Вечерело. Магический кристалл на вершине дворцовой пирамиды начал свой обычный путь к ночному сиянию: уже давно погасла его яркая белизна, затем золотистое свечение начало медленно утопать в оранжевых, потом он погас в глубоких багровых тонах. Стены нашей кузни в квартале Старых Стен, обычно серые от копоти, налились в предзакатном свете тёплым медным отблеском. Окна жилой части, пристроенной сбоку, светились уютным жёлтым светом: Аня зажгла масляные лампы.

Запах, что шёл из открытой форточки кухни, заставлял живот сводить от голода после целого дня, проведённого на ногах. Не просто похлёбка: пахло тушёным мясом с кореньями, свежим ржаным хлебом, только что вынутым из печи, и чем-то сладковатым, возможно, печёными яблоками с мёдом. Аня готовила как её мать, умершая несколько лет назад: щедро, с любовью, не жалея специй, которые её отец привозил иногда с рынка.

Ужин мы ели за большим дубовым столом в общей комнате: той самой, что служила и столовой, и гостиной. Аня молча разливала похлёбку по глиняным мискам, её лицо в свете лампы было сосредоточенным, уставшим, но довольным. Она знала, что долг закрыт, видела облегчение на лице отца и, хотя она ничего не говорила, в её движениях была та же тихая радость, что и у нас.

— Спасибо, дочка, — сказал Григорий, беря свою миску.

Его огромная рука, привыкшая сжимать рукоять молота, казалась неловкой с деревянной ложкой, но он ел аккуратно, с почтительностью человека, знающего цену еде.

— Пожалуйста, отец, — ответила она, садясь напротив меня.

Её глаза, карие и внимательные, мельком встретились с моими. Она чуть улыбнулась уголками губ. Я улыбнулся в ответ.

Мы ели почти в молчании, но это было хорошее, сытое молчание. За окном окончательно стемнело, багровый свет сменился тёмно-фиолетовым, а затем чёрным бархатом ночи, по которому уже плыли первые голубые звёзды. Где-то вдалеке, с улицы, доносились редкие голоса прохожих, лай собаки, потом и они стихли.

Когда миски опустели, Аня собрала посуду.

— Я приберусь, — сказала она, уже вставая. — Вы, наверное, хотите поговорить.

Григорий кивнул.

— Да, дочка. Спасибо.

Она ушла на кухню, и вскоре оттуда послышался звук льющейся воды да стук глиняной посуды. Григорий отодвинул свою табуретку, взглянул на меня.

— Пойдём в кузню.

Мы вышли через узкую дверь, что вела прямо из жилой части в цех. Кузня ночью была иным местом: горны (потухшие, холодные), пахло не жаром и углём, а остывшим металлом, кожей мехов, маслом для инструментов. «Звездный» свет, просачиваясь сквозь закопчённые окна под самой крышей, ложился на наковальню серебристой полосой: он выхватывал из тьмы ряды молотов на стене, клещи и формы. Было тихо: так тихо, что слышно порой собственное дыхание.

Григорий подошёл к своему главному горну, положил ладонь на холодный кирпич. Он стоял так несколько секунд, потом повернулся ко мне, и в полумраке его лицо казалось высеченным из того же камня, что и стены пирамиды.

— Знаешь, Яр, — начал он, и голос его был тише обычного, без хрипотцы, почти задумчивый, — когда я был мальцом, твоих лет, нет, даже младше, мой дед часто брал меня сюда: в эту же самую кузню. Он был… не таким как я. Высокий, сухой, с руками длинными и жилистыми. Не кузнец, а скорее ювелир по металлу: часто делал украшения, инкрустации для дворянских доспехов, рукояти для церемониального оружия.

Он замолчал, глядя в темноту, будто видел там не стены, а что-то другое.

