уютно. Хотите, наколдую вам мебель поприличнее? Даром. Считайте это моим подарком от чистого сердца для хорошего человека.

– Спасибо, но мне очень дорога наша мебель. – Анастасия указала на кресло для посетителей. – Присаживайтесь, господин Сирач. Разговор у нас будет о вашем разводе.

– О разводе, – повторил джинн, усаживаясь. Кресло под ним скрипнуло и, кажется, тут же само устыдилось, своему возрасту и виду. – Знаете, госпожа адвокат, я ведь пришёл сюда исключительно из уважения к процедуре. Потому что сам предмет разговора… – он пошевелил пальцами, и в воздухе завился дымный завиток, –…абсурден. Любимая женщина хочет развестись со мной. Со мной! Вы видите меня? Я исполнил все её желания. Все. Три из трёх. Вы много знаете мужей с таким послужным списком?

– Я знаю мужей с разным послужным списком, – уклончиво ответила Анастасия, раскрывая папку. – Давайте по существу…

Договорить она не успела, потому что за её спиной послышались шаги, и в кабинет вошёл Горан с новым замком в руках и с самым нейтральным выражением лица, которое, как Анастасия знала по опыту, означало, что ни одной из трёх его сущностей происходящее заранее не нравится. Возможно, дело было в том, что дымом джинна пропахла уже вся контора. А возможно, в том, как Селим Сирач, обернувшись, оценил обстановку и хозяйку кабинета одним долгим взглядом бывалого исполнителя чужих желаний.

– Мой муж, – представила Анастасия. – Он также совладелец агентства.

– Горан Горынский, – коротко представился муж, ставя замок на полку с такой аккуратностью, будто это была гиря.

– О! – Джинн оживился. – Тот самый! Наслышан, наслышан. Трёхглавый змей в человеческом обличье, древняя кровь, легенды и всё такое. – Селим слегка понизил голос. – Между нами, коллега, признайтесь, вам тяжело с тремя головами? У меня вот одна, и то жена недовольна.

Глаза Горана мазнули зелёным с золотом, и вперёд, оттеснив сдержанность других содуш, выступил Змей с такой ленивой улыбочкой, от которой у свидетелей противной стороны обычно потели ладони.

– С тремя головами, коллега, у меня прекрасно, – промурлыкал муж. – Всегда есть кому подумать, кому пошутить и кому промолчать. А вот у вас, я гляжу, при одной голове все три функции отданы языку.

– Змей, – сказала Анастасия, не поднимая глаз от бумаг.

– Молчу. Уже молчу.

Селим Сирач хохотнул, ничуть не задетый словами Горынского. Самоуверенность сидела на джинне по фигуре, как хороший костюм.

– Люблю остроумных противников. Итак, госпожа адвокат, изложите, будьте любезны, чего хочет моя дражайшая супруга? Половину подвала? Пусть берёт весь. Возврат желаний? Невозможно технически, регламент запрещает отзыв исполненного. Моральную компенсацию? – Селим развёл руками, и дымок из рукавов очертил в воздухе нечто похожее на весы. – За что? За безупречное исполнение?

– За исполнение желаний без единого вопроса к вашей жене, – сказала Анастасия.

– Простите? – дымные завитки быстро поднялись к потолку.

– Пятнадцать лет назад вы получили три желания. Скажите, господин Сирач, вы хотя бы раз уточнили у жены, что именно она имеет в виду?

– Уточнять желание? – переспросил джинн с интонацией повара, которому предложили спросить у супа, хочет ли тот вариться. – Госпожа Горынская, я исполнитель первой категории. Уточняют, какие-нибудь недоумки стажёры или неотдымленный молодняк. Мастер слышит желание, даже скорее чувствует его всем своим существом и воплощает его в наилучшем виде.

– В наилучшем для кого?

– В наилучшем объективно! Богатство – значит, максимум золота. Красота – значит, эталон для всех. Молодость – значит, навсегда. Я не размениваюсь на полумеры. – Джинн встал, и дым заклубился вокруг него уже не завитками, а плотными кольцами, из которых глянуло на секунду что-то древнее, огненное, донельзя оскорблённое. – И если ваша клиентка полагает…

– Ваша жена.

–…Ваша клиентка полагает, что какой-то суд признает моё исполнение ненадлежащим, то я…

– То вы – что? – спокойно спросила Анастасия, не двигаясь с места.

И тут джинна, как это случается с самоуверенными людьми и нелюдьми, понесло.

– То я готов спорить! – заявил Горынской Селим, выпрямляясь во весь рост, отчего под потолком заколыхалась люстра. – Пари, госпожа адвокат. Официальное, по моим древним обычаям, при свидетелях. Идём в ваш суд, к вашей Макоши. Если суд признаёт, что я исполнил супружеский долг безупречно, то вы признаёте дело беспредметным и приносите мне глубочайшие извинения. Публично, между прочим. Но вы женщина, от того, можно даже не на коленях. Если же… – джинн усмехнулся, показывая, насколько невероятным считает это «если», – если суд решит иначе, я исполню одно ваше желание. Без каких-либо ограничений, без каталога, без регламента. Слово джинна.

