Сегодня вечером, я поведал родителям с Аней о мешочке с золотом и серебром: от ужина мы перешли к серьёзному разговору, и я выложил на грубый дубовый стол невиданное здесь сокровище. Девять золотых и сотня серебряных монет: они засветились в свете лучины, как маленькие солнца и луны, выпавшие из ночного неба.

Реакция была предсказуемой, но от этого не менее впечатляющей. Анастасия вскрикнула, прижав руки ко рту: ещё бы, целых 10 золотых, а это в Зорени целое богатство. Отец Степан замер, пристально глядя на монеты, будто ожидая, что это мираж. На его лице боролись изумление, гордость и тревога. Аня заворожённо смотрела, её карие глаза отражали жёлтые блики.

— Боги милостивые… — прошептала мать. — Яр… Это… как? Откуда? Это не опасно?

Я объяснил всё по порядку: наш договор с Василием, аукцион, успех продажи, мою долю. Говорил спокойно, без хвастовства, как отчёт: вот что я сделал, вот что получил, вот как будет работать дальше. Я не стал скрывать ни рисков, ни масштаба происходящего.

— И это только начало дела, мама, — не успокоил я ее. — Вскоре, быть может, я смогу сделать десятки и сотни таких изделий!

Родители слушали молча. Когда я закончил, Степан тяжело вздохнул, потер ладонью лоб.

— Целое состояние, сынок, — сказал он с тихим, почти суеверным благоговением. — И всё это… твоими руками. — Он посмотрел на меня.

В его глазах была всё та же тревога, но теперь она смешивалась с чем-то новым: с уважением не просто к сыну, а к мастеру, чей труд оценят по достоинству за тридевять земель.

— Только… смотри, чтобы это золото тебя не сожрало. Да и Василий… хорош, но купец, как его сердце скажет и как монет судьбы ляжет… кто его знает?

— Он сам вложился в наше дело, папа, — ответил я. — Привёз почти целую кузню. Пока что мы на одной лодке, но ты прав, пусть человек он и хороший: но доверяй, а проверяй — известная истина. Что-нибудь придумаю, наверное…

Мы поговорили ещё, обсудили, как лучше хранить деньги (родители чуть не решили закопать в надёжном месте под полом в сенях, но я сказал, что деньги должны работать), и о том, что роскошествовать явно не будем, это привлечет нежелательное внимание. Не хватало еще барону Лествицы и ему подобным узнать, где я прячусь и чем занимаюсь. Монеты нужно было превратить в ещё большую силу: в орудия, меч и щит, но осторожно.

На следующий день начался марафон. Я выкупил у Василия весь его запас медных и оловянных предметов для каравана и из личных вещей, что у него было. Потом обошёл всю деревню, спустив все свои серебряники и медяки на остатки лома и всю посуду у тех, у кого она ещё осталась. К вечеру моя банька-мастерская превратилась в склад. У стены громоздилась груда меди, олова, старой бронзы. Воздух уже пах не просто деревом и глиной, а серьёзным предприятием.

«Пока есть время, чтобы все использовать, покуда мой партнер Василий тут, в Зорене», — подвел я мысленный итог.

Новое оборудование меняло всё. Тяжёлая стальная наковальня стояла непоколебимо, не подрагивая от ударов. Ставить ее помогал Игнат с Борисом и Львом с моим Отцом за доброе слово и капустный пирог от мамы: Катя, естественно, тоже попробовала. Все же, надо будет их как-то отблагодарить еще в будущем.

Я быстро попрощался с ними и начал творить. Молоты ложились в руку как родные, их вес был рассчитан на долгую работу. А мощные меха! Дуя в горн, они за несколько минут поднимали температуру до такого жара, что не то что бронза, даже железо начинало бы светиться желанным алым цветом (однако для железа надо построить другую доменную печь). Работать стало не просто быстрее, а в разы комфортнее: эффективность выросла.

В тишине, прерываемой лишь мерным стуком молота, гулом мехов и шипением металла, окунаемого в воду, я стал кузнецом-автоматом. Я не делал шедевров, я делал тираж: восемнадцать бронзовых перстней. Простых, без излишеств, без вставок из драгоценных камней. По шесть штук на ловкость (+2), шесть на силу (+2) и шесть на выносливость (+2). Метафора и принцип были уже давно отточены, слова «+2 к силе» уже набирались как будто сами, при этом, я понимал, что трачу ману как и всегда, но этот процесс стал уже механическим. Я научился экономить на усилиях и на концентрации, давая волю своему дару работать как бы на автопилоте.

Дело шло так быстро, что я сам удивлялся. Первые несколько пар я выковал за день, следующие были сделаны ещё быстрее. За три дня, с рассвета до глубоких сумерек, я стоял у горна. Спал урывками, съедал миски похлёбки и куски хлеба, что приносили мне Аня с матерью. Они приходили тихо, ставили еду на запасной верстак, иногда задерживались на минуту, что-то говорили ободряющее, глядя на мою огненную, задымлённую фигуру в клубах пара от закалки. Их лица были полны заботы, но они знали: я не остановлюсь до тех пор, пока не закончу свою задачу.

