Вечер сгущался за стёклами, заиндевевшими причудливыми морозными узорами. Прежде чем лезть в жерло печи, я сделал паузу. Несколько мелких, но ярких камешков яшмы, найденных у речки, лежали передо мной на ладони: кроваво-красные полосы на тёмно-зелёном, жёлтые всполохи на сером. Они были красивы сами по себе, но теперь им предстояло стать частью единой системы.

Мой взгляд упал на центральное звено моей «кольчуги» — то самое колечко с невзрачным речным камнем, что служило своеобразным «сердцем» для всей сети мановых аккумуляторов. Используя тонкую медную проволоку и весь свой скромный ювелирный навык, я аккуратно убрал старый треснувший камешек и оплел это кольцо, прикрепив к нему три яшмовых камушка. Идея была проста: энергоёмкие камни могли бы стать буфером, стабилизатором, тем самым «предохранителем», на этот раз с более ярким и тройным. Ведь одно дело, когда на твоей рубахе лопаются деревяшки с «+1 к мане», а другое, когда по тебе уже растекается расплавленная медь температурой в 1000+ градусов.

Сделав это, далее я натянул на руки толстые рукавицы, сшитые мамой из старого тулупа, и взял длинные, массивные щипцы с деревянными рукоятями, уже почерневшими от жара. Дверца печи, раскалённая докрасна, встретила меня волной сконцентрированного зноя, от которого заслезились глаза и задёргалась кожа на лице. Воздух над ней колыхался, искажая очертания.

Первый тигель с касситеритом: я засунул щипцы в жерло, нащупал ими бортики глиняного сосуда и медленно, очень медленно, чтобы не расплескать содержимое, потащил его наружу. Он был нестерпимо тяжёлым от раскалённой массы внутри. Все-таки, о кольцах на силу следовало подумать. Поставив тигель на массивный пень, подготовленный мной для таких случаев, я отступил на шаг, давая металлу немного остыть и затвердеть.

То, что я увидел, заставило сердце учащённо забиться. Внутри тигля, под слоем тёмного, пористого шлака, лежала небольшая, но явственная лужица застывшего металла. Он был не идеально серебристым, а скорее тускло-белым с сероватым отливом, поверхность виднелась неровной, покрытой морщинами и окислами. Но это было оно: олово. Пусть грязное, пусть с примесями, но добытое собственными руками из безликого камня. Я аккуратно расколол тигель лёгким ударом молотка (обожжённая глина легко лопалась), и небольшая, весом, может, с полкулака чушка неочищенного олова выкатилась наружу, всё ещё отдавая жаром.

— Получилось, — прошептал я, и в горле пересохло не только от жары.

Второй тигель с халькопиритом ждал своей очереди. С ним было сложнее, я надел повязку и вытащил сосуд тем же образом. Когда я разбил его, внутри обнаружилась не лужица, а скорее губчатая, пористая масса тёмно-красного, почти бурого цвета с вкраплениями зелёного малахита и чёрного шлака. Медь, но какая? Она больше напоминала застывшую пену или губку, чем слиток. Всё из-за серы и прочих примесей, которые не успели полностью выгореть. Однако, когда я ковырнул эту массу щипцами, внутри проглянул характерный розовато-красный блеск настоящего металла. Его было меньше, чем олова, и выглядел он куда менее презентабельно.

В этот момент снова пришла Аня.

— Можно? — прозвучал её голос.

— Да, — сказал я, всё ещё не отрывая взгляда от своих примитивных, но таких важных трофеев.

Она подошла поближе, зажмурившись от жара, всё ещё исходящего от печи и остывающих тиглей. Её взгляд скользнул по разбитым «черепкам», затем упал на два невзрачных куска металла на плите.

— И это… оно? — спросила она, не скрывая лёгкого разочарования.

Вероятно, она ожидала увидеть блестящие слиточки, как на картинках.