Из приёмной в дверной проём просунулись сверху вниз две головы. Ворона и Забавы, обе с одинаково круглыми глазами. Брошь на лацкане Анастасии царапнула холодом. Муж у полки не пошевелился, но воздух рядом с ним ощутимо потяжелел.

«Желание джинна первой категории, – быстро подумала Анастасия. – Без ограничений. Такими вещами не разбрасываются даже сгоряча. Либо он абсолютно уверен в победе… либо ему отчаянно нужно, чтобы кто-то наконец сказал ему, что он не прав…либо…».

– Анастасия Олеговна, – негромко произнёс Горан от полки, он всегда называл её по имени-отчеству при клиентах. Только имя и отчество, но в нём уместилось всё: и «подумай», и «мне это не нравится», и «я рядом».

– Я слышу, – так же негромко ответила она. И повернулась к джинну. – Принимаю, но с одной поправкой. Извинения, в случае вашей победы, я приношу лично. Моё агентство, мои сотрудники и моя клиентка к пари никакого отношения не имеют. Ваше желание в случае проигрыша, также мне лично, а не агентству. Всё по-честному, господин Сирач. Сейчас спорят не стороны процесса, а два профессионала о качестве работы одного из них. Договор?

Джинн склонил голову набок, разглядывая Горынскую с новым неподдельным интересом.

– А вы мне нравитесь, – сообщил он. – По рукам.

Рукопожатие вышло горячим в самом буквальном смысле. Ладонь джинна дымилась. Когда за Селимом Сирачем закрылась дверь, а он всё-таки вышел через дверь, видимо, в знак уважения, Забава выдохнула так, что колыхнулись занавески.

– Анастасия Олеговна! Желание джинна! Настоящее! Без ограничений! Вы понимаете, что можно попросить?!

– Понимаю, – сказала Анастасия, собирая бумаги. – Ничего нельзя. Пока мы не выиграли, у нас нет желания. У нас есть неделя, очень несчастная женщина и противник, который ни разу в жизни не слышал слова «нет».Кодекс , мне нужна вся практика по бракам с джиннами за последние лет двести. Забава, с тебя, солнце моё, опрос свидетелей. Начни с матери клиентки.

– А ты? – спросил Горан.

– А я, – Анастасия защёлкнула портфель, пойду выяснять, как формулируется в исковом заявлении разница между «сделал всё» и «сделал то, что нужно». Подозреваю, что до меня это пытались сформулировать в основном поэты. Посмотрим, что скажет юриспруденция.

* * *

Следующие три дня агентство «Последний шанс» напоминало штаб небольшой, но принципиальной военной кампании.

Забава вернулась от матери госпожи Сирач с исписанным блокнотом, пакетом пирожков и глазами на мокром месте.

– Она хорошая, – доложила помощница, выкладывая пирожки на стол как вещественные доказательства. – Мама её, Клавдия Семёновна всё поняла, всё подписала. Знаете, что она сказала? «Люба просила у него здоровья для меня. Один раз, ещё до свадьбы, намёком. А он подарил мне абонемент в лечебницу с золотыми колоннами, где меня год лечили от болезней, которых у меня не было, потому что мою, настоящую проблему, там лечить было не по профилю». Представляете? У неё спина болела. Обычная спина! А её от родового проклятия семь раз чистили!

– Это до брака, в дело не подошьёшь, – заметилКодекс из-за стопки фолиантов, за которой его самого было не видно, только был слышен голос.

Сам Ворон же превзошёл себя. К вечеру второго дня на столе Анастасии лежала стопка выписок с закладками трёх цветов. Практика по подобным бракам с джиннами оказалась скудной, зато выразительной.

– Дело тысяча девятьсот двадцать первого года, – докладывалКодекс , расхаживая по кабинету и постукивая пальцем по закладкам, как обычно делал клювом – Джинн исполнил желание жены «чтобы муж всегда был рядом» и уменьшил себя до размеров брелока. Формально исполнено, но суд тогда постановил, чрезвычайно обтекаемо, что «исполнение желания не должно противоречить его очевидной цели». Прецедент слабый, но он есть. Далее, дело сорок восьмого года…

– А вот это уже интереснее, – Анастасия подчеркнула строчку. – «Дух желания устанавливается судом исходя из обстоятельств, известных исполнителю на момент исполнения». То есть вопрос не в том, что она сказала. Вопрос в том, что он знал. Пятнадцать лет брака,Кодекс . Он не мог не знать, как она живёт, чего боится, о чём мечтает. Либо знал и пренебрёг. Либо…

– Либо не интересовался, – закончил ворон. – Что, строго говоря, ещё хуже.

* * *

Вечером того же дня Анастасия возвращалась домой пешком, ей хотелось проветрить голову от терпкого дыма, которым, казалось, пропитались все бумаги в агентстве. Горан вызвался встретить её у моста, и она издалека увидела высокую фигуру мужа у ярко освещённой витрины.

Витрина принадлежала магазину «Аистёнок». За стеклом, среди пирамидок и плюшевых медведей, стояла крошечная деревянная лошадка-качалка, и Горан смотрел на неё так, как обычно смотрел на особо запутанные договоры, сосредоточенно, чуть наклонив голову, будто пытался понять устройство.

