Я проснулся рано утром в новой постели. Сон был глухой, глубокий, как будто после долгой дороги, но не потому, что тело отяжелело от пути, а потому, что вокруг наконец-таки стояла не та тревожная тишина трактирных коридоров, а полная, густая тишина собственного дома. Она была другой: не отсутствием звуков, а их правильным, уместным порядком. Сначала я этого не заметил, осознание пришло чуть позже, а пока я просто открыл глаза и увидел потолок: свежие доски, с мягкими желтовато-розовыми прожилками древесины, запахом сосны, сена и смолы. От них в разные стороны расходились балки и подпорки, тоже новые, чуть темнее и прочнее (видимо, другой вид древесины). В окне, где был виден пруд и край леса, уже плыло молочное, размытое предрассветное сияние — тот особый свет, который бывает только в первые минуты после пробуждения мира, когда кристалл ещё не раскрыл свою полную силу, а заря уже разлилась по небосклону.

Я повернулся на бок, подушка под головой была мягкой, набитой свежей гречневой шелухой и ароматными травами (Аня добавила что-то по рецепту знахарки Марфы из Зорени, наверное, чабрец и/или мяту, хмель?), матрас твёрдый, но не жесткий, сложенный из нескольких слоёв соломы, камыша и мха (как налажу производство и сбыт своих временных артефактов, можно будет купить подушки и с более дорогой набивкой). Все это я чувствовал не как отдельные детали, а как единое целое: новая постель, новый дом, новый этап жизни.

Дверь комнаты была слегка приоткрыта. Я не закрывал её намеренно, хотел, чтобы воздух циркулировал между этажами. Я подумал о том, как лучше сделать замок или хотя бы простую деревяшку-защёлку на будущее, чтобы никто случайно не входил и дверь сама не раскрывалась. Но сейчас она стояла не просто открытой, а именно приоткрытой так, что между ней и стеной оставался узкий промежуток, в который могла пролезть некрупный подросток или, скажем, большая кошка. Я также не сразу обратил на это внимание, но потом подметил.

Серое одеяло из овчины сейчас валялось на полу, и оно лежало как-то по-другому: не просто брошенным, а словно примятым. Это одеяло было в целом нормальным, но на нем явно был след: легкое углубление, неглубокое, но заметное, а рядом края были чуть завернуты внутрь, точно кто-то подтянул их к себе.

Я несколько секунд просто рассматривал этот след, стараясь понять: мне показалось или это действительно имело место быть? Может кто-то был здесь ночью, лежал или сидел на этом одеяле?

Зайти в комнату и остаться рядом — это был уже серьезный шаг. Я не знал, что чувствовал: легкое напряжение, опасение? Нет, скорее странное, почти щемящее удивление. Она не трогала меня, не пыталась что-то взять, даже, наверняка, не подходила близко, просто сидела или лежала рядом на овчине в тёмной комнате. Это было не агрессией, не попыткой нападения, а чем-то совершенно иным. Ну, на улице ночью действительно бывает прохладно, даже посреди лета, даже для зверочеловека.

Я одел простую холщовую рубаху, которую мама дала мне перед отъездом, штаны из грубого сукна и мягкие, уже поношенные сапоги от сапожника Игната. Я спустился вниз, где званая сестра уже готовила наш первый завтрак в этом доме.

Первый завтрак в новом доме — это всегда особый момент, даже если его готовят не с парадными блюдами, а с простыми продуктами. Пятнадцатилетняя девушка стояла у печи, в большой комнате уже было тепло. Она двигалась уверенно, без той нервной быстроты, которая бывала у нее после пожара кузни или во время первых дней в трактире: теперь это были плавные, хозяйственные движения: поставила чугунок на плиту, бросила в него кусочки солонины, которые мы взяли из «Золотого Якоря», добавила картофель (нарезанный крупными ломтями), ложку масла, щепотку соли и тех специй, что Василий дал нам как презент на новоселье (смесь сушёного укропа, петрушки и какой-то горьковатой травы, похожей на тмин). Потом моя званая сестра взяла большой глиняный кувшин с водой из речушки (вода была холодной, чуть-чуть мутноватой от взвеси, видимо, она зачерпнула лишнего ведром, однако вода все равно была чистой на вкус), аккуратно пропустила ее через ткань и залила всё это в чугунок. Пар сразу поднялся густой белой колонной, заполнив воздух запахом мяса, овощей и дымной печи.

