Корвин потратил на подготовку весь оставшийся вечер, следующий день и половину утра после. Его лучший наряд (тёмно-желтый бархатный камзол с серебряным шитьём по краям рукавов и стоячему воротнику) был извлечён из сундука, вычищен щёткой и отглажен под горячим медным утюгом служанкой, которую он на время оторвал от дел из своей разливухи поблизости. Камзол был дорогим, купленным лет двадцать назад по сходной цене у одного обедневшего и задолжавшего ему дворянина, и с тех пор надевался лишь несколько раз: на свадьбу почившей сестры, на переговоры с главой гильдии контрабандистов, да теперь вот. Под ним висела новая рубаха из грубого, но белого льна, без единого пятна. Штаны из чёрного сукна, заправленные в высокие, но начищенные до мягкого блеска сапоги из бычьей кожи. На поясе вместо привычного меча и пары кинжалов висел лишь изящный стилет в ножнах — символ статуса, а не оружие. Сам Корвин даже попытался пригладить свои жёсткие, седые волосы, смочив их водой с добавлением капли душистого масла, но они упрямо торчали в стороны, как щетина кабана. Его лицо, изрезанное шрамами и морщинами, с мутно-белым слепым глазом под рассечённым веком, выглядело непривычно открытым и почти беззащитным в этом наряде.
Его сопровождение также претерпело метаморфозы. Двое самых презентабельных, на его взгляд, головорезов (Глеб и Сенька) были облачены в чистые, хоть и простые, холщовые рубахи и кожаные куртки без явных пятен и порезов. Им было приказано оставить своё привычное оружие (зазубренные топоры и тяжёлые дубины) и взять лишь прямые кинжалы, спрятанные под куртками. Их лица, обычно искажённые готовностью к насилию, теперь выражали скорее неловкость и смутное раздражение, будто их заставили надеть тесные и неудобные маски.
— Не зыркайте тут своими волчьими глазками на меня, — прошипел Корвин, собираясь у выхода из своего подземного логова. — Вы теперь охрана уважаемого господина. Сложите руки, стойте смирно и ни слова без моего приказа. Поняли?
Глеб и Сенька кивнули, переглянувшись. Они не понимали всей этой суеты ради какого-то старого мага-неудачника, но авторитет Корвина был непререкаем, пускай они и были новичками в банде.
Путь до Квартала Алхимиков был недолгим, но напряжённым. Корвин шагал размеренно, стараясь не смотреть по сторонам с привычной оценивающей угрозу хваткой. Его люди шли сзади, неуклюже пытаясь казаться просто грубоватыми слугами. Прохожие (в основном мелкие ремесленники, торговцы травами и пожилые люди) провожали их удивлёнными взглядами. Трое здоровенных мужиков в относительно приличной одежде, с бандитской выправкой, пробирающиеся по узким улочкам квартала философов, аскетов, затворников и алхимиков, выглядели так же естественно, как бык в лавке хрусталя.
Дом Элиаса предстал перед ними таким же, каким его описывали: приземистый, вросший в скалу (колонну) пирамиды, из тёмно-серого, почти чёрного камня, поросшего лишайником. Узкие щелевидные окна под самой крышей или того, что от нее осталось были зарешечены простыми, но прочными железными прутьями. Воздух вокруг был тихим, спёртым, пахло сыростью, старым камнем и слабым, едва уловимым запахом озона и сгоревшего ртутного сурика.
Корвин остановился перед толстой дверью из темного, почти чёрного дуба, окованной по краям полосами кованого железа. На ней, на уровне груди, зияла небольшая горизонтальная щель, похожая на почтовый прорез, но без каких-либо заслонок или ставней. Она казалась просто прорезью в древесине, ведущей в непроглядную тьму за дверью.
Он сделал глубокий вдох, откашлялся, сглотнул комок нервного напряжения и постучал костяшками пальцев по дереву. Звук был глухим, приглушённым, словно дверь вела не в жилое помещение, а в склеп.