Анастасия замедлила шаг. Но муж всё равно заметил её отражение в стекле раньше, чем она успела его окликнуть. Горан повернулся с самым непринуждённым видом, на какой способен трёхглавый змей, застигнутый у витрины с погремушками врасплох.

– Тут неудачный замок на двери, – сообщил он вместо приветствия. – В детском магазине. Возмутительно это…нельзя так.

– И не говори, – согласилась Анастасия.

– Я оценивал, – муж замялся.

– Замок?

– Замок.

Они пошли рядом, Анастасия взяла Горана под руку. Мост встретил их сырым ветром с реки и фонарями, отражавшимися в тёмной воде. Горынский молчал шагов двадцать, потом глаза его коротко полыхнули жёлтым, и голосом Ныча, самым беспечным из трёх содуш, он произнёс:

– А лошадка ничего, основательная такая. Я бы в детстве оценил.

– У тебя было детство? – улыбнулась Анастасия. – Расскажешь как-нибудь?

– У меня было три детства, – важно ответил Ныч. – И все три – голодные. Матушка считала, что завтрак развивает лень. К слову, о завтраках, дома остались котлеты…и йогурт. Один.

И разговор свернул на домашний быт, как сворачивал всякий раз, когда кто-то из четы Горынских подходил слишком близко к чему-то большому, но ещё не был готов говорить об этом вслух. Анастасия не стала настаивать. Но у самого дома, поднимаясь по ступеням, она поймала себя на том, что запомнила детскую лошадку до последней завитушки на полозьях.

* * *

Опрос джинна перед судом Анастасия проводить не стала. Зачем, если противник сам охотно говорит за троих. Вместо этого в пятницу Горынская сделала то, чего, Селим Сирач, при всей его проницательности, предвидеть не мог, отправила Забаву с официальным запросом в Гильдию исполнителей желаний.

Забава вернулась триумфатором.

– Всё есть! – Она вывалила на стол ворох заверенных копий. – У них там учёт строже, чем у нашего Запечкина! Каждое исполненное желание регистрируется. Формулировка заказчика, выбранный вариант исполнения и, вот тут самое главное, графа «альтернативные варианты, рассмотренные исполнителем». Смотрите!

Анастасия взяла верхний лист. Желание номер один: «богатство». В графе альтернатив аккуратным почерком секретаря гильдии значилось: «ежемесячная рента (отклонено исполнителем: недостаточно эффектно); счёт в гномьем банке (отклонено исполнителем: буднично); клад золота древней чеканки (принято к исполнению: производит впечатление)».

– Производит впечатление, – прочитала Анастасия вслух.

– Там на всех трёх так! – Забава тыкала пальцем в листы. – Красота: «вариант “лицо заказчицы, каким его любят близкие” отклонён исполнителем: неэффектно». Молодость: «вариант “здоровое долголетие” отклонён: банально»! Он каждый раз выбирал то, что эффектнее, а не то, что хотелось его жене! И господин Сирач это сам записал! Своей рукой!

– Не своей, – поправилКодекс , заглядывая в лист. – А секретаря Гильдии. Что делает документ ещё убедительнее, ведь заверенная третьей стороной внутренняя кухня исполнителя – это весомая улика.

Анастасия сложила копии в папку, завязала тесёмки и некоторое время сидела молча, глядя на аккуратный узел.

– А самое грустное знаете в чём? – поделилась Горынская с коллегами. – Селим ведь не врал ни ей, ни нам. Он правда старался. Изо всех сил делал, по единственной шкале, которая у него есть. Эффектно, эффектнее, эффектнее всех. Ему и в голову не приходило, что бывает шкала «нужно» или «хочется именно жене». – Горынская поднялась и сняла с вешалки плащ. – В понедельник в суд. Забава, подготовь повестки. Кодекс, прецеденты в хронологическом порядке. И вот ещё что, никто не злорадствует. Мы выигрываем дело, а не унижаем могущественного джинна.

– Так же, как «исполнить желание» и «дать то, что нужно»? – спросила Забава.

– Быстро учишься, – похвалила Анастасия, и ведьмочка засияла так, будто в агентстве появился ещё один источник электрического света.

* * *

В субботу состоялась опись совместно нажитого имущества, и ради неё агентство выехало на место в полном составе.

Дом госпожи и господина Сирач стоял на тихой улице за рекой и снаружи выглядел обычным добротным особняком. А вот внутри начинались чудеса.

– Это, – Селим вёл гостей по анфиладе, и в голосе его сквозила гордость пополам с чем-то новым, неудобным, похожим на смущение, – Малахитовая гостиная. Подарок на нашу третью годовщину. А вот это точная копия дворцовой залы Султана Сулеймана Великолепного, в масштабе один к одному.

– А где вы в ней сидите? – спросила Забава, задрав голову к потолку, терявшемуся где-то в малахитовых сумерках.

– Нигде, – ответила вместо мужа Любовь. Она шла по собственному дому, как экскурсант, держа руки в карманах. – В ней холодно, эхо и не за что зацепиться взглядом. Мы пьём чай на кухне. Кухня осталась от старых хозяев, хорошо, что селим не успел её переделать. Единственное место в доме, где я живу, а не присутствую.

