Я глубоко вздохнул, стараясь сформулировать слова, затем я произнес:

— Конечно, уважаемый Элиас Зольник, я вернусь, будем продолжать делиться знаниями и идеями друг с другом. Если честно, то я польщён и сильно удивлён, учитывая нашу огромную разницу в возрасте. Мне всего 13 лет. Знаете, мало кто воспринимал бы меня всерьёз, тем более, если дело шло бы о магических теориях. Магия… такая сложная область.

Алхимик сначала широко улыбнулся, его глаза снова сверкнули той искренней, детской радостью, но затем его выражение лица сменилось. Улыбка медленно сошла, превратившись в более глубокую, почти философскую задумчивость. Он склонил голову, его седые пряди волос скрыли часть лица, и он проговорил медленно, с оттенком горечи и цинизма, который я не ожидал от такого воодушевлённого человека.

— Знаешь сколько я встречал дураков, которым далеко за пятьдесят-шестьдесят? — начал он, его голос стал тише, но более резким. — Настоящих дураков и это еще мягко сказано: толстокожих, самодовольных, уверенных в своей учёности, потому что они прочли десять стандартных трактатов и повторяют заученные молитвы. Они знают ответы на все вопросы, потому что вопросы заданы так, как они привыкли. Эти невежды никогда не задают новых вопросов. Я забыл о твоём возрасте, как только ты начал отвечать на мои первые вопросы. И ты, мальчик не просто отвечал, ты сам задавал интересные и новые вопросы. После ты видел не просто текст, ты видел структуру, смысл, противоречия. Это… это дороже любой степени или звания. К тому же, — он добавил, с горькой усмешкой, — я мало с кем общаюсь в последнее время. И когда общаюсь… часто это превращается в монолог. Люди либо не понимают, либо не хотят понимать…

Исследователь отвёл взгляд от меня, его глаза затуманились воспоминаниями. Он начал рассказывать, его голос стал повествовательным, полным оттенков потерянного времени.

— Во времена моей работы библиотекарем в Королевской Магической Академии… у меня было гораздо больше контактов, — сказал он, почти мечтательно. — Тогда я ещё не был… отступником. Я был просто Элиасом, одним из многих служащих архива. У меня была доступ к самым древним свиткам, к оригиналам работ великих магистратов и мыслителям прошлого. Я общался с перспективными студентами, которые приходили за материалами, с преподавателями, которые иногда требовали редкие тексты для своих исследований. Были даже вечера обсуждений в узких кругах… но всё это растворилось во времени, как песок.

Библиотекарь замолчал на мгновение, а затем продолжал, с более конкретным примером:

— Скалз… тот маг земли, что посоветовал тебя меня… когда-то обратился ко мне за помощью и консультацией: в годы своей учебы и молодости. Он был тогда просто учеником, полным энергии и амбиций, но с недостатком понимания фундаментальных принципов взаимодействия стихий. Студент хотел не просто швырять камни в будущем, он хотел понимать, почему его магия земли работала так, а не иначе. И как это все можно комбинировать с ветром и пламенем. Я тогда помог ему, объяснил некоторые базовые концепции из старых текстов о симбиозе стихий. Мы даже… можно сказать, немного даже сдружились. Он был одним из тех, кто видел ценность не только в практических навыках, но даже в теориях и гипотезах, в том, что еще не открыли или не доказали другие.

Тон Элиаса стал более грустным.

— Но таких как Скалз был полно. И они… редко задерживались. Время, обязанности, карьера… всё это растворяло людей. Слушал, он стал уважаемым, дорогим специалистом, занятым своими делом. А я… Иногда он заходил, брал какие-то редкие свитки по земной магии, благодарил, вспоминал старые времена… но наши разговоры становились всё более короткими, всё более формальными. Скалз повзрослел, перестал задавать новые вопросы: он уже знал все ответы.

Алхимик немного взгрустнул. Его плечи опустились, и он медленно подошёл к одному из своих шкафов: не простому стеллажу, но массивному, старинному деревянному шкафу с множеством ящиков и полок, забитым до верху книгами, свитками и папками. Он остановился перед ним, словно перед монументом своей жизни.

— Моей работой в библиотеке было… по большей части копирование книг, — сказал он, повернувшись ко мне, его голос стал чуть более оживлённым, но с оттенком гордости за свой, теперь уже почти забытый всеми талант. — В этом у меня был почти дар. С помощью магии огня (как я понял уже, что на самом деле это магия жара) я быстро выжигал под копирку страницу за страницей целых циклов сочинений и магических трактатов, попутно, естественно, изучая их.

