Чудовище было побеждено. Его массивное тело лежало неподвижно, источая запах гари, палёного мяса и чего-то кислого, тролльего. Пламя быстро потухло, оставив после себя лишь обугленную, дымящуюся воронку размером с мою голову.

Но расслабляться было рано: его рёв был слышен далеко, весьма далеко. Я отскочил от тела, ощущая дрожь в ногах: не от страха, а от адреналинового отката и огромной затраты сил на единственный удар. Схватив «Клинок Ангбера», лезвие которого теперь было тусклым, покрытым сажей и чем-то липким, я отступил назад, к своему спасительному сталагмиту, и снова прижался к его шершавой поверхности, сливаясь с тенью. Дыхание сбивалось, сердце колотилось где-то в горле. Я заставил себя замереть и слушать.

Лес за пределами пещеры молчал. Ни треска веток, ни скрипучих выкриков на гоблинском, ни топота десятков маленьких ног. Прошла минута, другая: тишь становилась только плотнее.

Видимо, зеленокожие карлики не захотели связываться лишний раз с этим монстром, да и крик тролля они могли интерпретировать как угодно: ярость, торжество после трапезы, предупреждение держаться подальше. Но в любом случае, связываться с разозлённым или просто активным пещерным гигантом — последнее, чего хотела бы даже их банда. Они уже отдали дань, получили своё и ретировались. Вероятнее всего, этот рёв заставил их лишь ускорить шаг по направлению к своему лагерю, подальше от возможной опасности.

У меня появилось драгоценное временное окно. Силы покидали меня, я сполз по сталагмиту на землю, усевшись в полулежащую позу, опершись спиной о прохладную каменную колонну. Трясущимися руками расстегнул пряжку на сумке Ани, достал кожаную флягу с водой. Вода была тёплой, с привкусом кожи, но на тот момент показалась настоящим березовым нектаром. Я сделал несколько длинных глотков, чувствуя, как влага растекается по иссушенному горлу. Потом нащупал в глубине сумки свёрток с остатками вяленого мяса: каждый кусок, проглоченный с усилием, вскоре приносил ощутимый прилив энергии — тупой, животной силы, необходимой моему телу. Я доел всё до последней волокнистой полосочки.

Наконец отдышавшись, я вытащил из сумки один из синих грибов, собранных ранее. Теперь, в относительной безопасности и без спешки, я мог рассмотреть его должным образом.

На вид он действительно напоминал мухомор, но из дурного сна. Шляпка была не красной в белую крапинку, а матово-белой снизу, почти молочной у краёв, переходящей в глубокий, бархатистый синий на самой верхушке шляпки. Пластинки под ней светились ярче всего — их синева была почти лазурной, голубой. Ножка была толстой, короткой, того же молочно-белого цвета, но у основания, где она уходила в мох и камень, проступали тонкие, паутинистые нити синего мицелия, тоже излучающие мягкий свет.

И тут меня вновь посетило то знакомое, смутное чувство: не зрительное, а почти тактильное, на уровне восприятия… маны? Я закрыл глаза, отгородившись от слабого свечения пещеры, и сосредоточился на объекте в руке.

Вскоре я понял: это были не просто грибы-детекторы-светильники. Они были… живыми аккумуляторами. Существами, или скорее, биомагическими образованиями, впитавшими в себя ману из чего-то в этой пещере. Может быть они впитывали её из воздуха столетиями? Или из камня? Из воды, что сочилась по стенам? Или из чего-то ещё, более глубокого?

Рисковать и пробовать на вкус что-то незнакомое в подземелье, полном троллей, гоблинов и другой нечисти, было верхом глупости. Пускай и было любопытно: а что будет? Однако я не настолько сумасшедший, потому попробовал кое-что другое: снял с правой руки перчатку, обнажив пальцы, на которых сверкали металлом и камнями мои перстни. Осторожно, как бы боясь спугнуть дух внутри гриба, я положил ладонь на его шляпку, стараясь не просто касаться её, а как бы «охватить» её духовное естество. Затем я попытался сделать то, что делал сотни раз с «кольчугой» и «пирамидкой»: мягко, но настойчиво потянуть на себя поток маны, направить его по руке в свое тело.