Кодекс , следовавший за процессией в человеческом облике с описной книгой под мышкой, аккуратно вносил в неё строку за строкой: «Гостиная малахитовая, 1 шт. Дворцовая зала Сулеймана I, 1 шт. Фонтан поющий, 1 шт. (не поёт: соседи подали жалобу на репертуар). Ковёр-самолёт парадный, 1 шт. (потолки не позволяют летать, бьётся о стены)».

Подвал оставили напоследок. Золото лежало там, как и было в рассказах клиентки, слитками от стены до стены. И на каждом слитке чеканный султан в профиль неодобрительно смотрел на банки с огурцами и мешки с картошкой, выстроившиеся вдоль прохода, единственного свободного пространства в этом золотом царстве.

– Четыре тысячи двести шесть слитков, – с гордостью сообщил джинн. – Я пересчитывал. Дважды.

– Зачем? – Забава не удержалась от вопроса.

– В такие дни, когда жена перестаёт с тобой разговаривать, – Селим провёл ладонью по ближайшему слитку, и жест вышел неожиданно сиротливым, – начинаешь искать занятие, в котором есть определённость. В золоте определённости много. Больше, чем в чём бы то ни было в этом доме.

Анастасия, до того молча делавшая пометки, подняла голову.

– Господин Сирач, позвольте мне вопрос не для протокола. Вот вы в шестом поколении исполняете желания. А своё у вас есть?

Джинн задумался. Впервые за всё знакомство, он по-настоящему задумался, без дыма и подготовленных реплик.

– Знаете, госпожа адвокат, у исполнителей есть профессиональная шутка. Джинн, он как сапожник, только без сапог и без ног. Наши желания никто не исполняет, регламент запрещает нам загадывать их друг другу. Так что я… – Селим усмехнулся, – я, честно говоря, отвык хотеть. Хотел вот, чтобы жена гордилась мной. А посмотрите, что из этого вышло… Опись в трёх экземплярах.

На обратном пути в машине Забава долго молчала, что само по себе тянуло на явление природы, а потом неожиданно выдала:

– Анастасия Олеговна, а ведь они оба пятнадцать лет прожили в чужих желаниях. Она мучилась в его представлениях о счастье. А он был уверен, что счастье можно вручить насильно. Может, их не разводить надо, а…

– Надо, Забава, – мягко возразила Анастасия. – Развод – это иногда единственный честный документ в семейном архиве. Но ты права в главном, что наше дело – это не сделать их врагами. Пусть Суд поставит точку, а что они напишут после точки, это уже будет их решение, целиком и полностью.

Кодекс , уже в облике ворона, сидя на плече у Забавы, негромко каркнул. По интонации это означало одобрение с занесением в протокол.

* * *

Воскресенье в агентстве официально считалось выходным, что не помешало к полудню собраться в конторе всем четверым. Анастасия дописывала речь, Горан перебирал дверные петли, которые лично ему казались подозрительными, а Забава торжественно вносила в приёмную огромную картонную коробку с опознавательными признаками местного маркетплейса.

– Внимание! – объявила она. – Представляю вашему вниманию: кофеварка «Живица-3». Чугунный корпус и тройная защита от магических воздействий. Продавец поклялся бородой, что она выдерживает прямое попадание файербола.

– Кажется, я знаю, как мы проверим гарантию, –Кодекс на всякий случай сразу снял очки.

– Ничего мы не проверим! Я больше не добавляю заклинания в кофе. Я дала слово. – Забава достала из коробки и водрузила кофеварку на тумбу, где до нового приобретения уже героически погибли тринадцать его предшественниц, – Между прочим, на свои купила. Из премии за дело упыря.

Забава любовно протёрла «Живицу-3» хлопковой влажной тряпочкой.

– Похвально, – сказала Анастасия из кабинета. – Только почему она такая большая? У неё дверца, как у печки.

– Это не дверца, это загрузочный люк! Продавец сказал, модель разработана для застав богатырских дружин. Тридцать чашек за один цикл!

– Нас всего четверо.

– Запас, Анастасия Олеговна, карман не тянет!

Пока Забава возилась с люком, в дверь постучали. Деликатно, трижды, с равными промежутками.

Запечкин вошёл, снял картуз, покосился на «Живицу-3» с уважением человека, признающего чужую основательность, и выложил на стол папку.

– Форма семнадцать-бэ. Зарегистрирована, номер входящий присвоен, копия – вам. С этой минуты ваш… предмет… хранится законно. – домовой помялся, что было на него совершенно не похоже. – И ещё. Я тут навёл справки. Неофициально, по своим каналам.

Анастасия вышла из кабинета, даже Горан отложил петли и взглянул на домового.

– Слушаем, Аристарх Фомич.

– В казённых архивах, – домовой понизил голос, хотя подслушивать в этих стенах было решительно некому, – значится семнадцать случаев за последние триста лет, когда лицам вручались подобные… сувениры с иглой. Так вот, ни в одном из семнадцати случаев за вручением не последовало нападения. Ни в одном. Понимаете?

– Не совсем, – призналась Забава, замерев с ложкой кофе на весу.