Элиас открыл один из ящиков шкафа. Внутри, аккуратно уложенные, лежали сотни, если не тысячи, тонких свитков, пергаментов, небольших книжиц. Все они были идеальными копиями оригиналов: текст, орнаменты, даже иллюстрации были переданы с поразительной точностью, будто отпечатаны, но без следов чернил и только черно-белыми. Свитки казались слегка обожжёнными по краям, бумага имела специфический, чуть более плотный и жёсткий вид, как будто подверглась термической обработке.

— Почти вся эта библиотека у меня дома, — заявил архивариус, указывая на весь свой кабинет. — Это самые ценные, по моему мнению, копии книг… или ветхие, никому не нужные оригиналы из библиотеки королевской академии, где учатся и преподают лучшие волшебники Королевства Серебряных Шпилей.

Он замолчал, давая мне время осознать масштаб. Я взглянул на стеллажи, на шкафы, на груды бумаг. Учитывая в принципе огромную ценность книг в этом мире, каждый трактат, каждый учебник, каждое собрание знаний было дорогим, часто уникальным, передаваемым из поколения в поколение: все эти сборники знаний должны стоить целую гору золота. Одна только копия того фолианта по термодинамике, сделанная таким мастерским способом, могла стоить несколько золотых монет, если не больше (главное найти ценителя или коллекционера). А здесь… здесь были сотни таких копий. И оригиналы, которые могли быть вообще бесценными для определённых кругов.

— Да, — согласился Элиас, видя моё осознание. — Не совсем легальные копии, тем не менее, стоят они целое состояние.

И Элиас с его талантом мог жить припеваючи, просто копируя книги на продажу для богатых коллекционеров или для других академий. Но он не жил припеваючи. Старик жил здесь, в этом доме, вросшем в скалу (колонну пирамиды), в квартале, который был далеко не самым богатым. Его одежда была старой и потрёпанной, его лаборатория заполнена не дорогими инструментами, а собранными по крупицам бывшими в употреблении приборами, часто даже сделанными своими руками. Он жил чуть ли не в трущобах, в одиночестве, полностью поглощённый своими идеями, которые никто, кроме него, не считал ценными.

По идее, такого ценного мыслителя, с его уникальным талантом копирования, с его глубоким, неортодоксальным пониманием магии, надо всячески беречь и финансировать все его исследования. Но Элиас Зольник жил чуть ли не на задворках магического мира, отвергнутый и забытый всеми.

— Как и идеи автора книги (коим уже за три века), что ты недавно изучал целую неделю, — его голос стал более суровым, — многие идеи вашего покорного слуги также посчитали еретическими, ошибочными и оскорбительными. Я всегда имел проблемы с коммуникацией, дипломатией и политикой. Да и связей особых не было: я не родился в знатной семье, не принадлежал к какой-либо могучей гильдии. Моя ценность была в знаниях, в понимании… но это ценность, которую легко игнорировать, если ты не умеешь красиво говорить или не имеешь покровителей.

Он сделал паузу, его глаза снова устремились в прошлое.

— Я перешел дорогу некоторым влиятельным людям, которые мыслили слишком консервативно и догматично. Я высказывал свои теории в узких кругах, критиковал стандартные учебники, предлагал альтернативные объяснения для классических заклинаний. Это восприняли как опасность, как угрозу устоявшейся системе и авторитету некоторых персон. Академия, чтобы избежать проблем и замять конфликт, уволила и отреклась от меня. Официально — за «нарушение правил архива» и «неподобающее поведение». Неофициально… чтобы я не «смущал» студентов и не «подрывал» авторитет преподавателей. — На секунду повисла тишина.

— Так я и оказался тут, — завершил он, с горькой усмешкой указывая на хаос вокруг. — Но свои изыскания не забросил. И чародейская дымка, и другие защитные механизмы — это всё вынужденная мера. Не для защиты от других магов или злых сил. Для защиты от воров, которые могли украсть мои книги на продажу. Знания здесь — это единственное, что у меня есть. И они слишком дорогие, чтобы позволить какому-нибудь голодному оборванцу из соседнего квартала вынести их и продать за несколько десятков серебряников в ближайшей таверне.

Мы стояли в тишине, среди этого огромного храма знаний, созданного одним, отвергнутым человеком. Запах старых книг, пыли и горьких трав казался теперь не просто атмосферой лаборатории, а атмосферой целой жизни, посвящённой поиску истины в мире, который предпочитал удобные сказки.