Прошло несколько секунд полной тишины. Затем из щели медленно, как густой туман, начал сочиться дым. Он был непохож на обычный печной дым: серовато-белый, непрозрачный, но с мерцающими, как утренний туман на болоте, переливами. Он не рассеивался, а клубился целенаправленно, формируя неправильную, бледную массу перед самым лицом Корвина. В центре этой массы вспыхнули две точки слабого, фосфоресцирующего жёлто-зелёного света: подобие глаз.
Голос, которым заговорил дым, был будто его владелеца разбудили посреди важнейшего вычисления или сладкого сна.
— Кто дёргает меня от дел? Назови себя создание. И убедительно объясни, зачем тебе это нужно.
Корвин выпрямил спину, стараясь придать своему голосу бархатистую убедительность, которой он пользовался при редких переговорах с подкупленными чиновниками.
— Почтенный хозяин этого дома, — начал он, делая небольшой, почти придворный наклон головы. — Я представляю интересы одного знатного господина, пожелавшего остаться в тени. Мой патрон — человек глубоко образованный, ценитель редких знаний и неординарных умов. Он следил за вашими… исследовательскими трудами, Элиас Зольник, и был впечатлён глубиной и смелостью ваших идей там, где другие видят лишь догмы.
Корвин сделал паузу, надеясь увидеть в дымчатых «глазницах» проблеск интереса. Но дым лишь медленно пульсировал, как колышущаяся желеобразная масса.
— Мой господин, — продолжал лидер «Ворона», наращивая любезность, но в его голосе невольно проскальзывала привычная хрипотца, — желает предложить вам свои ресурсы. Финансирование для ваших изысканий, доступ к закрытым коллекциям, защиту от… назойливого внимания менее просвещённых умов. Всё, что может потребоваться учёному такого калибра. Взамен он просит лишь чести быть вашим благодарным слушателем и, быть может, партнёром в применении некоторых из ваших открытий. К примеру… его весьма интересуют вопросы усиления за счет свойств временных артефактов.
Всё это время его охранники стояли позади, Глеб смотрел в землю, а Сенька, молодой и горячий, уже начинал ёрзать от такого унизительного стояния впустую и лебезящего поведения его босса.
Дымное создание замерло. Оно не дрогнуло, не издало звука. Просто зависло в воздухе, словно оценивая полученную информацию через какой-то незримый, магический фильтр. Минута тишины растянулась в вечность. И затем голос прозвучал снова, но теперь в нём не было просто раздражения: сквозь него прорывалось холодное, почти физически ощутимое презрение.
— Загадочный господин, — проскрипел дым, протягивая слова. — Ресурсы, защита, партнёрство. Ложь — удел рабов, свободные люди должны говорить правду. Я не нуждаюсь в покровителях, предпочитающих свету тень. Мои знания не продаются, не сдаются внаём и не обсуждаются с теми, кто прячет лицо. Закончим этот пустой разговор. Убирайтесь.
Отказ был настолько резким и прямым, что у Корвина на мгновение перехватило дыхание. Он ожидал подозрительности, торга, осторожных вопросов, да и то, лишь после того, как их пустят внутрь, а тогда половина дела уже будет сделана. Но не этого открытого, ничем не прикрытого, чуть ли не высокомерного изгнания. Его тонко выстроенная дипломатическая атака разбилась о стену полного равнодушия, как хрупкая стеклянная бутылка о броню боевого голема. Щёки под седой щетиной залила волна горячей крови, не гнева пока ещё, а ошеломлённой ярости от того, что его, Корвина, вот так, с порога, отшили, как наглого попрошайку.
И этого оказалось мало: пока он переваривал удар, Сенька, стоявший слева, не выдержал. Его терпение, и без того тонкое, лопнуло, как гнилая верёвка. Он воспринял унижение шефа как личное оскорбление. Возможно, в его голове даже мелькнула похвала товарищей потом, в кабаке, за то, что не стерпел. Он резко шагнул вперёд, выдвигаясь из-за плеча Корвина, его молодое, неотёсанное лицо исказила злобная гримаса.