– Нападение – жест врага, барышня. А это… – Запечкин побарабанил пальцами по папке, подбирая формулировку из какого-то очень старого, очень осторожного словаря. – Это жест игрока, приглашающего к столу. Все семнадцать случаев закончились не войной, а переговорами. Разными по исходу, замечу. Но всё-таки переговорами. Тот, кто прислал вам яйцо, не угрожает. Он лишь сообщает, что готов разговаривать, и ждёт, когда вы созреете спросить, о чём-то его.

Стало очень тихо. Даже «Живица-3» перестала булькать и мигать огнями, словно тоже прислушивалась к словам домового.

– Спасибо, Аристарх Фомич, – поблагодарила Анастасия. – Это ценные сведения.

– Это тревожные сведения, – поправил домовой. – Ценными они станут, когда вы решите, что с ними делать. Честь имею. Кофе, к слову, у вас нынче пахнет прилично, поздравляю с приобретением.

– Останетесь на кофе, любезный Аристарх Фомич, или на любимый чай?

– Нет-с, дела.

Когда за домовым закрылась дверь, Забава разлила кофе по чашкам. «Живица-3» выдала первый цикл без единого взрыва, что было единодушно признано добрым знаком. А затем ведьмочка, так между прочим, спросила, задавая вопрос сразу всем и никому.

– А о чём с таким… вообще разговаривают?

– О долгах, – сообщил Горан, глядя в окно. Глаза у мужа были тёмные-тёмные, все три его сущности молчали в кои-то веки согласно. – С такими, как он, всегда разговаривают о долгах. Вопрос только в том, кто, кому и что задолжал на самом деле. И сдаётся мне, в нашей семье полный список должников знает только один человек. И этот человек сорок лет отвечает на все вопросы фразой про причудливую древнюю кровь.

Кодекс вздохнул и на всякий случай пододвинул к себе описную книгу. Опыт подсказывал ему, что списки скоро понадобятся.

* * *

Ночь перед судом выдалась бессонной, и виновата в этом была не тревога за дело, дело как раз стояло крепко, на трёх заверенных «отклонено», как на трёх китах.

Анастасия сидела на кухне с остывшим чаем и в четвёртый раз перечитывала выписанную в своём блокноте короткую фразу, записанную ещё на прошлой неделе, так, между делом: «Боялся услышать ответ – заменял вопрос фейерверком».

Горан вошёл, щурясь от света, в старом халате с драконами, которых Забава называла «его младшими родственниками», и поставил кипятится чайник.

– Не спится? – участливо спросил муж.

– Формулирую, – Анастасия постучала карандашом по блокноту. – Завтрашнюю речь, да и не только её.

Горан сел напротив. Глаза его были карими, спокойными, но где-то в глубине, на самом дне, дежурили и остальные двое. Анастасия давно научилась это различать.

– Настя, тот вопрос, про лошадку… Я на тебя не давлю. Ты же понимаешь?

– Понимаю. – Горынская повертела карандаш. – Гор, можно я скажу вслух одну вещь? Не решение, а просто вещь, которую думаю. Как твой джинн без всякого фейерверка.

– Он не мой джинн.

– Как наш общий поучительный пример. – Анастасия набрала воздуха в грудь. – Я не боюсь ребёнка. Я даже, кажется, боюсь того, насколько я его не боюсь. Я боюсь другого… – карандаш замер, – я потом скажу, чего, когда сама пойму до конца. Договорились? Мне нужно сначала спросить кое-что у кое-кого, и я пока не знаю, как задать этот вопрос.

– У кого? – Горан, видимо, ничего не понял из её слов и помотал головой.

– Пока не знаю точно. Возможно, у твоей семейной истории. – Горынская посмотрела мужу в глаза. – Ты никогда не рассказывал, откуда у вас в роду… вас трое. Ты сам-то знаешь?

Горан не ответил сразу. Чайник закипел, выключился и уже успел остыть наполовину, а муж всё молчал, и трое в его глазах, кажется, впервые на её памяти совещались о чём-то без обычной пикировки.

– Матушка говорит, что древняя кровь причудлива, – произнёс он спустя полчаса внутренних размышлений. – Всю жизнь говорит. Одной и той же фразой. А когда матушка отвечает одной и той же фразой сорок лет подряд, это значит, что фраза отрепетирована. – Горан невесело усмехнулся. – Видишь, я тоже умею замечать. Просто никогда не спрашивал дальше. У нас с тем джинном выходит, общая школа.

– Выходит. – Анастасия закрыла блокнот. – Вот как мы поступим. Выиграем завтра дело, а потом начнём задавать вопросы. Прямо по списку. Вдвоём.

– Список составитКодекс , – согласно кивнул Горан. – Он обожает списки. Идём спать, завтра тебе побеждать джинна первой категории, а мне – стоять у колонны с гордым видом. Это, между прочим, тоже работа. Ныч вон уже спит, набирается сил стоять.

Анастасия уснула, так и не додумав, у кого именно ей страшнее всего спрашивать.

Утро подсказало бы, если б знало, что вечером в агентство принесут записку.

* * *

Зал суда Макоши в понедельник был полон, что для семейных дел случалось нечасто. Слух о пари джинна с адвокатом Горынской разошёлся по Нави со скоростью, доступной только особо пикантным сплетням. На скамьях для публики теснились домовые, две русалки в первом ряду с термосом, делегация Гильдии исполнителей желаний в парадных дымчатых мантиях и, отдельно ото всех, у колонны стоял Горан. Он пришёл «по случайному совпадению маршрута», о чём сообщил с каменным лицом, и теперь стоял, сложив руки на груди, как памятник супружеской поддержке.