Когда я спустился, Аня повернулась, увидела меня и просто кивнула этим кивком, который означал: «я занята, но ты можешь подойти». Я подошёл и просто стоял рядом, наблюдая, как она перемешивает содержимое чугунка длинной деревянной ложкой, потом добавляет туда разрезанную пополам луковицу, затем ещё щепотку какой-то крупы: возможно, ячменя, который тоже был в наших запасах. Это было не кулинарное искусство, а просто практическая готовка: быстро, без изысков, но с пониманием того, что нужно для сытного начала дня. Я видел её лицо: чуть сосредоточенное, но без той напряженности, которая была в первые дни после возвращения из Аргониса. Здесь она была на своём месте: не помощницей купца, не сиротой в чужих стенах, а хозяйкой в собственном доме, который мы строили вместе. Хотя ладно, по большей части мы лишь заплатили и помогли расчистить участок.

— Травяной чай будет через десять минут, — сказала она, не отрывая глаза от чугунка. — Сергей уже принес хворост для растопки во дворе. И сказал, что кошкодевочка где-то в камышах у пруда: все также наблюдает.

Я пошел умыться. Вода в пруду была теплой, не то что в речке, даже в это время года: пруд питался не из теплых источников, а из маленькой речки, которая стекала из леса, потом текла между ним и полем, была всегда прохладной и свежей, наверное, где-то в лесу чуть выше была крыница (ключ/источник). Я зачерпнул воду из притока и поднес к лицу. Холод ударил по коже, но потом стало легко и свежо: как будто это было не просто очищение, а небольшое испытание, которое тело принимало с готовностью. Я тут же взбодрился, вытер лицо краем рубахи, потом посмотрел на пруд: он был небольшой, округлый, с камышами по краям. Эти камыши были высокие, уже подсохшие после весеннего роста, и теперь стояли как частокол из тонких, желтоватых стеблей с коричневыми верхушками. После них на берегу росли густые кустарники. Между ними действительно можно было скрыться и увидеть оттуда весь двор, дом, даже мастерскую на другом конце участка. Идеальное место для наблюдения.

Сергей сидел снаружи, на том же пне, который остался после расчистки участка: большом, широком, частично обгоревшем, но твердом. Он сидел не в той напряженной позе, которая была у него при первом знакомстве или при охране стройки, теперь это была почти расслабленная поза: ноги немного расставлены, руки лежат на коленях, спина прямая, но не как у солдата, а как у человека, который просто отдыхает после работы. Между его зубов был какой-то зелёный колосок, похожий на молодую пшеницу или дикий злак, который он, вероятно, нашёл на краю поля. Он не ел его, просто держал, перекатывая языком, как будто это была привычка или способ сосредоточиться.

— Она там, — сказал Серый Коготь, не меняя позы, голос его был низким, чуть глухим от раннего утра. — В камышах: просто сидит и смотрит.

После мгновения тишины, волколюд продолжил:

— Ночью. Она была в вашей комнате, — его янтарно-медные глаза, которые обычно были сосредоточены на окружении, теперь смотрели прямо на меня, с тем осмысленным вниманием, которое у него появлялось только когда дело касалось чего-то важного. — Я не вмешиваться, раб не может навредить хозяину.

Сергей лишь подтвердил мои собственные наблюдения. Возможно, фелид даже спала или пыталась спать рядом. А рано утром, перед тем как все проснулись, девочка снова юрко сбежала, вернулась в камыши, в свою наблюдательную позицию. Это было даже забавно.

