Да, для инженерного сознания моей прошлой жизни в информационный век, отпускать двенадцатилетнего сына в чужой город на месяц фактически одного — это дико. Но тут это в порядке вещей, подросток тут все равно что восемнадцати-двадцатипятилетний юноша в старом мире. Полагаю, семьи, у которых по десять-двенадцать детей вообще не сильно об этом думают, разве что не могут отпустить их по другим причинам. Исключение разве что, как обычно: девочки. Нет, кто-то разумеется может не отпустить своего сына, потому что надо в поле пахать, по хозяйству помогать и отрабатывать свой хлеб, но это уже иной вопрос.

Все же, порядки и понятия тут во многом отличаются, мировоззрение другое. К примеру: самая завидная жена для крестьянина, простолюдина, ремесленника и даже купца — это молодая вдова с несколькими детьми (мальчиками). Почему? Потому что уже есть приданное в виде имущества предыдущего мужа, как-минимум пару-тройку готовых рабов/слуг/помощников для твоего дела, и она точно способна рожать. Верно не пропадешь, такой брак — выгодная сделка.

Завернув за угол, я аккуратно распределил монеты: большую часть меди завернул в сукно, чтобы не брякали во время ходьбы и положил на самое дно своей сумки, в кожаный мешочек, что висел на поясе я положил всего двадцать медяков (на мелкие расходы), а серебро я заныкал в потайной кармашек у самого сердца, что бережно и надежно сшила для меня мать. Их не нащупать и не найти, полностью меня не раздев, предположительно вору достанется лишь мелких кошель с мелочью, а остальное останется при мне.

Старый добрый мир назвал бы это паранойей (если не брать в расчёт страны третьего мира), но там полиция/милиция, камеры, да и у всех давно были пластиковые карты и остальное. Здесь же ты сам отвечаешь за себя и своё имущество, редкие стражники, что сами могут спокойно тебя ограбить, не в счёт. И целых семь-девять монет серебром — это огромная сумма для мальца вроде меня, а также лакомых кусочек для любого простолюдина и прохожего. Даже в столице на эти деньги ты бы мог вести умеренную жизнь приблизительно в течении месяца, а то и двух: пускай и за стеной.

Я поправил сумку за плечом вместе с поясом, на котором весел простецкий, но надежный, и крепкий нож отца и двинулся вперед.

Торговая площадь рынка кипела своей жизнью, кругом были деревянные столы под навесами из грубой ткани, телеги с откинутыми бортами и просто разложенные на земле товары на тряпках. А многочисленные торговцы и торговки голосили и зазывали прохожих наперебой:

— Свежая рыба! Из Озёрного осколка! Только вчера поймана!

— Ткани! Посмотри, хозяюшка, какой лён, какая шерсть!

— Глиняная посуда! Просто так не бьётся и не трескается!

— Зелень, овощи! Морковь сладкая, лук крупный репчатый!

Конечно. Проходя мимо, я не мог немного не заглядеться на разные товары и лавки. В овощной палатке по центру стояли целые корзины с картофелем разной породы (да, здесь он есть, к моему облегчению), а также капустой, луком, морковью и так далее. Тут торговали редькой и свеклой размером с мою голову. Рядом какой-то мужик торговал связками сушеных трав и грибов, лесник, наверное, или травник.

Дальше стоял здоровенный мясник в окровавленном фартуке с топором у своей лавки, отрубая куски от какой-то части свиной туши. Покупатель торговался и показывал какую именно часть и сколько ему нужно. Рядом в отдельных чашах лежали потроха (печень, сердце, кишки) и остальные части животного: всё было в цене, ничего просто так не выбрасывалось.

После шел кожевник, что продавал шкуры различных животных, как домашних, так и диких, а также некоторыми простенькими изделиями из них, вроде кошельков.

Чуть подальше, через пару палаток продавали мотки шерсти, льна, хлопка и веревки. Судя по тому как аккуратно бабка держала срез какой-то синей ткани, она была весьма дорогим товаром. Держу пари всех моих серебряников бы не хватило на пару локтей этого материала, должно быть шёлк.