Макошь заняла место за судейским столом, на котором, помимо весов и колокольчика, лежало неизменное веретено, и обвела зал взглядом, от которого русалки спрятали термос.

– Слушается дело о расторжении брака госпожи и господина, прости Род, Сирач, – объявила она. – А также, как мне доложили, некое пари, к которому суд отношения не имеет, но о котором почему-то осведомлена вся Навь, включая моё веретено. Стороны, прошу.

Селим Сирач был великолепен, он выступал первым и построил восхитительную защиту. Джинн предъявил суду брачный договор с тремя отметками об исполнении. Он вызвал экспертов Гильдии, подтвердивших, что качество исполнения всех трёх желаний у него высшего уровня. Придраться не к чему, золото без примесей, красота без изъяна, молодость без сбоев. Селим говорил о том, что за пятнадцать лет не пропустил ни одной годовщины свадьбы, ни одной памятной даты, и Анастасия отметила, что это, судя по лицу госпожи Сирач, было правдой. К финалу речи голубоватый с фиолетовым отливом дым из рукавов Селима свернулся в подобие триумфальной арки, и часть публики восторженно зааплодировала.

– Впечатляет, – признала Макошь. – Госпожа Горынская, ваша очередь?

Анастасия поднялась. Аплодировать ей было некому и не за что, у неё не было ни дыма, ни арки, только тяжёлая потёртая папка с тесёмками.

– Ваша светлость, ответчик прав во всём, что он перечислил, – начала Анастасия, и по залу прошёл удивлённый шепоток. – Желания все исполнены, все они высшего качества. Даже годовщины соблюдены. Защита проделала прекрасную работу, доказывая то, чего никто не оспаривал. – Она развязала тесёмки. – Мы оспариваем другое. Позвольте зачитать выписки из реестра Гильдии исполнителей желаний. Все внутренние пометки господина Сирача при выборе варианта исполнения.

Анастасия читала недолго, всего три записи, по одной на желание. «Отклонено: недостаточно эффектно». «Отклонено: неэффектно». «Отклонено: банально». В зале становилось всё тише, и в этой тишине каждое «отклонено» падало, как капля дождя в пустое ведро.

– Обратите внимание, ваша светлость, что среди отклонённых вариантов есть рента, на которую можно жить. А также лицо, которое любят близкие, и здоровое долголетие. Всё то, о чём истица, как следует из её показаний и показаний свидетелей, говорила мужу все пятнадцать лет. Исполнитель эти варианты видел, и они записаны его собственной волей. Господин Сирач их рассмотрел и тут же отклонил, так как они не эффектны. Не потому, что они противоречили желаниям жены, а потому, что они противоречили его представлению о том, как должен выглядеть итоговый результат. – Анастасия закрыла папку. – Защита спрашивала нас «в чём претензия, если исполнено всё?». Отвечаю: претензия в том, что во всех трёх случаях у ответчика был выбор между «эффектно» и «нужно жене». Нужно его любимому человеку. И все три раза господин Сирач выбрал «эффектно». Брак, ваша светлость, – это же не витрина достижений. Подвал золота, которым нельзя расплатиться. Лицо, которое не узнаёт родная мать, и вечные двадцать лет, в которых человек заперт, как в лампе. Истица пятнадцать лет прожила внутри чужого праздника с фейерверками. Я прошу суд о том, чтобы признать, что буква желаний соблюдена безупречно. Но их суть и истина нарушены трижды.

Горынская села на своём место. Селим смотрел на неё, и триумфальная фиолетовая арка над его плечами медленно расползалась на отдельные дымные лоскуты.

– Ответчик, – обратилась Макошь к Селиму. – Вам есть что возразить по существу представленных пометок?

Джинн поднялся, хотел открыть рот, но тут же закрыл. В зале было так тихо, что слышалось, как русалки в первом ряду дышали через раз.

– Эти пометки… – начал джинн привычным торжественным голосом, и голос впервые его подвёл, съехал на полтона вниз, на человеческий. – Эти пометки делает каждый мастер. Мы всегда выбираем лучший вариант. Так нас учили шесть поколений мастеров. Я следовал заветам мудрейших. Желание клиента – это глина, результат мастера – скульптура. Если бы я исполнял буквально и скучно, то любой в Гильдии сказал бы, что я…

Селим остановился и посмотрел на жену, в первый раз за всё заседание посмотрел прямо на Любовь, а не на суд, не на публику, не на Горынскую.

– Любочка, а ты правда хотела обычную ренту?

– Я хотела перестать бояться конца месяца, Селим, – тихо произнесла госпожа Сирач. – Мне было всё равно, как это называется.

– А лицо…?

– Мне нравилось моё. У меня была мамина улыбка. Была.

Джинн в шестом поколении, исполнитель первой категории, лицензия номер триста три дробь-дым, стоял посреди зала суда, и было видно, как внутри него медленно, со скрежетом, разворачивается мысль, для которой за шесть поколений никто не придумал ни правил, ни уроков.

