Проводив Яра и Гракха, я осталась стоять у ворот хутора, чувствуя странную смесь облегчения и лёгкого беспокойства. Облегчения — потому что брат уехал по делам, которые были ему важны и понятны, а с ним — тот самый ящер, чьё молчаливое присутствие всё-таки давило на окружающих злоумышленников. Фелид-девочка, словно тень, растворилась где-то в сарае, у пруда, лес или на чердаке, её как обычно не было ни слышно, ни видно.

Сидеть в четырёх стенах, когда за окном начало летнего дня, а кристалл уже разгорячился и над лесом золотил верхушки сосен с березами, было выше моих сил. Да, были дела: можно было перетрясти постельное бельё, подмести полы, почистить котлы, замочить бобовую похлёбку на ужин. Всё это я делала почти на автомате, это не было тяжким трудом, а скорее ритмом, успокаивающим и знакомым. Но сегодня душа просила другого. Просила простора, запаха хвои и прелой листвы, тишины, нарушаемой только шелестом ветра и птичьими трелями. Просила дела, где нужны не мои руки, привыкшие к перу и счётам, посуде и тряпкам, а мои глаза, уши и всё то, чему научил меня Тарас.

Я не стала долго раздумывать. Быстро переоделась в свой охотничий наряд — прочные холщовые штаны, заправленные в грубые, но удобные сапоги, тёмно-зелёную рубаху из плотной льняной ткани, поверх неё — безрукавку из лосиной кожи, когда-то подаренную отцом и бережно вычиненную моими же руками. Волосы туго заплела в каштановую косу и обернула вокруг головы, чтобы не цеплялись за ветки. Надела три бронзовых перстня с вставками из пёстрой яшмы — подарок Яра: лёгкий, но ощутимый магический усилитель на пальцах. В волосы воткнула две бронзовые заколки, тоже его работы: понятно, что тоже не для красоты.

Затем взяла свой лук — простой, поношенный, из гибкого ясеня, который много месяцев назад подарил мне Тарас со словами: «На, девонька, учись. Настоящий лук, он простой, как топор. Не сломается». Тетива была из крепких жил, чуть потёртая, но упругая. Колчан со стрелами (смесь деревянных и костяных, с шипами для птицы или для меткой стрельбы по маленьких целей) пристегнула к поясу. Две плетёные корзины, лёгкие и вместительные, перекинула через плечо на длинной верёвке из пеньки: такой же прочной и неброской, как всё в моём снаряжении.

Выйдя во двор, я почти столкнулась с Сергеем. Он стоял, прислонившись к косяку, и внимательно, безмятежно смотрел на юг, в сторону леса. Его серый мех слегка шевелился на утреннем ветерке, а янтарные глаза были полуприкрыты. Он почуял мой подход, не поворачивая головы.

— В лес, — сказала я просто, не как приказ, а скорее, как приглашение.

Он кивнул, одним плавным движением оттолкнувшись от стены. На нём была его обычная простая одежда, а за поясом торчала рукоять бронзового ножа — того самого, что Яр назвал «Примулой».

— Хворост, ягоды, грибы, травы, разведка, — перечислила я цели. — Тяжёлое — на тебе.

Ещё один кивок. Он без слов взял у меня одну из корзин и пустой бурдюк для воды, который тут же наполнил из колодца.

Мы двинулись. Дорога от хутора к опушке смешанного леса на юге была недолгой, минут двадцать неспешным шагом. Сначала шли по луговине с высокой, по пояс, травой, где стрекотали кузнечики и порхали бабочки. потом шли по краю поля, где уже золотилась чужая пшеница. Воздух был чистым, пахнущим землёй, цветами и далёким дымком из трубы чьей-то печи. Решили пройтись вначале так, по опушке, а уже затем углубится и проделать путь обратно, таким образом передвигаясь зигзагами и покрывая большую площадь леса.