Вскоре мой взгляд зацепился за лоток с диковинками, где сидел старичок на табурете у небольшого импровизированного столика из ящиков, заваленного всякой бижутерией. Я ненадолго остановился, что разглядеть эти блестяшки.

Слева стояли разные фигурки из дерева (зверье, скот, птицы, монстры, люди), некоторые были размеры всего с палец, другие с ладонь, некоторые имели отверстие для нитки, другие удобную платформу из того же дерева. Рядом с ними лежали такие же костяные безделушки, вроде гребней с узорами. По центру были браслеты из меди и бронзы, кулоны, подвески на веревках, а также камешки вроде яшмы и янтаря.

Однако мой взгляд больше всего привлек ещё более диковинный предмет: небольшой черный, мутноватый кристалл с ноготь или зернышко, в котором я кажется всего на мгновение боковым зрением уловил голубоватый, синий или даже пурпурный блеск.

— Нравится, мальчик? — старик заметил мой взгляд и беззубо ухмыльнулся. — Это осколок звезды, что упала в бездну и вернулась. Редкость. Говорят, приносит удачу.

Я поднял бровь:

— Сколько?

— Для тебя? Большое серебро и пять крупных медяков.

Я покачал головой. Во-первых, слишком дорого для неизвестной безделушки. Во-вторых, скорее всего просто кусок цветного стекла или кварца. В-третьих, у меня столько и не было. В-четвертых, «Осколок звезды» — сказки для доверчивых, хотя, в этом мире всякое бывает…

Я неловко извинился, сказав правду, мол, откуда у такого мальца, как у меня столько может найтись денег? Я быстро откланялся, чтобы старик не стал мне навязчиво предлагать рассмотреть что-то ещё в качестве приобретения, и двинулся дальше.

Мимо были лотки с запечатанными глиняными горшками, в которых покоился сладких цветочный и липовый мёд. Рядышком стояли ящики со свечками из воска и сала разнообразных габаритов на любой вкус и кошелек.

Следующим прилавком, что меня заинтересовал, был стол с металлическими изделиями. Тут ютились кухонные, охотничьи и столовые ножи, рыбацкие крючки, гвозди, подковы, петли, замки, кресала и так далее. Усатый мужчина сидел и чинил какой-то замочек, обратил на меня внимание.

— Смотри, не трогай, — строго буркнул он, не поднимая своей головы.

А я и не собирался, просто разглядывал работу: вскоре и мне предстояло научиться делать что-то в этом роде. Я присмотрелся к ножам и заметил, что все они были разного качества и исходного материала. Цены их также разнились: от десятка медяков до десятка серебряников.

«Вот к таким лавкам меня, может, и приведёт путь кузнеца», — подумал я. — «Делать ножи, петли, гвозди… и ставить на них метку: „сделано Яром Громовым“, чтобы мастера с „оценкой“ видели».

Всё это было конечно прекрасно, но для начала надо было отыскать учителя и напроситься к нему в ученики. Я обошел ещё пару рядов. Вроде лавки с музыкальными инструментами и стола с живыми курам в клетках и обнаружил редкий товар для таких мест: книги. У продавца их (нормального размера в кожаных переплетах) всего было три штуки и стояли они просто баснословных денег. Но также он торговал и простым пергаментом, листами, чернилами, перьями и несколькими тонкими детскими книжками. Для меня эта была какая-то ерунда, тем не менее, сам торговец не выглядел нищим, а даже наоборот: на вид он являлся самым статным и горделивым представителем купцов среди всех вокруг.

«Ну, ещё бы, когда за тонкую детскую книжечку со сказкой ты требуешь чуть ли не целый золотой…»

Ну хватит, тратить время попусту. Этот рынок был большим, а дальше вдоль всех главных улочек стояла ещё полным-полно всяких магазинчиков, пабов да кафешек. Так можно было бродить целый день, но время шло, а кристалл на вершине этого мира уже начал потихоньку гаснуть и клониться к более оранжевым тонам. Нужно спешить.

