Дорога от портала в Зорене вилась через знакомый, но от этого не менее дремучий лес. Воздух здесь пах иначе, чем в Аргонисе: не полевой пылью и спелым зерном, а сырой землёй, прелой листвой, хвоей и влажным мхом. Солнце пробивалось сквозь плотный полог листвы редкими, косыми лучами, рисуя на земле движущиеся световые пятна. Было тихо, слишком тихо для леса, полного жизни. Даже птицы будто примолкли.

Я шагал рядом с повозкой, где сидела Аня, и это неестественное затишье заставляло насторожиться. Команда Бориса, казалось, тоже почувствовала неладное. Они не суетились, но их позы изменились. Лев Зоркий уже не просто сидел на грузе: он стоял на коленях, его лук был наполовину натянут, а зелёные глаза, похожие на глаза хищной птицы, беспрестанно сканировали чащу по обе стороны тропы. Борис и Игнат ехали на конях впереди и сзади каравана, их руки лежали на эфесах оружия. Катерину же я не видел уже минут пять. Она, шедшая у левой повозки, просто растворилась в зеленоватой полутьме под деревьями, не издав ни звука. Именно она первой почуяла беду.

Атака началась не с дикого крика, а с тихого, противного шороха и щелчка тетивы. Из чащи слева, откуда её никто не ждал, вылетела короткая, кривая стрела. Она вонзилась в борт повозки рядом со мной, с глухим стуком воткнувшись в дерево. И в этот же миг из-за стволов, из-под бурелома, из ям, прикрытых ветками, высыпались они: гоблины.

Их было с десяток или чуть больше, может, двенадцать-тринадцать. Невысокие, не выше моих плеч, с длинными руками и короткими кривыми ногами. Кожа землисто-серого или грязно-зелёного оттенка, покрытая струпьями и шрамами. Лица — карикатурно уродливые, с приплюснутыми, острыми или крючковатыми носами, широкими ртами, полными мелких острых зубов, и маленькими, запавшими глазками, полными тупой злобы, жадности и голода. Они были одеты в лохмотья шкур и гнилой ткани. В руках имелось оружие нищенского вида: дубины с каменными осколками, грубо оббитые каменные наконечники на палках, где-то раздобытые тупые ножи из ржавого железа, заточенные кости и самодельные луки с тетивой из жил.

Их сила, как я позже оценил, была не больше моей: силы двенадцатилетнего подростка, но не обременённого ни навыками, ни хорошим оружием. Их главное оружие было в количестве, внезапности и животной ярости.

Но внезапности не вышло. Едва первая стрела вонзилась в повозку, как с тыла, прямо из-за спины уже бегущих в атаку гоблинов, метнулась тень: Катерина. Она выросла будто из-под земли за спиной у двух замыкающих. В её руках мелькнули клинки — короткие, без бликов, матовые, будто вобравшие в себя весь свет леса. Два быстрых, точных движения: почти беззвучных на мой взгляд, если не считать хлюпающего звука резаной плоти и двух коротких, обрывающихся всхлипов. Два гоблина рухнули, даже не успев понять, откуда пришла смерть.

Лес взорвался действием. С вершины повозки, где замер Лев, раздался сухой, чёткий звук тетивы. Щёлк-свист. Один из гоблинов с корявым луком в руке был отброшен назад с торчащей из глазницы стрелой. Щёлк-свист — ещё один, уже с пронзённым горлом, захрипел и упал на колени.

Борис и Игнат не стали дожидаться, пока орда докатится до повозок. Они соскочили с коней и пошли навстречу, не бегом, а быстрым, уверенным шагом профессионалов, которым некуда спешить. Борис, высокий и жилистый, действовал длинным мечом с убийственной точностью. Он не рубил с размаху, наемник делал короткие выпады и отточенные удары, каждый из которых находил свою цель: горло, подмышку, пах. Его лицо было спокойным и сосредоточенным. Игнат же, напротив, вступил в бой с рёвом, от которого содрогнулся воздух. Его боевой топор, казалось, жил собственной жизнью, описывая широкие, сокрушительные дуги. Он ломал и крошил все на своем пути, привлекая к себе максимум внимание врага. Дубина, поднятая для удара, переламывалась пополам вместе с костлявой рукой. Череп, прикрытый лишь тонкой кожей, разваливался, как гнилой орех. Он был ядром, центром притяжения хаоса, в то время как Борис холодным клинком вырезал вокруг себя живую изгородь из падающих тел.