У самой опушки я остановилась, окидывая взглядом знакомую чащу. Сюда я ходила часто: за хворостом для растопки, за земляникой на солнечных полянках, за подберёзовиками после дождя. Эта часть леса уже была для меня, как своя кладовая. И, как в любой хорошей кладовой, самые лёгкие и доступные припасы здесь уже были собраны. Хворост, сухой и годичный, я с Сергеем вымела ещё в первые недели. Ягоды — те, что поспели — давно превратились в сушёную добавку к каше. Грибы тоже не росли тут каждый день.

«Значит, надо идти дальше», — подумала я без страха, а с лёгким, приятным волнением.

Это было то самое чувство, которое я любила: граница между известным и неизведанным, вызов, требующий всех моих навыков и внимания.

— У опушки не будем собирать, — сказала я Сергею. — На обратном пути, чтобы не тащить лишнюю тяжесть.

Он снова кивнул, его волчьи уши повернулись вперед, улавливая звуки леса. Мы вошли под сень деревьев. Свет сразу же стал другим — зелёным, прохладным, дробным. Лучи пробивались сквозь густую листву дубов, клёнов, берез и сосен, рисуя на земле и стволах движущиеся световые пятна. Воздух наполнился запахами: влажная земля, перегной, хвоя, цветущая где-то в глубине черёмуха. И тишь: не абсолютная, а живая, наполненная десятками мелких звуков: стрекот насекомых, перекличка птиц, шорох ящерицы в сухой листве, далёкий стук дятла.

Я шла впереди, но не наступала, а как бы аккуратно ступала между шумами, стараясь не нарушать естественный ход вещей. Я пыталась словно сливаться с сущностью леса. Мои глаза скользили по окружающему пространству, выхватывая детали: сломанная ветка на высоте пояса (потревожена проходящим зверем, возможно, лосем), клочок серой шерсти на коре (заяц), свежий, ещё влажный помёт оленя. Уши ловили каждый звук, фильтруя привычное от потенциально опасного.

Сергей шёл за мной, бесшумно, как тень. Его присутствие ощущалось не шумом, а спокойной, звериной уверенностью. Время от времени он останавливался, глубоко, почти беззвучно вдыхая воздух.

Примерно через полчаса неспешного движения, когда мы уже миновали несколько знакомых мне полян и углубились в часть леса, где бывала реже, я решила заговорить. Тишина между нами была комфортной, но мне хотелось понять его состояние.

— Запах, — сказала я, не оборачиваясь. — Тот, странный, каменный. Он ещё чувствуется?

Сергей сделал паузу, снова втянул воздух.

— Нет, — ответил он своим низким, немного хрипловатым голосом, в котором всегда слышался лёгкий рык. — Исчез. После того как… стража взяла ту женщину.

Его слова были немного неуклюжими, но смысл ясен. Я кивнула, продолжая идти, переступая через упавший ствол.

— Значит, он был от неё? Чтобы скрыть свой след?

— Да, — подтвердил Сергей. — Сильный запах. «Пустота» и камень. Маскировал её… и другие запахи. Мешал.

Теперь я понимала. Всё то время, пока мы обживались на хуторе, пока Яр везде бегал со своими планами, а мы с Сергеем патрулировали периметр, за нами следили. И не просто следили, а использовали какую-то алхимию или магию, чтобы скрыться от волколюда. Но Сергей всё равно что-то почуял. Он чувствовал не саму слежку, а её маскировку — неестественную, чужеродную пустоту в палитре лесных запахов. И теперь, когда источник этой маскировки (та самая невзрачная женщина, что следила за Яром и была поймана в доме Элиаса) оказался в темнице, запах исчез. Лес вокруг снова стал… чистым. Понятным.

— Теперь легче? — спросила я.

— Да, — его голос прозвучал почти удовлетворённо. — Теперь чую лес. Зверя, птицу, воду, гниль… Всё, как должно быть. Никакой пустоты.