— Это оно, — кивнул я, и улыбка сама расползлась по моему лицу. — Грязное, неочищенное, полное шлаков, но олово и медь из простых камней. Теперь их нужно будет ещё не раз переплавить и очистить… однако начало положено.

Я протянул ей чушку олова. Она взяла её осторожно, ощупывая ещё тёплый, шероховатый металл.

— Тяжёлый, — констатировала она. — И некрасивый.

— Зато свой, — сказал я твёрдо, глядя на эти два куска рукотворной материи.

В них был не только металл: в них был доказанный принцип, преодолённое незнание, шаг вперёд — это было куда ценнее любого покупного слитка.

Вечер завершился за разбором результатов. Я аккуратно собрал кусочки металла, сложил их в отдельный новый глиняный горшочек. Шлак и обломки тиглей пошли в отвал — может, пригодятся для чего-нибудь потом, печь я затушил, оставив тлеть угли до утра.

Лёжа потом на своей узкой кровати в горнице, прислушиваясь к равномерному дыханию Ани и родителей, я мысленно перебирал планы: рафинация меди и олова, эксперименты со сплавами уже из собственного сырья. И, конечно, таинственный сине-фиолетовый камень, о котором трактат молчал.

«Может быть, духи почувствуют, сколько сил я вложил на этот раз и будут более сговорчивыми…»

…

Следующее утро началось с привычного ритуала. Позавтракав тёплой овсяной кашей и выпив кружку травяного чая, я отправился к своей печи. Родители позволяли заниматься мне моим хобби и не настаивали на чем-то другом. Не знаю их мотивов, но в этом мне несказанно повезло. Отцу с мамой и Аней я все равно помогал, просто делал это не каждый день.

Январский воздух был колючим и прозрачным, «солнце», отражаясь от снега, слепило глаза. Печь, остывшая за ночь, стояла угрюмым каменным истуканом, покрытым тонкой изморозью и снегом.

Первым делом надо разжечь: я засыпал в жерло дровишки, пропитанные дёгтем, подложил лучину и долго дул самодельным веером из тонких досок, пока внутри не зароптало первое пламя. Пока печь набирала температуру (а это дело небыстрое) я занялся уборкой в «баньке-мастерской». Подмел пол, убрал осколки вчерашних тиглей в отдельный ящик, разложил по полочкам инструменты: молотки, щипцы, напильники. Навёл порядок на верстаке, где среди стружек и металлической пыли лежали заготовки будущих колец и обрывки меди. В чистоте и порядке работалось лучше: ум становился таким же ясным, как этот зимний воздух.

Когда из смотрового отверстия повалил ровный, густой жар, я поставил внутрь тигли с вчерашними трофеями: губчатой медью и тусклым оловом. В этот раз я добавил в тигель с медью немного древесного угля в качестве флюса: вычитал в трактате, что это помогает связать оставшиеся примеси. Пока металлы снова переходили в жидкое состояние, медленно и неохотно, я сел на свою табуретку и взялся за заготовки.

Десяток маленьких, аккуратно выточенных из ольхи и сосны колечек лежали передо мной: работа почти медитативная. Взял кольцо, сосредоточился, нанёс лёгкое, почти невесомое касание, метка «+1 ед. макс. маны» ложилась на дерево, как капля чернил на бумагу. Одно, второе, третье… Процесс стал настолько отточенным, что я делал это почти на автомате, чувствуя лишь лёгкое, приятное покалывание в пальцах — отток маны. Готовые кольца я нанизывал на прочный льняной шнурок, завязал его на запястье правой руки поверх рукава грубой холщовой рубахи. Тяжеловатая, деревянная «браслетка» стала ещё одним кирпичиком в растущей стене моего магического потенциала. Лишним действительно не будет.

Время подошло: я вынул тигли. Результат был заметно лучше: олово стало чуть светлее, его поверхность менее морщинистой, хотя до зеркального блеска было ещё далеко. Медь же, избавившись от части шлаков, дала более плотный, менее пористый слиток, в котором уже явственно угадывался красно-розовый цвет чистого металла.