Эффект же был совершенно иным. В отличие от послушного, почти текучего потока из зачарованных бронзовых предметов, мана гриба оказала сопротивление. Она не хотела покидать свою оболочку. Она была… вязкой и густой: будто тяжёлый, холодный мёд, застывший в сосуде с узким горлышком. Я чувствовал её мощное, концентрированное, странно «спящее» присутствие, но вытягивать её приходилось с усилием, почти физическим напряжением.

Однако процесс все же пошёл, но мучительно медленно. Синее свечение гриба под моей ладонью начало тускнеть. Я ощущал, как тягучие, холодные струйки энергии ползут по моей коже, вливаются в запястье, поднимаются по предплечью. Ощущение было странным: не боль, но сильный, непривычный холод, за которым, однако, следовала волна тепла, когда мана, наконец, достигала центра тела, словно ассимилировалась (переваривалась) и растекалась по каналам. Часть её устремилась к опустошенной «кольчуге», и я почувствовал, как та начинает жадно впитывать её, как сухая губка.

И все же, повторюсь: это было слишком утомительно. Если мана с «пирамидки» и «кольчуги» текла, как ручей, пусть и капризный: с перепадами скорости, иногда требующий концентрации, чтобы направить его в нужное русло, то этот «дух» тек, как вязкая, студенистая слизь. Каждую микроскопическую порцию приходилось буквально выдавливать из грибной плоти большим усилием, преодолевая упругое, почти осознанное сопротивление. Поток то и дело застревал, точно образуя пробки в энергетических каналах моей руки, создавая ощущение ледяного, давящего комка под кожей. А потом, стоило ослабить хватку на долю секунды, как холодная тягучая масса тут же пыталась отхлынуть назад, втянуться в свое изначальное, родное грибное тело, будто невидимая эластичная нить соединяла её с источником.

Мой разум, привыкший к относительно простым операциям с моими аккумуляторами-артефактами, работал на износ, пытаясь адаптироваться к этой чужеродной, почти живой субстанции. Это был не просто ресурс, это была законсервированная, дикая мана, не предназначенная для быстрого извлечения. Она не «горела» чистым потенциалом, как в заряженных кристаллах, а таила в себе странный, холодный оттенок, отголосок глубокой темноты пещеры, влаги, камня и… чего-то ещё. Мне показалось, что у этого духа есть своя воля, подобная моей, но гораздо слабее. Сколько же энергии/маны я потратил на весь этот процесс? Возможно, он был даже опасен, но всё обошлось.

Меня хватило лишь на один гриб среднего размера. Когда свечение под его шляпкой окончательно померкло, превратившись в тусклое матово-белое пятно, я почувствовал, как последняя капля тягучей энергии со свистом просочилась через воображаемую пробку и растворилась в духовной системе моего тела. Гриб в моей руке стал просто «мёртвым», точнее обычным холодным грибом, лёгким и почти невесомым. Его структура казалась рыхлой, обезвоженной, но быть может, это лишь мое воображение и восприятие. Я отбросил бесформенную тёмную массу в угол, где она бесшумно шлёпнулась о каменный пол и разлетелась на множество кусочков. Быть может в будущем даст своё потомство.

Дрожь в руках усилилась, но теперь она была смесью усталости и странного, непривычного насыщения. Я проверил внутренние резервы. «Кольчуга», ранее почти пустая, теперь пела тихим, ровным гулом где-то на фоне восприятия, её запас восстановлен примерно на одну седьмую-восьмую: неплохо для одного гриба. Моя собственная мана тоже слегка пополнилась, но ощущение было смазанным, будто я выпил очень крепкого, но невкусного чаю.