От этого стало немного спокойнее на душе. Одна невидимая угроза исчезла. Но я помнила слова Василия о темных скрытых опасностей Аргониса. Но сейчас, здесь, почти в родной для меня стихии, в лесу, с Сергеем, чей нюх снова стал нашим главным стражем, я чувствовала себя в относительной безопасности.

Мы шли дальше, всё глубже. Я сосредоточилась на своём деле. Глаза выискивали признаки того, что может быть полезно: заросли дикой малины (ягоды ещё зелёные, но через неделю-другую поспеют), грибные места (пока только мухоморы, но есть и признаки подосиновиков), сухостой подходящего размера для хвороста. Всё это я мысленно отмечала, чтобы помнить на обратном пути.

Сергей, тем временем, работал своим носом. Он иногда показывал рукой в сторону от тропы: «Кабан. Прошёл недавно». Или: «Родник. Вон там, за холмом». Или просто останавливался, прислушиваясь к чему-то, что было недоступно моим ушам.

Это было… прекрасно. Я ловила себя на мысли, что улыбаюсь. Не широко, а так, уголками губ. Этот тихий, методичный поиск, это полное погружение в мир, который жил по своим, простым и жестоким, но понятным законам. Здесь не было сложных договоров, как у Яра с Василием, не было магических формул, не было угрозы со стороны скрытых врагов в городе. Здесь была только земля под ногами, лес вокруг и задача: увидеть, услышать, понять и взять то, что нужно, не нарушив баланса.

Я обожала это. Возможно, даже больше, чем тихую работу с бумагами и счетами у Василия, которая тоже приносила своё удовлетворение. Но здесь… здесь я была не Аней, помощницей купца или сестрой талантливого артефактора. Здесь я была просто девушкой с луком, которая знает лес и умеет в нём жить, здесь я была охотником. И рядом был Сергей, не человек и не зверь, а что-то среднее, чья природа была здесь, в этой дикости, так же уместна, как и мои навыки.

Мы углубились уже на добрых пару вёрст от опушки. Лес стал гуще, светлее не стало, но и совсем темно не было. Воздух был прохладным и влажным. Где-то вдали, слева от нас, послышался слабый, но отчётливый звук — шум воды, не ручья, а чего-то более полноводного.

— Река? — спросила я, приостанавливаясь.

Сергей, уже уловивший звук и запах, кивнул.

— Да. Широкая. Не та, что у хутора.

Интересно. Значит, где-то здесь протекала ещё одна река, скорее всего, наша речушка — это приток этой лесной реки. Это стоило запомнить и, может быть, позже исследовать: как источник рыбы, как путь, как ориентир.

Я уже собиралась предложить свернуть в ту сторону, как Сергей вдруг замер. Всё его тело напряглось, уши встали торчком, ноздри расширились. Он медленно, очень медленно повернул голову, всматриваясь и вслушиваясь в чащу прямо перед нами. Его рука легла на рукоять «Примулы».

Моё сердце пропустило удар. Я мгновенно замерла, сняла лук с плеча, но не натягивала тетиву, чтобы не производить лишнего шума. Мои глаза впились в то место, куда смотрел Сергей.

Сначала я ничего не увидела. Только обычную лесную чащобу: папоротники, кусты, стволы деревьев, переплетение ветвей. Однако потом заметила на одном из стволов, на высоте примерно моего роста была странная неглубокая, но явно свежая зарубка. Точно не когтем зверя: слишком ровная. И не топором дровосека: тут не было ни пней, ни следов рубки. Это было похоже на удар кривым оружием, а чуть левее, на земле, в мягком мху, отпечатался явно не звериный след: след, похожий на босую человеческую ногу, но с длинными, почти когтистыми пальцами.

Сергей, не отводя взгляда от чащи, прошептал одно слово, от которого по спине пробежал холодок:

— Гоблины.