— Он баловал меня страшно. Всегда припасал кусочек сахара или сушёной вишни в кармане своего кожаного фартука. Разрешил в первый раз раздуть мех, когда мне было всего восемь: я был ужасно неловкий и сил не хватало, а он только смеялся, глухим таким смехом, и гладил меня по голове, весь в угольной пыли. Говорил: «Гриша, сила придёт, а терпение — это дар. Учись ждать, когда металл созреет, как ягода». — Григорий качнул головой. — Я тогда не понимал: хотел всё и сразу.

Он оторвался от горна, прошёлся по цеху, его тяжёлые сапоги глухо стучали по каменному полу.

— Потом дедушка умер, от болезни да старости. А затем кузню заложил и продал мой отец. После наемничество, а затем меня забрали в ополчение. А после всего… после всего я решил стать кузнецом и вернуть себе наследие моего предка. Но вскоре попал в долговую яму к Лествице…

Он остановился перед наковальней, положил на неё обе ладони, как бы ощущая под ними память тысяч ударов.

— Но сейчас… сейчас у нас есть настоящий шанс: золото от короля, заказы и имя. Я поднакоплю: ещё год, может два и выкуплю её, «Алую Подкову» обратно. Восстановлю: не для себя — для него. Чтобы его молот, молот предка снова гремел в этом квартале. И чтобы… — он обернулся, и его глаза в полумраке встретились с моими, — чтобы было кому передать это наследие и имя после меня.

Он не сказал прямо. Не сказал «ты, Яр — мой наследник». Но эти слова висели в тёплом, пахнущем металлом воздухе кузни. Они были в его взгляде: в этом новом, намеке на настоящее уважение, что постепенно появилось у него. В том, как он теперь начал советоваться со мной по поводу будущий работ, в особенности, если дело казалось дерева.

Я стоял, и комок подступил к горлу: гордость, страх, ответственность, что давила на плечи, хоть официально мне всего двенадцать. Я видел его мечту: не просто выжить и жить в достатке, а вернуть и, если повезет, преумножить наследие. И видел своё место в ней, но также видел и свою немощь: свой дар, который был лишь тенью настоящей магии. Свою неспособность дать кузне то, что ей было нужно больше всего: силу зачарования, которая могла бы попытаться поднять её выше всех остальных.

— Я… постараюсь быть достойным и помочь вам, мастер, — выговорил я, и голос мой прозвучал хрипло.

Григорий улыбнулся: широко, по-настоящему.

— Ты уже делаешь достаточно, парень. Уже достаточно, не бери на себя слишком много. Это все лишь мечты старика вроде меня, у тебя же должны быть свои мысли, свои мечты и свой путь.

Он потрепал меня по плечу, и его рука была тёплой, тяжёлой и отеческой.

— Ладно. Пора спать. Завтра рано вставать: заказ от купца ждёт.

Мы вернулись в дом. Аня уже закончила на кухне, пожелала нам спокойной ночи и ушла в свою комнату. Григорий, потянувшись, отправился в свою. Я забрался на свой чердак — маленькое пространство под самой крышей, где стояла узкая кровать, сундук с моими вещами и стол у слухового окна.

Но сон не шёл. Я лежал, уставившись в потолочную балку, по которой ползла тень от голубых звезд за окном. Мысли кружились, как листья в вихре: будущее, кузня, наследство, надежды Григория, моя слабость. Моя бесполезная метка, которая годилась лишь для того, чтобы ставить подписи на великих творениях других. Почему у меня нет настоящего дара? Почему я не могу вложить в сталь огонь, или лёд, или прочность? Почему всё, что я могу — это писать слова, которые ничего не меняют?

Я ворочался. Время текло медленно: звёзды за окном смещались, совершая свой немой путь по ночному небу. В доме было тихо: слышно было лишь тяжёлое, ровное дыхание Григория где-то там за стеной да редкий скрип половиц, остывающих после дня.

А потом звук: не громкий, не крик. Скорее… глухой удар, потом дребезжание, завтем тихий, подавленный стон: снизу, где-то с кухни.