— Эй, ты, зазнавшийся старикашка! Да ты хоть знаешь, кто перед тобой стоит? Кому ты тут смеешь грубить, старая поганка? Открывай дверь и ползи на разговор, пока тебя не выкурили из этой норы как крысу!
Слова прозвучали громко, грубо, прорезая тихий воздух переулка. Корвин почувствовал, как у него внутри всё сжалось в ледяной ком. Он медленно повернул голову, глядя на Сеньку. В его единственном работающем глазу не было ярости, только усталое, почти философское разочарование, как у человека, который снова и снова наступает на одни и те же грабли.
«Молодняк», - промелькнула у него мысль, холодная и отчётливая. — «Совсем борзый и глупый. Совсем как мой племянник…»
Связь возникла мгновенно, как вспышка света в тёмной комнате. Сеньку в банду привёл именно тот самый сын его покойной сестры, тот самый вечный источник проблем. Это с его лёгкой руки в банде завелись эти шумные, борзые, нетерпеливые щенки, думающие, что силой можно решить всё, даже разговор с магом. Теперь эту глупость приходится расхлёбывать ему, Корвину.
— Сенька, закрой свой поганый рот и отойди! — Попытался он остановить его, голос стал ниже и резче, чем он планировал, это был уже не голос дипломата, а командира. — Ситуация не та…
Но было уже поздно. Дым, неподвижно висевший перед ними, вдруг ожил. Из рыхлой туманности он сгустился в серую, упругую субстанцию, напоминающую щупальце, и молниеносно ударил. Он не прошёл сквозь плоть и кости, а обволок голову Сеньки плотной, внезапно пеленой, проникнув в рот, нос и уши. Глухой, булькающий крик, смягчённый слоем магической материи, прозвучал под удушающим колпаком. Сенька закашлялся, забился, его руки потянулись к лицу, но встретили лишь упругий, вязкий барьер, который не рвался и не отставал. Он стал синеть, глаза закатились. Его судороги длились недолго. Через несколько секунд его тело обмякло, и он рухнул на каменные плиты тротуара с глухим стуком, не издав больше ни звука. Магическая дымка медленно отползла от его лица назад к двери, оставляя после себя лишь лёгкий запах озона и сонную неподвижность жертвы.
Оттуда, из щели, голос прозвучал в последний раз: абсолютно бесстрастный, как скрип перемалываемых жерновов.
— Следующий разговор, если таковой состоится, будет последним в вашей жизни. Убирайтесь. Сейчас же.
Дверь не дрогнула. Щель оставалась просто щелью, ведущей в темноту. Но воздух вокруг стал густым, тяжёлым, давящим на виски, как перед грозой.
Корвин молча смотрел на тело своего охранника. В его глазах не было ни жалости, ни страха за Сеньку. Было холодное, расчётливое понимание полного провала. Его авторитет при людях был буквально опрокинут и растоптан поведением новичка и этим дымным существом. Он, лидер «Ворона», стоял здесь, в притворно-приличном камзоле, в откровенно враждебном ему квартале, с оглушённым подчинённым у ног, и был выставлен за дверь, как назойливый попрошайка. Стараться не выглядеть бандитом оказалось бесполезно: магия Элиаса словно видела суть.
Он кивнул Глебу: одному резкому, короткому движению головы. Глеб, с серым от напряжения лицом, нагнулся, подхватил безвольное тело Сеньки подмышки и оттащил в сторону, к стене соседнего дома. Корвин последний раз взглянул на непроницаемую дверь, затем развернулся и пошёл прочь тем же размеренным шагом, с которого начал. Но теперь в его осанке не было и тени притворной любезности. Спина была прямая, плечи развёрнуты: он снова был в своей стихии, но пока это было отступление, и горечь усвоенного урока. Подход с позиции лести не сработал, придётся думать иначе. А пока — нужно унести ноги отсюда, подождать пока молодой оклемается и позаботится, чтобы этот урок он запомнил надолго, да и другим было неповадно. Заодно надо еще и Кроту («любимому» племяшу) дать по шапке.