Я стоял рядом с Сергеем, глядя на кусты у пруда, пытаясь увидеть там движение, тень, любой знак. Но ничего не было видно: только стебли, колышущиеся от легкого ветра, и пятна света, которые уже становились ярче с каждой минутой. Внутри меня что-то щемило, не тревога, а скорее понимание: я стал своеобразным шатким, но хоть каким-то центром для этого маленького, дикого существа. Не просто владельцем, а человеком, которого она, возможно, почти выбрала как точку безопасности или свою последнюю надежду для своего доверия ко всему человечеству. И это было большой ответственностью для меня.

После мы все вместе (втроём) позавтракали. Завтрак был простым, но сытным: похлёбка из солонины и картофеля, с добавлением ячменя, лука и тех специй, дала густой, почти клейкий бульон, который согревал сразу после первых ложек. Аня разложила его в три глубокие глиняные миски: одинаковые, простые, без украшений, но прочные, с толстыми стенками, которые держали тепло достаточно долго. Мы сидели за новым кухонным столом: тоже простом, из некрашеного и не оформленного дуба, с шестью стульями. Сидеть на них было удобно, как будто стол и стулья уже знали наши тела.

Мы ели молча, но не потому, что было нечего сказать, а потому, что это молчание было естественным: как будто первые совместные действия в новом доме не нуждались в словах, они сами были коммуникацией. Сестра иногда поглядывала на окно, где уже виднелись первые движения бригады Прохора: сегодня и завтра они будут доделывать мастерскую. Сергей ел быстро, но не жадно, методично, ложка за ложкой, пока миска не опустела. Я ел медленнее, чувствовал каждый кусочек, каждый вкус: солонина была жестковатой, но после долгой варки стала мягкой, картофель разварился почти до состояния пюре, ячмень дал плотность, лук — легкую горчинку. Неплохо в целом, хотя это была не еда для удовольствия, а еда для энергии. И она работала: после завтрака тело стало теплым, готовым к работе, а голова чистой, без той тяжести, которая иногда бывает после ночи в новом месте.

Я пометил у себя в голове, что надо будет заказать вырыть колодец на участке. У нас, конечно, есть речка с прудом, и вода в нем чистая, но колодец — это другой уровень независимости и будет ближе к дому. Пруд зависит от речки, которая может пересохнуть в жаркое время или загрязниться если что-то произойдет выше по течению. Например, падение крупного дерева или деятельность животных. Колодец, особенно если его правильно сделать (с глубокой шахтой, каменным или деревянным обсадкой, системой фильтрации) даёт воду, которая не зависит от поверхностных источников. Она может быть холоднее, чище, и её всегда можно получить прямо на участке, без необходимости ходить к пруду. Кроме того, колодец — это признак постоянного жилья: не временная точка, а место, где люди планируют остаться на долго. Это было не просто практической необходимостью, а даже символическим шагом: мы здесь не просто «живём пока», мы построили дом, который должен стать полноценным хозяйством. Жаль, что до меня это не сразу дошло, да и Прохор что-то промолчал, не предложил. По всей вероятности, я слишком сильно его нагрузил своими чертежами и правками. И, возможно, он подумал, что я и так всё уже для себя решил и знаю, пускай мне и всего тринадцать. Хотя кто его знает? В любом случае, обвинять его в этом я не мог, только себя.

Я поблагодарил Аню за вкусный завтрак. Главное были даже не сами слова, а тот тон, который был в них: признание её усилий, её нового роли здесь. Она ответила небольшим, почти незаметным наклоном головы: как будто это было естественно и это не стоило моей благодарности. Сергей также сказал спасибо, видимо приобретая новую для себя привычку.

После же я вспомнил об одном деле и попросил сестру помыть серое овчинное одеяло для нашей соседки, на всякий случай. Она, естественно не отказала. А я взял миску с порцией еды для наше кошкодевочки и отнес наружу, поставив на пенек вместе с кружкой чая.