Команда Бориса Каменева, остановившаяся у Василия, за эти три дня ни разу не зашла ко мне. Возможно, Василий их предупредил, возможно, они сами поняли, что я занят чем-то важным и конфиденциальным. Но мне действительно было не до них: каждый новый перстень был шагом к моей цели.

К вечеру третьего дня, как раз накануне отъезда торгового каравана, работа была завершена. Восемнадцать бронзовых колец лежали на куске замши: тёплые, отполированные, невзрачные с виду, но каждый — концентрация чужой мечты о силе, о скорости, о неутомимости. Я собрал их в отдельный мешочек.

Перед отъездом я нашёл Василия на его дворе, где шла суетливая погрузка. Купец был деловит, но в глазах горел всё тот же огонь азарта. Я передал ему мешочек с его содержимым.

— Восемнадцать штук, такие же как в предыдущий раз, — сказал я тихо. — По шесть на каждый параметр.

Он заглянул внутрь, быстро пересчитал, и его лицо осветила довольная улыбка.

— Отлично, Яр, отлично! Обещаю, эти тоже уйдут как горячие пирожки. А пока… — он сунул руку за пазуху и достал небольшой, но увесистый кожаный мешок. — Вот возьми, это все медяки, что у меня остались. А твой заказ на следующий рейс я помню: чистые бронзовые слитки. Только вот сколько? Скажи.

— Чем больше, тем лучше, — ответил я. — А ещё… — я сделал паузу, обдумывая новую потребность. — Мне нужны самые качественные инструменты для тонкой работы по металлу и камню: напильники разной зернистости, маленькие зубила, боры, что-то вроде того. И если найдёшь — качественную сталь, не просто железо, самую лучшую, какую сможешь достать. Для… экспериментальных работ.

Василий кивнул, моментально переведя мои слова в список в голове.

— Будет сделано, партнёр. Качественная сталь… эх, это будет дороже железа, но привезу. В следующий раз.

Мы пожали руки. Я надеялся, что договор с ним был крепче любого письменного контракта: он держался на взаимной выгоде и первом успехе.

Перед самым отъездом я всё же нашёл минутку, чтобы подойти к команде Бориса. Они как раз осматривали упряжь одной из лошадей. Увидев меня, Лев Зоркий слегка поднял бровь, а Катерина Быстрая бросила оценивающий взгляд на мои закопчённые руки и уставшее лицо.

— Извините, что не смог нормально пообщаться, — сказал я кратко и честно. — Работа была срочная и требовала уединения. Надеюсь, не обиделись.

Борис Каменев, его лицо в мелких шрамах было невозмутимо, кивнул.

— Дело есть дело, — просто ответил он. — Мы своё отработали, ты своё: никто не в обиде.

Мы попрощались просто, по-мужски, без лишних слов. Катерина что-то тихо сказала Игнату, отчего тот засмеялся своим высоким смешком. Было вполне вероятно, что они уже что-то начинали понимать или строить догадки о природе моих «дел». Тайна никогда не была вечной, хотя кто его знает. Но пока что все было нормально.

Караван тронулся в путь, увозя Василия и мои труды. Я стоял и смотрел, как повозки уползают в серую дымку на краю деревни, пока не они скрылись за поворотом после большого камня со старым деревом.

Тогда я повернулся и побрёл обратно к своей баньке-мастерской, нужно было все еще раз проверить и запереть как следует. Уж больно много добра там сейчас ютилось. Сил не было совершенно: ни физических, ни ментальных. Мана в «кольчуге» была почти вся исчерпана, духовной регенерации предстояло много часов работы. После запирания мастерской тело уже ныло в каждой мышце, пальцы дрожали, глаза слипались: я был пустой, как выпотрошенная рыба.

Дома меня ждала тишина, остатки ужина (если смогу себя заставить поесть из последних сил) и заботливые взгляды. Аня с матерью молча усадили меня за стол, положили передо мной миску с наваристой похлёбкой. Отец поставил рядом кувшин с холодным квасом. Я ел почти не видя еды, едва удерживая ложку. Потом, не в силах бороться с усталостью, просто доплёлся до своей кровати в горнице, скинул сапоги и рухнул на постель.

Последней мыслью перед тем, как сознание провалилось в тёмную, бездонную яму, было:

«Утро вечером мудренее, а завтра… завтра посмотрим, к чему всё это приведет».

За три дня интенсивного труда я прожил, кажется, целый месяц. Но я сделал это и теперь, в тишине и почти полной опустошённости, наступило время отдыха, восстановления и… размышлений о том, куда двигаться дальше, когда открою глаза.