Я свернул в нужный мне узкий переулок и вскоре добрался до Ремесленного квартала о котором говорил Василий Фёдорович Мельников. Между плотно построенными домами улица уходила вглубь, народу тут было уже поменьше, а сама атмосфера не такой яркой и шумной. Зато это сменилось на новую какофонию, состоящую из стуков молотков, срежет пил и голоса мастеров с их подмастерьями.

Довольно скоро я наше искомую кузню. Перед моим лицом была слегка покачивающаяся от ветра обычная деревянная доска на железных цепях, что потемнела от времени и копоти, с выжженным на ней рисунком молота и наковальни: всё, как и описал купец.

Тут не было лавки или прилавка, дверь в кузню была отрыта настежь и оттуда валил настоящий жар с дымом. Да уж, с таким жаром действительно не было смысла держать их закрытыми даже в зимние морозы.

Я осторожно переступил порог, пытаясь свыкнуться с контрастом температур и запахов (едкий дым от углей, металлический привкус железа, пот, масло, пар). Громкий ритмичный стук молота также с непривычки бил прямо по барабанным перепонкам.

Эта мастерское здание было небольшим и тесным для её обитателей: вдоль стен висело множество инструментов, к примеру молотков разного веса и форм, клещи, напильники, зубила, пробойники и так далее. На столе валялись обрезки металла, проволока незаконченные изделия. У стены в углы стояла бочка с водой, рядом с ней кадка с маслом. Само покрытия пола было земляным, утоптанным и утрамбованным до каменной твердости с многогодичным налетом угольной пыли, окалины и копоти.

А в центре стояло сердце этого храма Агнбера в миниатюре: кузнечный корн. Угли пульсировали под воздействием нагнетаемого мехами воздуха. А над ними лежала зажатая клещами полоса железа, раскаленная до красна.

Её, стоя у между горном и наковальней, держал здоровенный чернобородый мужчина дет сорока. Широкие плечи, руки толщиной с мою ногу: чем-то он напоминал мне Игната Рыжеборода. Он взял заготовку и положил её на наковальню. И его мощные мускулы начали перекатываться при каждом мерном ударе об заготовку. Он имел коротко постриженные черные волосы и щетину на лице, которую не брил, наверное, уже дня три ли четыре. Лицо его было обветренным и грубым, с морщинками у глаз. На его торсе не было ни рубахи, ни сорочки, ни робы, лишь кожаный кузнечный фартук на голое тело, да грубые штаны, заправленные в тяжёлые ботинки. Мужчина был весь в старых ожогах и шрамах: следы от капель расплавленного металла, искр и масла.

Он продолжал работать не замечая меня или уверенно делах вид. Металл послушно расплющивался под его тяжелыми ритмичными ударами полуторакилограммового молота: вытягивался в нужную форму, периодически недовольно пораженчески плюясь оранжевыми искрами в разные стороны. Движение мастера были точными и уверенными, отточенными до автоматизма за многие года работы.

Помогал ему с этим, к примеру, недавно раздувая меха, худой парень с длинными руками лет шестнадцати-семнадцати. Он стоял чутка поодаль весь в поту на закопченном лице и в грязной рубахе с закатанными рукавами. Посмотрел на меня искоса, но ничего не сказал.

Кузнец, сделав еще с десяток ударом, сунул заготовку обратно в угли и повернул голову ко мне. Его темные маленькие глаза из-под нависших густых бровей оценивающе оглядели меня с ног до головы.

«Одежда, мешок, нож на поясе, деревенский, не местный, но и не нищий…»

Он быстро сделал какие-то своим выводы и даже фыркнул, не скрывая своего скептического отношения по моему поводу.

— Чего смотришь как баран на новые ворота? — прозвучал грубый и хриплый от дыма голос. — Покупать пришёл или таращиться?