– Я не спрашивал, – произнёс он. – Ни разу. Но знаете почему, ваша светлость? Я сейчас понял. Вот только что, стоя тут. Я боялся. Мастер, который боится. Вам смешно, да? Я боялся, что если спрошу её, чего она хочет на самом деле… – Селим усмехнулся косо и уже без всякого торжества, – …то услышу: «не тебя». Что всё, что ей нужно, какой-нибудь другой, обычный, бездымный человек, и он сможет дать ей многое без всяких лицензий. Поэтому я делал то, чего точно не может никто, кроме меня, чтобы ей никто не понадобился.

В зале не аплодировали. Даже дым у рукавов Селима лежал смирно.

Макошь помолчала, глядя на весы, на которых, как знала Анастасия, взвешивались вовсе не бумаги.

– Суд выносит решение, – сказала богиня. – Брак расторгнуть. Требование истицы удовлетворить и признать исполнение брачных желаний надлежащим по букве и ненадлежащим по духу, о чём и следует внести запись в реестр Гильдии исполнителей желаний. – Богиня посмотрела на джинна, и взгляд её чуть смягчился, самую малость, как у пряхи судьбы, заметившей в пряже живую нить. – Раздел имущества произвести по соглашению сторон. И, господин Сирач. Суду известно о вашем пари. Суды пари не разрешают. Но веретено моё просило передать, что мастер-исполнитель, который научился спрашивать о желаниях, поднимается на категорию выше. Такой записи в реестрах Гильдии нет. А стоило бы завести.

Колокольчик звякнул, знаменуя окончание процесса. Публика повалила к выходу, обмениваясь впечатлениями. Русалки допивали чай с клюквой в сахаре, уже не страшась Макоши. Делегация Гильдии удалялась в глубокой дымной задумчивости. Селим подошёл к Анастасии, когда зал почти опустел.

– Пари есть пари, – сказал джинн, растерявший весь свой дымный пафос, но с достоинством, которое, как выяснилось, у него имелось и без всякого напускного блеска. – Одно желание, госпожа Горынская. Любое, без ограничений. Слово джинна. Формулируйте, что хотите, и я исполню его точно, слово в слово, без фирменных приёмов.

Анастасия посмотрела на Селима, потом на Горана у колонны, и снова на джинна.

– Не сейчас.

– Простите?

– Желание, господин Сирач, – Горынская застегнула портфель, – это, как выяснилось на сегодняшнем заседании, очень ответственная вещь. Формулировать его сгоряча, не разобравшись, чего хочешь на самом деле, прямой путь в подвал с золотом. Я пока подожду. Оно ведь не сгорит?

– Слово джинна не имеет срока давности, – Селим с почтением поклонился. – Оно будет ждать вас, госпожа Горынская. Столько, сколько потребуется. И знаете… спасибо. За самый дорогой урок из всех, что я не заказывал у судьбы.

Господин Сирач растёкся дымом прямо посреди зала, в последний раз позволив себе немного карнавального торжества, и втянулся в замочную скважину.

– Он мне даже понравился в итоге, – сказала подошедшая Забава. – В самом конце. Чуть-чуть.

– Людям и нелюдям вообще свойственно нравиться, когда они перестают строить из себя неизвестно кого, – заметилКодекс . – Закономерность.

* * *

Любовь Сирач догнала Анастасию уже на ступенях суда. Отполированное лицо её было прежним. Вечные двадцать лет никуда не делись, но что-то в нём перестроилось изнутри, как в комнате, где наконец передвинули мебель по-своему.

– Я хотела поблагодарить. – клиентка протянула руку, помедлила и добавила, – И спросить. Вы ведь слышали, что сказал мой муж. Скажите честно, как человек со стороны, этот брак можно было починить? Тогда, давно, если бы кто-то из нас спросил первым.

По ступеням мимо них по своим важным делам тёк судебный люд. Домовые с портфелями, от чего-то заплаканная полуденица, пристав-леший с термосом, уже изъятым у русалок, как нарушение регламента.

– Не знаю, – честно призналась Горынская. – Я адвокат, а не гадалка. Но я знаю, что вопросы, которые не задали вовремя, не пропадают. Они лежат, как золото в подвале. Вроде бы есть-пить не просят, а жить страшно мешают. Вы свой вопрос сегодня задали. Поздно для брака, но в самый раз для всего остального.

– Я записалась на курсы садоводов, – поделилась новостями Любовь, – Представляете, всю жизнь хотела возиться с землёй, а муж мне сотворил зимний сад, где всё цвело само и трогать запрещено правилами ухода. Так вот, я этот сад разберу до последнего самополивающегося горшочка. И посажу обычную смородину, которая имеет полное право у меня не выжить. Или орхидеи буду выращивать, так даже лучше. Или кактус. Или посажу яблоневый сад. Мой сад яблонь и груш, моими руками.

– Отличный план, – поддержала решение клиентки Анастасия. – С точки зрения юриспруденции, безупречный. Полное восстановление в правах. Включая право на собственные ошибки.

Любовь засмеялась, и смех у неё оказался совсем не под стать отполированному лицу из каталога, а щербатый и живой. С этим смехом госпожа Сирач ушла вниз по ступеням, навстречу смородине и прочей незапланированной жизни.