«На сегодня хватит», — решил я.

Для моих текущих целей: экспериментов со сплавами и создания простых колец такая степень очистки сойдёт.

Но тут встала новая задача: для бронзы нужно было примерно 90% меди и только 5–20% олова. Моего скудного запаса меди, добытой из пары-тройки камешков, было недостаточно. Просить у сельчан медяки за серебро? Можно. Но серебро у меня закончилось.

Так что, после обеда, когда местное «солнце» сияло ещё достаточно ярко, я подошёл к Ане, которая возилась с пряжей у печки.

— Аня, прогуляемся? — спросил я, снимая с пальца перстень с меткой «+2 к восприятию». — Поможешь с поисками. На этот раз нужно много меди: очень много.

Она отложила веретено, её глаза загорелись знакомым огоньком исследователя. Взяв протянутый перстень, она надела его на свой палец: теперь у неё было вновь целых +4 к восприятию. Мы тепло оделись и отправились к ручью.

Ручей был скован льдом, но в некоторых местах под тонкой коркой журчала вода. Аня, сосредоточенно водя взглядом по отмелям и каменистым осыпям, то и дело показывала пальцем:

— Вон там, под корягой, вижу… зеленоватый отсвет. — А в этом ледяном пузыре — что-то жёлтое.

Я работал палкой, лопаткой и молотком, откалывая мёрзлые пласты грунта, разбивая камни. Работа была тяжёлой, монотонной, спина быстро заныла от неудобных поз. Но каждый найденный кусочек халькопирита, каждый обломок породы с малахитовыми прожилками был маленькой победой. Мы наполнили холщовый мешочек доверху. Аня, несмотря на холод, была неутомима: её повышенное восприятие превращало поиск в своеобразную игру, где она была ведущей.

— Спасибо, — сказал я искренне, когда мешок стал тяжелым. — Без тебя я бы тут до весны или лета копался.

Она лишь улыбнулась, сняла перстень и вернула его мне. Её щёки раскраснелись от мороза, дыхание стелилось белым паром.

Дальше была моя очередь: вернувшись в мастерскую, я принялся дробить и очищать добычу. Стук молота об руду, завернутую в ткань, вновь раздался в кустарной мастерской. Потом снова плавка. Теперь я ставил несколько тиглей сразу, пытаясь оптимизировать процесс. Каждый вечер на чугунной плите прибавлялось немного красноватой, ещё не идеальной, но уже моей меди.

…

Так и выстроился наш ритм. Утром — помощь отцу в плотницкой. Степан поручал мне всё более тонкую работу: выстругать фигурную ножку для табурета, подогнать шип в паз, выбрать стамеской несложный орнамент. Я работал, чувствуя благодарную отзывчивость дерева, и между делом, в перерывах, точил на ноже те самые деревянные колечки для маны. Отец, видя моё усердие, в конце недели молча протянул мне серебряник. Вся деревня знала: рыжий Яр Громов меняет серебро на медные монеты и медный лом — старые, потемневшие, часто погнутые вещи. Люди только плечами пожимали: почему бы и не поменять?

Медяки отправлялись в тигель: переплавленные, очищенные, они сливались с добытой из руды медью в единый поток. И из этого потока при помощи олова рождалась бронза — сплав, который был уже крепче и податливее чистой меди. А из этой бронзы я отливал и ковал новые звенья для своей растущей «кольчуги» — тонкие, тщательно обработанные колечки, каждое несущее в себе частичку накопленной маны или крохотную прибавку к её регенерации.

Январь ушёл не громким событием, а тихим гулом печи, скрипом снега под валенками на пути к ручью, стуком отцовского молотка в мастерской, мягким шорохом моей стамески по дереву. Он ушёл, оставив после себя не пустоту, а ощущение прочного, наработанного фундамента. Запас сырья в углу старой баньки прилично вырос. «Кольчуга» над рубахой стала ощутимо тяжелее. И где-то там, впереди, уже маячил февраль — новый месяц, новые возможности.