Инстинктивно я взглянул на свои руки, на перстни и замер: жёлтый цитрин в бронзовой оправе на указательном пальце правой руки был пронизан тонкой, но отчётливой чёрной трещиной. Она шла от края к центру, разрезая искрящийся камень пополам, словно удар лезвия. Я снял вторую перчатку, на среднем пальце левой руки малахитовый авантюрин постигла та же участь: сеть мелких трещинок покрыла его зелёную, слоистую поверхность, уничтожив сложный рисунок и сделав камень мутным и тусклым. Оба перстня, зачарованные на удачу, были мертвы. Их структура разрушена, метки стёрты.

«Видимо, на последние события я истратил всю свою удачу», — мелькнула мысль, сухая и печальная. — «Всю, что была запасена в них».

И это было похоже на правду. Удача — абстрактное, неуловимое понятие, и все же, в мире, где воля и мана могут менять свойства материи, она, возможно, была таким же ресурсом, как сила или скорость. И я его исчерпал до дна. Удача, которая позволила успешно привлечь внимание голдинсов и скрыться от них, удача, что помогла найти эту пещеру с грибами, что позволила клинку попасть в уязвимое место тролля и пожечь его изнутри… За всё нужно платить.

Я глубоко вздохнул, сжав кулаки, чтобы не дрожали пальцы. Остальные перстни на обеих руках (усиливающие различные физические параметры: ловкость, силу, выносливость, восприятие) были целы. Их камни (небольшие яшма) были целы, не треснули. Может быть, потому что их функция была прямой, простой: укреплять плоть и кости, а не окутывать владельца невидимым покровом благосклонности судьбы.

Я сосредоточился на них поочерёдно, устанавливая привычную, почти автоматическую связь. Мана из «кольчуги» и моих собственных резервов потекла навстречу, тонкими струйками вливаясь в металл и кристаллы. Процесс занял несколько минут. Я ощущал, как пустоты в энергетической структуре перстней заполняются, как камень за камнем достигает своего предела, после чего начинает мягко отталкивать дальнейшие попытки закачать в него больше энергии. Когда я закончил, на пальцах левой руки лежала привычная тяжесть заряженных артефактов, готовых к работе. Это немного успокаивало.

Затем я взял в руки «Клинок Ангбера Mk I», и тут сердце сжалось уже по-настоящему: то, что я увидел, было ужасно, в самом прямом смысле вызывало у меня глубокое огорчение, как у ремесленника и создателя. Великолепные, кропотливо выгравированные серебряные руны, что тянулись по центральной линии клинка от гарды почти до самого острия, исчезли. Вернее, не исчезли совсем, а остались их жалкие, оплавленные следы: серебро, не выдержав чудовищного жара синего анти-тролльего пламени. Оно вскипело, побелело, а затем стекло вниз тонкими, уродливыми наплывами, смешалось с сажей и грязью, затвердев в виде безобразных, тусклых подтёков. От чётких, геометрически точных символов не осталось и намёка. Лишь местами проступали обгорелые контуры, похожие на шрамы.

Я провёл пальцем по лезвию там, где когда-то сияла руна под кожей ощущался лишь шершавый, неровный рельеф оплавленного металла. Ни малейшего отклика, ни искры, ни тепла. Метки были уничтожены, стерты.

«Полагаю, мои ножны вряд ли смогут подобное восстановить», — констатировал я про себя с той же горечью.

Ножны были зачарованы на поддержание заточки и целостности лезвия, на медленное, пассивное восстановление мелких повреждений. Но это… Это была катастрофа. Ножны могли бы десятилетиями полировать клинок, и эти наплывы так и остались бы уродливыми памятниками моей битве.

Однако сам клинок (длинный и прямой, выкованный из добротной стали) был цел. Он не погнулся, не дал трещин. Его баланс остался прежним. Он был тяжёл, прочен и всё ещё смертельно остр, если не считать налипшей грязи и гари. Это был уже не «Клинок Ангбера», магический инструмент и оружие пироманта. Это был просто не плохой стальной меч. И в этом мире, где все ещё в ходу бронза (что уж говорить про оружие гоблинов), стальной меч всё ещё был грозной силой.