Я сделал шаг вперёд, слегка поклонился, точно не заметив его тона и отношения, тем самым проявив уважение к мастеру:

— Добрый день, мастер Иван. Меня зовут Яр Громов. Я ищу кузнеца Григория Железнова. Василий Фёдорович мельников сказал, что вы знаете местных мастеров и можете подсказать где его найти.

Иван молот удивленно приподнял одну бровь, опустил свой молот на край наковальни и вытер руку о свой кожаный фартук.

— Василий? Толстяк-торгаш с повозками что ли?

— Да, он самый.

— Григорий Железнов, говоришь… — кузнец почесал бороду, оставив на ней чёрный след от угольной пыли. — Я, конечно, знаю я его. Но тебе-то он зачем сдался, мальчишка? Далеким родственником каким-нибудь ему приходишься?

— Нет, я не прихожусь ему таковым, — ответил я. — Однако, отец мой, Степан Громов, давным-давно, лет двадцать назад служил с ним в ополчении. Я же хочу попросить Григория Железнова взять меня в свои ученики, в подмастерья. Отец дал мне добро и просил передать привет старому товарищу.

Иван усмехнулся, однако не дружелюбно, а скорее скептически (иронично):

— В ученики значит? А ну-ка покажи свои руки, мальчишка.

Ничуть не смущаясь, я протянул мастеру свои ладони. Он грубо подтянул меня ща правую руку своей огромной грубой лапищей, покрытой мозолями и ожогами, и начал внимательно рассматривать каждую складку и линию, словно какая-нибудь гадалка.

— Работал чем-то? Предположу, что топором с рубанком.

— Плотницкое дело знаю. Отец — плотник, учил меня своему делу с самого детства.

— Хм. Ну, хоть не барчук изнеженный. — Он резко отпустил мою руку, снова приступил к своей работе, взявшись за клешни, где уже металлическая заготовка вновь успела как следует разогреться. — Искомый тобой мастер обитает и держит свою кузню «Алая Подкова» с лавкой в квартале Старых Стен. — кузнец положил заготовку и начал отбивать её молотком. — Это чуть на севере отсюда, внутри нижнего яруса пирамиды. Ты спокойно найдешь проход в арке у площади Трёх Башен, там ещё гильдия авантюристов стоит. Там пройдешь чуть прямо и справа увидишь вывеску с горящей подковой, это и будет «Алая Подкова», не промахнешься. А если угораздит, так спросишь у местных по пути, кто-нибудь да подскажет.

Далее своим сосредоточенным на работе молчанием под стук молота, Иван дал мне ясно понять, что разговор окончен.

Но я не ушёл сразу. Спросил:

— Спасибо, мастер Иван. А, если вдруг в «Алой Подкове» мне откажут и не примут в ученики, то вы бы могли рассмотреть мою кандидатуру?

Молот замер и его инструмент также завис в воздухе. Он посмтрел на меня так, будто я спросил не возьмёт ли он меня в сыновья:

— Кандидатуру? Э, не, прости малец, у меня ученик уже есть. — кузнец кивнул на парня у мехов. — Одного с лихвой хватает, а второго не потяну. Да и нахрена мне второй в такой тесноте? Работы не столько чтоб двоих кормить. Не-не, иди как ты куда шёл, к Железнову. Если не возьмёт — ищи другого. В Аргонисе кузнецов хватает, найдёшь кому нужны руки. А ко мне с подобными запросами лучше больше не суйся, отвлекаешь только.

Раздался мощный удар полотом об наковальню. Теперь разговор уж точно был окончен. Я кивнул, поблагодарил ещё раз и вышел из кузницы обратно на улицу. Уличный летний воздух после жара кузни, показался даже весьма прохладным.

«Площадь Трёх Башен, квартал Старых Стен, вывеска — подкова с языками пламени», — повторил я про себя, запоминая маршрут.

Пора искать Григория Железнова и надеяться, что старая дружба с отцом и все обстоятельства сработают и сложатся вместе как надо.