Я постоял несколько мгновений на крыльце, давая обеду улечься в желудке и собираясь с мыслями. Воздух на улице максимально прогрелся, лёгкий ветерок шевелил пыль на дороге. Самое время было приниматься за третью стихию, за ту, что всегда была у меня под ногами, но, как ни странно, вызывала у меня больше всего опаски, если не считать огонь.

Властительница земной тверди, кристаллов, песка и пыли — стихия земли.

В отличие от послушной, текучей воды и невесомого, пронизывающего всё воздуха, земля всегда казалась мне чем-то инертным, неподатливым и тяжёлым. Она не хотела меняться, не желала подчиняться. Её нужно было ломать, дробить и плавить, иначе она оставалась просто камнем и глиной. И всё же, трактат о дыхании камня и покое обещал, что при должном терпении и смирении камень можно не только сломать, но и уговорить. Я хмыкнул про себя, вспомнив эти витиеватые формулировки.

«Ладно, посмотрим, насколько они состоятельны на практике…»

Я спустился с крыльца и присел на корточки прямо у дороги, там, где плотно утрамбованная земля переходила в более рыхлую, подсохшую пыль. Провёл пальцем по поверхности, ощущая тепло, шероховатость, мелкие песчинки и комочки. Затем зачерпнул небольшую горсть: сухую, серую, почти пепельную на ощупь. Начал я просто: попытался сжать эту россыпь у себя на ладони, не сжимая пальцы в кулак, а чистой силой воли. Я представил, как моя рука становится «магнитом», как моя воля просачивается в каждую пылинку, в каждую крупинку кварца и полевого шпата, заставляя их притягиваться друг к другу, слипаться в единое целое.

Сначала ничего не происходило. Затем, потихоньку, я почувствовал лёгкое сопротивление, какое-то движение. Крошечные, едва заметные глазу отдельные песчинки начали смещаться, подкатываться друг к другу. И, спустя несколько секунд сосредоточенного усилия, отдельные рассыпанные крошки соединились в один сухой комок размером с лесной орех. Он неровный, серый, рыхлый лежал у меня на ладони. Я попробовал приподнять его чуть выше, оторвать от руки.

И тут же, стоило мне на миг отвлечься на пролетевшую над головой ворону, мысль прервалась, а комок рассыпался с лёгким шорохом на свои элементы, образовав на ладони небольшое облачко дорожной пыли, осевшее на кожу и рубаху. Я вздохнул и стряхнул руки.

«Неподатливая, инертная. Но можно попробовать иначе…»

Я снова зачерпнул земли и попытался не просто собрать её в кучу, а именно сжать, спрессовать, вложить в неё намерение стать твёрдым, плотным комком, способным сохранять форму, несмотря на свою сухость. Я напряг волю сильнее, ощущая, как мана в моём резервуаре приходит в движение, как она перетекает по рукам, концентрируясь в ладони. Песчинки начали двигаться быстрее, втягиваясь в центр и утрамбовываясь. Комок рос и становился плотнее. Я сжимал его чистой духовной силой, представляя, как даю ему твёрдость и форму без единого намёка на влагу. И наконец, у меня на ладони образовался более-менее стабильный конструкт: плотный, хоть и всё ещё хрупкий, сухой земляной шарик, который не рассыпался мгновенно, после моего «отпускания», а послушно лежал, дожидаясь моего следующего приказа.

Да, я не забыл, что, к примеру, магистр Скалз при работе пользовался целым ритуалом: начертанием магических кругов и рун на земле, произнесением нараспев заклинаний на древнем языке. У него был и посох, скипетр с малахитом, выполняющий роль усилителя и фокуса воли. Как и почти все маги в этом мире, он не мыслил себя без ритуальной атрибутики: слов, жестов, чертежей, компонентов, молитв и ритуалов.