* * *

Вечером дома пахло ужином, который готовил Ныч, а это означало, что на столе будет минимум четыре блюда и все сытные. Анастасия сидела на кухне с чашкой чая, смотрела, как муж в человеческом облике с закатанными рукавами рубашки, колдует над сковородой без единого заклинания. Сама бы Анастасия так не смогла.

– Итак, у моей жены теперь есть желание джинна, – глаза мужа были жёлтыми, довольными, и деревянная лопатка в его руке порхала. – Первой категории. Без каких-либо ограничений. Я женат на самой завидной женщине и хочу напомнить, что всегда это говорил.

– Не всегда, – улыбнулась Анастасия. – Первые года три ты говорил, что я самая упрямая женщина всех существующих миров.

– Одно другому кар-тегорически не мешает, как сказал бы наш ворон. – Ныч ловко перекинул на тарелку нечто золотистое. – И что ты загадаешь? Только не говори «ничего», я не переживу такой бесхозяйственности. Это же желание! Можно попросить гору буженины. С предгорьями из холодца.

– Ныч.

– Ну хорошо, хорошо. Полгоры холодца, реку майонеза и островок сала, а на берегу ребрышки свиные, да в медовой глазури?

Анастасия засмеялась и отставила чашку. За окном стемнело, и в стекле отражалась кухня. Её жёлтый свет, пар над сковородой, широкая спина мужа, его рыжая голова. И отражение это было до того мирным, что не верилось ни в яйца с иглами, ни в сейфы, ни в бланки.

Ныч выключил огонь, и глаза мужа потемнели до карего. К столу сел уже старший из содуш, самый серьёзный.

– Я хотел спросить. – Горан повертел в руках вилку, затем отложил в сторону. – Сегодня в суде, когда джинн говорил про то, что боялся спросить… Я подумал, что это на редкость глупый способ жить. Бояться вопроса настолько, что заменяешь его эффектными желаниями.

– Очень глупый, – согласилась Анастасия, уже понимая, что вилка тут ни при чём.

– Вот. Поэтому я спрошу. – Горан поднял на неё глаза, и в них, где-то на самом дне, шевельнулись все трое разом. – Настя, ты когда-нибудь думала о том… ну, чисто теоретически… что у лошадки из витрины неплохая конструкция?

Где-то в доме громко тикали часы.

– О лошадке, – повторила Анастасия.

– О лошадке, – мужественно подтвердил Горан. – И о том, для кого такие лошадки, как правило, приобретаются. В перспективе. Не срочной. Просто как… направление мысли.

Анастасия смотрела на мужа, на древнего змея, наследника грозного рода, совладельца агентства. На существо о трёх головах, которое сейчас сидело перед ней и с непередаваемым выражением, полушутя и совершенно всерьёз одновременно, ждало ответа. Горынская чувствовала, как внутри поднимаются сразу два течения, тёплое и ледяное, и как они сталкиваются где-то в районе сердца.

Тёплое говорило, что муж будет невозможным отцом. Горан поставит на детскую три замка. Змей научит ребёнка проверять договоры раньше, чем ходить. Ныч не оставит малыша голодным. Это будет прекрасно.

Ледяное течение молчало. Ледяное просто показывало Анастасии три пары глаз: карие, зелёные, жёлтые на одном маленьком лице. И её саму, которая не сможет объяснить малышу, что с ним происходит.

– Я думала, – честно сказала она. – Думаю об этом. Направление мысли… хорошее, Гор. Правда хорошее. Просто мне нужно… – она поискала слово и нашла самое честное из доступных: – …свериться с картой. Прежде чем идти в этом направлении. Понимаешь?

– Понимаю, – закивал Горан. Он говорил спокойно, понимал муж, судя по всему, далеко не всё, но готов был ждать, пока объяснят. – Карту, к слову, можно изучать вдвоём. Я неплох в картах. У меня три пары глаз. Вдруг, ты что-то на ней не углядишь.

– Знаю, – Анастасия накрыла его ладонь своей. – На том и стоим.

Ужинали долго, разговаривали о пустяках. Ныч изнутри дважды пытался вернуть разговор к горе из буженины. Змей припомнил о золоте, что госпожа Сирач, то ли всерьез, то ли в шутку предлагала расплавить именно ему, и всё было хорошо. Настолько хорошо, что Анастасия почти забыла о сейфе.

Сейф не забыл о них.

* * *

Записку нашли утром. Она лежала в приёмной, на столе Забавы, придавленная банкой малинового варенья, которую кто-то аккуратно вынул из запертого сейфа, мимо трёх замков, включая гномий, открывающийся по отпечатку чешуи.

Сама записка была короткой, в четыре строки, и почерк её летящий, старомодный, с нажимом Анастасия узнала мгновенно. Тем же почерком были сделаны приписки к её брачному контракту. Тем же почерком было написано письмо, перевернувшее финал прошлой осени.

«Яйцо храните правильно, хвалю. Замки смените на нормальные. Скоро я навещу вас лично. Засиделась. Пора и вас проведать».

Подписи не было. Свекровь никогда не подписывалась, мать Горана справедливо полагала, что её и так узнают.

– Кар-раул, – тихо сказал ворон.

И на этот раз никто его не поправил.