Я бережно, почти с нежностью, протёр лезвие клочком чистой ткани из сумки, снимая крупные комки сажи. Потом вернул его в ножны. Бронзовые пластины, обтянутые кожей, мягко обняли металл, и, сосредоточившись, я почувствовал привычное, слабое биение пассивного зачарования: ножны пытались сделать своё дело, борясь с загрязнениями. Однако против оплавленного серебра они были бессильны. Стоит, однако, отметить, что я в свою очередь уже поднатаскался чувствовать ману и невидимые глазу магические процессы.

Время шло. Я не мог позволить себе долгой печали. Я вернулся к груде синих грибов у стены. Теперь, зная их природу, я смотрел на них не просто как на диковинку, а как на стратегический ресурс. В экстренной ситуации эта вязкая, труднодоступная мана могла спасти жизнь, да и для экспериментов они пригодятся. В любом случае, стоит показать их Элиасу и расспросить про них подробнее.

Сумка Ани была относительно вместительной, но не бездонной. Я аккуратно, стараясь не повредить хрупкие шляпки, стал укладывать внутрь грибы среднего и небольшого размера. Их сине-голубое свечение, мерцающее в темноте, создавало призрачное, подводное освещение внутри сумки. Запах был слабым, землистым, с лёгкой горчинкой. Когда основное пространство было заполнено, я накрыл драгоценный груз свёртком грубой, но чистой ткани, предназначенной для перевязки ран. Ткань приглушила свет, сделав его почти незаметным снаружи, и защитила грибы от повреждений.

Работа заняла несколько минут. Закончив, я снова присел, прислонившись к стене, и дал себе строго отмерянный отдых: примерно пятнадцать минут. Позволил мышцам расслабиться, дыханию выровняться, а мыслям улечься. Я прислушивался к пещере, к лесу за её входом: ничего, только тихий шелест воды и далёкие, неразборчивые звуки ночного леса.

Потом мой взгляд упал на огромное, лежащее на полу, тело тролля. Жаль, очень жаль: кожа пещерного тролля была бы бесценным материалом. Из одного предплечья можно было выкроить несколько нагрудных пластин для доспеха и сами доспехи/одежду. Жир, сухожилия, кости: всё имело свою цену в ремесле или алхимии. Даже клыки, размером с мой нож, пошли бы на рукояти или магические компоненты.

Но у меня не было ни времени, ни инструментов, ни сил для такой работы. Разделка такой туши — дело многих часов для команды опытных мясников. А один, уставший, с одним лишь мечом и ножом. А после как всё это дотащить одному? Это было невозможно. К тому же, запах крови и внутренностей неминуемо привлёк бы падальщиков из леса.

«Полный комплект кожаной брони из него было бы иметь просто прекрасно: любая броня из этой кожи будет легче, тоньше и удобнее, чем из обычной кожи, имея те же характеристики брони. Или можно сделать что побронерованиее, рассчитывая на те же габариты и толщину…», — с горечью констатировал я, вставая и отряхиваясь.

Мечты ремесленника и охотника разбивались о суровую реальность выживания.

Я совершил последнюю проверку: сумка плотно застёгнута, меч на поясе, перчатки на руках. Окинул взглядом пещеру. Потом развернулся и твёрдым шагом направился к выходу, за которым ждал ночной лес.

Воздух снаружи ударил в лицо прохладой, влажностью и миллионом запахов: хвоя, прелая листва, ночные цветы, сырая земля. После спёртой, насыщенной запахом крови и гари атмосферы пещеры это было как глоток свободы. Звёзды, точнее, те самые тысячи медленно движущихся голубых огоньков ночного неба, светили сквозь небогатые разрывы в кронах различных деревьев, конкурирующих за местное пространство. Лес жил своей, не обращающей на меня внимания, жизнью: где-то кричал филин, скрипели ветви, шелестели в подлеске мелкие зверьки.

«Мне следовало добраться домой без приключений как можно скорее», — проговорил я мысленно, почти как мантру.