Однако, подчерпнув с полной грудью из книг и трактатов Элиаса Зольника, особенно из размышлений о пяти заповедях, которые, если покопаться и применить аналогии, были пятью законами термодинамики этого мира, и переварив это в свете своих собственных, всё ещё сохранившихся премудростей из прошлого «информационного века», я пришёл к чёткому убеждению: тренироваться и выращивать свою магическую основу, строить своё понимание магического мира лучше без всяких усилителей, подпорок и костылей. Без заклинаний-ярлыков, без магических посохов, без ритуальных кругов, без веры в божеств, вероятно, якобы дающих силу.

Тем более, что во всех этих тонкостях пантеона, которому поклонялись в Аргонисе и окрестностях, я разбирался слабо. Моим наиболее близким «богом» был Агнбер, или Агн’бъйор — древнее божество огня и горна, покровитель кузнецов и изобретателей. Но даже в него я верил весьма условно, скорее отдавая дань традиции и используя его имя больше как удобную метафору огня, горна и созидания, нежели как реальную сущность, следящую за мной с небес.

Мне было искренне интересно: а что смог бы сделать такой, казалось бы, опытный колдун, как Скалз, без всех этих игрушек и заклинаний? Смог бы он, полагаясь лишь на усилие чистой воли, просто поднять камень? Или, сдвинуть пласт земли? Или вызвать ветер? Получилось бы у него хоть что-то? Или это было равноценно тому, чтобы попросить человека, который всю жизнь пользовался костылями, внезапно пробежать стометровку? Впрочем, сейчас было не до этих отвлечённых размышлений. Нужно было продолжать тренировку, а я как раз начал выдыхаться, складывая очередной твёрдый комочек в общую кучку.

«Пора испробовать последний флакон, самый слабенький», — решил я.

Я отряхнул руки и вытащил из сумки третий деревянный флакончик, где-то в двести миллилитров и откупорил пробку. Внутри была практически прозрачная, лишь с едва заметным, нежно-голубым отливом, жидкая, как вода, но чуть более маслянистая субстанция. Третий отвар «Лунной печали» — самое слабое зелье духа. Я залпом выпил его. На вкус — в сравнении с остальными, просто чуть сладковато-горькая вода без какого-либо выраженного привкуса. И поначалу — никакого эффекта.

Как я и предполагал, это был самый слабый грибной отвар Ани. По мощности он явно уступал первым двум раз в пять, а то и десять. Однако и эффект его был самым растянутым по времени и самым мягким по ощущениям. Вместо того чтобы наполнить меня резким приливом маны, он начал действовать как тёплая, медленная волна, постепенно пропитывая мою внутреннюю батарею, восстанавливая её с устойчивым, постоянным темпом.

Не дожидаясь финала его действия, я решил проверить свою выносливость. Подобрав с земли несколько мелких камешков и начал снова, я сосредоточился на них, пытаясь сдвинуть их с места, подбросить в воздух или расколоть пополам. Получалось плохо, но я чувствовал, что мои ментальные силы, хоть и медленно, но действительно и непрерывно восстанавливаются, успевая опережать мои траты. Это было похоже на марафон, а не на спринт. Я расслабился, позволил себе действовать без рывков, просто ощущая, как мана непрерывно пополняется.

Прошло целых пять минут, а я всё ещё чувствовал, как зелье мягко действует, поддерживая меня на плаву. В связи с этим, я спокойно швырял камешки силой мысли об пенёк, и моя мана в резервуаре, вместо того чтобы убывать, лишь чуть-чуть колебалась, а иногда даже возрастала. Забавный опыт. Мне стало любопытно, и я решил прогуляться вдоль тропинки, что вела от дома к кузне. Для забавы и, наверное, для пользы дела, я начал выталкивать из земли, прямо сквозь довольно густую, высокую сорную траву, все попадающиеся мне на глаза камешки: от мелкого гравия до внушительных булыжников, которые я едва мог обхватить пальцами одной руки. Камешек, чиркнув по траве, вылетал из земли с тихим чмокающим звуком, подчиняясь моей воле, и я аккуратно, чтобы не уронить на ногу, сдвигал его волей на обочину, выстраивая вдоль края тропы небольшую, неровную, но относительно аккуратную стенку/бордюр или скорее поребрик. Работа шла и даже доставляла странное удовольствие.