Гоблины, сначала ошарашенные ударом с тыла, теперь метались в панике. Их примитивный строй и задумка мгновенно рассыпались. Несколько, поближе к краю, бросили оружие и с визгом кинулись обратно в чащу. Но бежать было некуда и слишком поздно: кинжалы Катерины, казалось, были повсюду. Она не преследовала их, она предугадывала их путь. Один гоблин, споткнувшись о корень, поднял голову, и получил метательный нож прямо в основание черепа. Второй, уже почти скрывшийся за стволом, вдруг замер, схватившись за горло, из которого хлестала тёмная кровь, и медленно осел.

Бой, начавшийся с выстрела из лука, длился, наверное, меньше минуты. Когда стихли последние звуки (хрипы, стоны, звон металла) на лесной тропе воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Игната и тихим позвякиванием Бориса, вытирающего клинок о лохмотья одного из павших.

Я стоял, застыв, прижав Аню к себе спиной. В руках я сжимал найденный на повозке увесистый молоток для починки карет и разбития лагеря — жалкое подобие оружия. Но применять его не пришлось. Я видел всё: видел, как работала команда. Катерина — призрак, исчезающий и появляющийся в самых неожиданных местах. Лев — бесстрастный часовой, снимающий цель за целью. Игнат — разящая молния, сокрушающая всё перед собой. Борис — расчётливый стратег и убийца, зачищающий поле. Это был не бой, а демонстрация высшего мастерства против дикой, неорганизованной толпы. Слаженность их действий была пугающей и прекрасной одновременно.

— Всё чисто, — глухо произнёс Борис, осматривая окрестности. — Игнат, Катя, проверьте кусты, не затаился ли кто.

Они кивнули и растворились в зелени. Лев спрыгнул с повозки, спокойно начав вытаскивать стрелы из тел (те, что не сломались).

Аня дрожала у меня за спиной, но не плакала. Она смотрела на эту картину бойни широко раскрытыми глазами, в которых был ужас, но и какое-то леденящее понимание. Мир за пределами стен был именно таким.

Через несколько минут Игнат и Катя вернулись, кивнув Борису.

— Считайте трофеи, — сказал Борис, указывая мечом на разбросанные тела.

Они принялись за работу без лишних эмоций. Подошли к каждому убитому гоблину, и острым ножом, быстрым движением, отсекли ухо у основания. Кожаные мешочки на их поясах постепенно наполнялись этими жуткими трофеями. Игнат громко сосчитал:

— Двенадцать тварей, два уха на каждого… выходит двадцать четыре медяка от старосты в Зорени. Мелочь, но на четыре порции доброго пива в кабаке хватит. Бонус к оплате за сопровождение.

Он усмехнулся, и в его широком бородатом лице не было ни жестокости, ни отвращения: лишь удовлетворение от хорошо выполненной работы и приятной денежной прибавки.

Я смотрел на эти уши, на спокойные лица авантюристов, и понимал: для них это была просто работа. Опасная, грязная, но рутинная. Для меня же это стало еще одной прививкой реальности этого мира. Здесь за твою жизнь и безопасность платят не только серебром, но и умением быстро и эффективно лишать жизни других. И этот урок, отпечатанный в памяти запахом крови, хвои и страха, был куда ценнее любых рассказов о рангах и подвигах.

Караван тронулся дальше, оставив позади тихую поляну с телами и тёмными пятнами на земле. Лесные птицы, будто убедившись, что опасность миновала, снова защебетали. Но для меня этот лес уже никогда не будет прежним.