Я замер и прислушался. Может, Аня не спит? В отличии от её отца, что спал мёртвым сном, у нее наоборот всегда был чуткий сон, поэтому по ночам мне следовало либо оставаться в своей комнатушке, либо быть максимально осторожным. Может, сама пошла попить воды и уронила что-то? Но следом послышался шёпот: чужой, грубый, перебиваемый другим. И ещё один звук: приглушённый, точно кто-то пытается крикнуть, но ему не дают.

Сердце заколотилось где-то в горле. Я быстро сполз с кровати: босиком, в одной рубахе. Пол под босыми ногами был холодным. Я подкрался к люку, что вёл вниз, приоткрыл его на сантиметр и увидел: на кухне, в слабом свете ночника, оставленного на столе, метались тени.

Трое, все в чёрном, с натянутыми на лица тряпичными масками, прорезями для глаз. Один (коренастый, с бычьей шеей) держал Аню. Она стояла в ночной сорочке, бледная как полотно, глаза ее были огромные от ужаса. Его грязная ладонь была прижата к её рту, другая обхватывала её за талию, прижимая к себе. Она дёргалась, но он явно был на в несколько раз сильнее.

Второй, высокий и тощий, обыскивал полки у печи. Третий, поменьше ростом, сгорбленный, копошился у сундука, где Григорий хранил выручку от мелких продаж. Вроде, судя по тихим звукам, доносящимся с кузни, был и кто-то еще, но не был уверен.

— Тише, сучка, — прошипел тот, что держал Аню, и его голос был хриплым, пьяным от злобы. — Не дергайся, и целой останешься, а может, ещё и повеселимся, а?

У меня в глазах потемнело, в ушах зазвенело. Я не думал, я взял свой мешочек с монетами, распахнул люк шире, раскрыл связку с медными монетами, просто резко бросил содержимое с лестницы и закричал во всю глотку:

— МАСТЕР! ГРАБИТЕЛИ!

Звук моего крика в ночной тишине был как удар грома. На кухне всё замерло на долю секунды. Потом высокий грабитель резко обернулся, его глаза в прорезях маски сверкнули. Державший Аню случайно ослабил хватку.

И этого хватило: девчонка, воспользовавшись моментом, вцепилась зубами в его руку. Тот взвыл от боли и отшвырнул её. Она упала на пол, откатилась к печи, хватаясь за полено, лежавшее рядом.

Но я уже не смотрел на неё. Я смотрел на дверь в комнату Григория. Она распахнулась с такой силой, что сорвалась с петли и рухнула на пол. В проёме стоял мастер.

Он был без рубахи, только в штанах и босой. Его мощное тело, покрытое старыми шрамами и налитыми мускулами, казалось высеченным из гранита в тусклом свете. В руке он сжимал не меч, не кинжал, а свой запасной большой кузнечный молот. Тот самый, что весил как годовалый ребёнок. В другой руке лежала короткая, тяжёлая кувалда поменьше, обычно для грубой работы.

Лицо его не выражало ни страха, ни ярости. Оно было… пустым. Пустым и страшным в своей сосредоточенности. Это было лицо не кузнеца, а воина. Того самого третьего ранга (железо), что прошёл через десятки стычек в тёмных переулках и на границах осколков.

— Вон из моего дома, — произнёс он, голос был низким, ровным, но каждый звук в нём был как удар молота по наковальне.

Грабители опешили, но ненадолго. Высокий выхватил из-за пояса короткий меч. Коренастый, потирая покусанную руку, достал дубину с гвоздями. Третий, сгорбленный, отпрянул к двери.

— У нас приказ без… — начал было высокий, но коренастый рявкнул:

— Да знаю я! Но сначала с ним надо разобраться, он нас так просто не отпустит.

Они бросились на Григория одновременно. Высокий с мечом метил снизу-вверх, целясь в живот. Коренастый с дубиной бил сверху, по голове.