За этим занятием меня и застал Гракх, который как раз подходил к колодцу с пустыми вёдрами, чтобы пополнить запасы в доме. Он с лёгким недоумением покосился на мои манипуляции с дорогой, издал гортанный, урчащий звук (что-то среднее между одобрением и вопросом) но ничего не сказал, принявшись за своё дело. А спустя ещё пару минут показался сам Прохор, бригадир каменщиков. Его широкая, кряжистая фигура была покрыта известковой пылью, а в руке он держал замызганную холщовую сумку с инструментами.

Мы не виделись с ним, наверное, около недели, с тех пор как он и его люди начали последний этап отделочных работ. Он заметил меня, отвлёкшегося от «уборки» камней, и широко улыбнулся:

— А, Яр! А я тебя как раз ищу, — прогудел он своим низким, простуженным голосом, подходя ближе и отирая пот со лба рукавом грязной рубахи. — Принимай работу. Баня готова. Полностью. Последнюю лавку в предбаннике поставили час назад, печь опробовали, дымоход проверили: тянет отлично, нигде не дымит. С будущим легким паром тебя, хозяин! — Он коротко, по-рабочему похлопал меня по плечу.

Отлично! Баня была последним крупным объектом на нашем хуторе. Теперь у нас будет своё, собственное место для отдыха и омовения, а не только корыто и тазик в угл дома или у прудика.

Я полез в кошель, висевший на поясе, и отсчитал бригадиру оставшуюся сумму, что был ему должен: шестьдесят серебряников за работу, блестящие, увесистые монеты с чеканкой Серебряных Шпилей. Прохор с довольным видом ссыпал их в свою сумку, звякнув монетами.

— Спасибо, Прохор, — искренне сказал я, пожимая его мозолистую, крепкую руку. — Если увидите магистра Скалза, передайте ему, пожалуйста, что я приглашаю его как-нибудь заглянуть ко мне на огонёк, на чай. Хочу обсудить с ним кое-какие вопросы, да и просто поблагодарить за помощь.

Прохор кивнул, пообещав передать, затем попрощался с людоящером кивком и направился к выходу со двора, где его уже ждали остальные рабочие, собиравшие свой нехитрый инструмент. Я проводил их взглядом и, чувствуя новый прилив энергии, уже не столько от зелья, сколько от осознания завершения важного этапа.

— Гракх! Бери воду с собой! — крикнул я, махнув рукой в сторону свежесрубленного, пахнущего сосной и мятой строения, что стояло чуть поодаль от дома, у самой кромки леса и пруда. — Идём, посмотрим на баню! Нужно осмотреть наше новое хозяйство.

Лизард, тяжело ступая, взял ведра и, урча от любопытства, направился за мной.

Новое строение оказалось именно таким, как я и заказывал: добротный сруб из ладных, плотно пригнанных сосновых брёвен, с предбанником, помывочной и просторной парной. Пахло внутри деревом и свежей глиной. Печь-каменка, сложенная из дикого камня, уже была готова к растопке. Пол был ровный, из широких, хорошо струганных досок, с небольшим уклоном к сливу. В углу стояла бочка-чан для холодной воды и большая стальная прямоугольная водогрейка, вделанная прямо в тело печи. Лавки и полок из липовых досок были гладкими, тёплыми на ощупь, без единого сучка. Осмотрев строение со всех сторон и удовлетворённо хмыкнув, я тут же отдал команду:

— Гракх, тащи сюда ещё хворост и дрова из поленницы, да побольше и помоги мне с растопкой. Топить будем от души, по-нашему, чтобы жар стоял до костей. Баня — это святое!

Сам же я направился обратно к колодцу, где застал вдали задумчиво стоящего Сергея. Людоволк, видимо, вышел из дома, ища ящера, что так и не принёс воду, и теперь озадаченно оглядывал двор в поисках ленивого рептилоида.

— Сергей, — окликнул я его, — Гракх сейчас дрова таскает для бани. Бери вёдра, они в бане, и таскай воду из колодца в баню. В чан, и в бочку! Нам нужно наполнить их до краёв. Сегодня у нас у всех будет банный день!

Сергей коротко, без лишних слов, кивнул и, развернувшись, деловито зашагал к бане. Работа закипела. Я самолично разжёг щелчком (магией) огонь в каменке, следя, как первые языки пламени жадно лижут сухие сосновые поленья. Воздух в бане начал быстро прогреваться, наполняясь горьковатым, смолистым ароматом дыма.

Вскоре, когда все резервуары были полны, а печь весело гудела, выпуская первый жар, на пороге бани появилась Аня. Она покинула привычное место своего обитания — дом, потому что все её помощники по хозяйству куда-то таинственно запропастились, а вода для вечерних дел так и не была принесена. Она, подоткнув подол платья, чтобы не испачкаться, нашла нас всех в бане, во время активной её подготовки, и удивлённо приподняла брови, увидев это столпотворение.

— Ух ты, — только и сказала она, оглядывая новое строение. — Вот это я понимаю: настоящая баня.

Она провела рукой по стене, постояла, вдыхая горячий древесно-угольный воздух, и на её губах появилась мечтательная, расслабленная улыбка.

Вечер выдался на славу. Несмотря на то, что день был весь в магических тренировках и делах, именно эта вечерняя баня стала его венцом. Аня пошла париться и мыться первой, и, выйдя оттуда спустя почти час с небольшим, она была почти неузнаваема. Её каштановые волосы, обычно заплетённые в строгую косу, влажными прядями рассыпались по плечам. Лицо раскраснелось, щёки горели алым румянцем, а в глазах плескалась та особенная, глубокая, спокойная блаженство, нега, которая бывает после хорошего и правильного жара. Она запахла берёзовым веником, дымом и чистотой. Вся дневная усталость и недельные заботы, казалось, ушли из её плеч и растворились в пару.

— С лёгким паром, Аня, — сказал я, улыбаясь, когда она, закутанная в чистую простыню, прошла мимо меня в дом.

Потом настала очередь мужской половины. Сергей, Гракх и я загрузились в предбанник едва ли не одновременно. Шум, плеск воды, жаркие вздохи, хлесткие удары вениками и даже смех — всё смешалось в единый, ритуальный гул. По лицу обычно молчаливого и непроницаемого Гракха было видно всё, даже без его слов: его чешуя, как правило тусклая, блестела и переливалась, в изумрудных глазах плескался такой первозданный, детский восторг, что я едва сдерживал хохот. Он сидел на нижней лавке, поддавая пар ковшом, и урчал на весь парильный зал. Я не выдержал и прыгнул разочек в пруд, чтобы освежиться и набраться новых сил, со зверолюдьми, тем более, с людоящером мне в бане не посоперничать.

«Эх, сейчас бы квасу…» - подумалось мне уже не в первый раз.

Лишь маленькой Сил, нашей дикой кошкодевочке, баня была в новинку. Она, как и полагается уважающей себя кошке, держалась от воды и пара на расстоянии. Я видел, как её силуэт мелькнул за окном предбанника, когда она, заинтригованная шумом и светом, приблизилась к бане, но стоило пару клубами выйти наружу, когда я приоткрыл дверь, как она, чихнув, отбежала подальше и устроилась на заборе, наблюдая издалека, с безопасного расстояния. Жаль, что она упускала такое удовольствие, но, быть может, для существа с настолько чутким обонянием и нежной шёрсткой на хвосте, вся эта парная процедура была не совсем по душе. Мы не стали её неволить., тем более, что ей стоило идти с Аней. Может быть, в следующий раз?

Выйдя из бани уже затемно, распаренные, красные, ленивые и умиротворённые, мы расселись на крыльце самой бане, скорее веранде у пруда, глядя на чёрное, усыпанное движущимися голубыми звёздами небо, и молчали. Сил, осмелев, подошла чуть ближе, села и, наклонив голову, с любопытством рассматривала своими золотыми, светящимися в ночи глазами, нас чистых, влажных, пахнущих берёзой и смолой. Ночной воздух был прохладен и свеж. Хороший день подошёл к концу. И завтра будет новый день с новыми вызовами и, надеюсь, новыми победами и моментами, подобными этому.