Неизвестно, что бы еще померещилось Михайлу Петровичу, если бы он не ощутил случайного легкого прикосновения сидящей рядом Таси. Видения пропали. Он очнулся, открыл глаза. Слава Ленину, во время приступа он не упал на пол ложи, не свалился в партер, не забился в конвульсиях. Мишель взглянул на Таисию и вздрогнул. Теперь он увидел ее завороженно смотрящую на сцену, где заканчивалось первое действие оперы «Орфей и Эвридика». Она смотрела на героев представления широко раскрытыми глазами и чуть приоткрыв свой пухлый ротик. О конспектах было забыто. Первое отделение закончилось бурными овациями. Зрители, однако, душой стремились в фойе к столикам, где их ждали полоски песочные, эклеры и ликеры. Многие уже сдвинулись с места, сбили ритм оваций, и на этом аплодисменты как-то нелепо сошли на нет. Мужчины похлопывали себя по карманам, нащупывали портсигары, соскучившись по своим папиросам. Многие женщины желали выпить в антракте кофею. Мишель приготовился помочь Тасе встать с кресла, но она, сославшись на небольшую мигрень, пожелала на весь период антракта остаться в ложе отдыхать. Выглядела она задумчивой и чем-то озабоченной, но на секунду как-то странно и внимательно посмотрела на Михаила Петровича. Мишель с облегчением вышел в прохладное фойе и тотчас направился в буфет. Его слегка покачивало, но он постепенно приходил в себя. Князь сидел по-прежнему на своем месте в уголочке буфета. Приятеля Иванова не было рядом. Адольф Ильич успел снять маску эйфории, сидел с грустным видом, чуть наклонив голову и прижав пальцы к вискам. Стол был убран. Стоял лишь один стакан. Князь пил сельтерскую. Увидев Мишеля, он очнулся и жестом пригласил присесть рядом. Михаил Петрович побоялся, что начнутся допросы о спектакле, актерах и декорациях. От оперы у него остались лишь обрывки того, что ему померещилось там в ложе во время странного приступа. Но князь как будто забыл, где находился и откуда вдруг появились вокруг эти прилично одетые сливки партийного света.

– Скажи мне, Михаил Александрыч…

– Петрович, я извиняюсь… По батюшке.

– А, да один ли табак… Шучу. Ну, прости брат, я не прав. Нельзя этак вот с родителями-то, хоть они и не твои предки. Я, впрочем, не об этом. У меня ведь нынче столько всего в голове, не знаю что и делать. Так-то вот. Не осуди уж строго. Я перед многими виновен, обижаться уже стали. Скажи мне, как она? Тоже плюнула, небось?

– Я, право, не знаю, не уверен. Я возможно ошибаюсь… – нехотя ответил Мишель и напрягся.

– Ну да, ты ведь нынче в окружении таких славных богинь, что позавидуешь.

– Да это не я, это все папенька так устроил…

– Ладно, парторгу будешь исповедоваться, брось объясняться, пустое. Я ведь грешным делом думал, что она… Софи… Что ты… Что вы с ней… А я-то кто? Тьфу. Сегодня здесь, завтра там, сегодня князь, завтра грязь. Кисти, работа спасают. А тут с чего-то в сомнения ударился. А вдруг… Ведь было электричество про меж нас, было… Я ведь ее черепаховые шпильки храню как… Оставила она их, позабыла на трюмо.

– Как черепаховые? То есть… оставила у вас? – изумился и раскрыл рот Мишель.

– Что ты, брат? Ильич знает, что подумал? Я же портрет ее писал… Была она в Валерьянке моей, волосы по плечам распустила – я попросил… Прости, брат, может и ты того… Все еще… К ней-то… А я откровенно тебе так… Послушай лучше, что я тебе расскажу. Подивишься. Я ведь, Миша, с таким чудом давеча столкнулся, что чуть умом не двинулся. Так меня это от мирской жизни и этих вот дел амурных отвлекло, что не дай партия. Вот сегодня первый раз развеять решил туман из головы, тут оказался. А надо было, конечно, лучше туда, к ней наведаться. Я ведь не только по ней, я и по портрету сохну одновременно.

Мишелю стало неуютно от всех этих откровенных слов. Он съежился, покраснел и не придумал ничего больше сказать князю, вставить хоть одно словечко. И ревность странная появилась в душе, пестрая какая-то, даже грязная, с привкусом полынной горечи, с сомнением и чувством вины перемешанная, будто не от любви зародившаяся, а от какой-то животной физиологии с рефлексами. Князь же продолжал, не замечая конфуза.

– Наведался тут некоторое время назад некий господин из партейных, солидный такой, высокого росту, с густой шевелюрой, суровый, плотный, с топорным лицом. На вид – да хоть обер-секретарь верховного сената, коллежский партийный советник или прокурор судебной палаты – не меньше. В общем, за версту видно – особого благородного звания. Поначалу не мог слова сказать, стоял как камень верстовой, губы кусал. Ну и что? Оказалось, портрет своей персоны пришел заказывать для некой особы, с которой, как я догадался, тайно сожительствовал. И чего ему совестно, думаю, меня, дело-то ведь это частное, не политическое. Нашего брата не касается. Я лицо заинтересованное. На этих блаженных презренный металл только и зарабатываю. Без них и красок-то с кистями не купишь для настоящей творческой работы. Да и на кутеж в перерывах подобный оному, – махнул князь рукой на свой стакан, – остается иной раз на донышке кармана некоторое количество. Только, говорит, сделайте милость, напишите меня сверху обнаженным хотя бы по крестцы и непременно за один присест. Ну и краснеет, значит, намекает на интимность просьбы и взаимопонимание. О полюбовнице – ни слова, но по взгляду догадываюсь, что дело тут какое-то хитрое, пикантное, хотя в душе и посмеиваюсь. Мне-то что до этих любовных интриг, я наушничать не обучен с детства, не побегу к начальству или к супруге этого неверного. В общем, слушаю его просьбу чисто чиновник похоронного бюро, с полным сурьезом на лице. Ну что ж, надобно – пожалуйте портретик-с. Торсик изобразить – и это можно-с. А может во весь росточек изволите хотеть, так и это без проблему, ради Владлена нашего. Панталончики и исподнее вот сюда повесьте, будьте добры. С вас столько-то. Ладно, брат Миша, пропущу-ка ненужное, а то на второе отделение опоздаешь. Разделся, короче, натурщик этот странный, снял сюртучок, рубашечку и прочее. Я приготовлениями занимаюсь, расставляю что нужно по местам. А потом глянул и подивился – тело крепкое у их сиятельства и растительностью обильно покрыто – на грудях, на животе и даже на спине прилично оброс. Ничего страшного, всякое бывает, вариант нормы, чему тут удивляться. Сколько угодно таких. Многие женщины в восторге даже. Поставил его в позу и прошу разрешения осмотреть, прежде чем за кисти-то браться. Хожу вокруг, всматриваюсь, поодаль встану, поближе подойду. Особенно меня спина заинтересовала. Встал перед ней и смотрю долго-внимательно – спина-то волосистая не так уж и часто попадается. И вдруг чувствую, какой-то сдвиг во мне происходит, в транс некий вхожу. Я ведь и раньше испытывал некие странные состояния, работая с картинами. Но это были какие-то пребывания в полусне. Вторая моя половина не исчезала, участвовала в процессе работы. Но сейчас было что-то особенное, иное. Кажется, я с головой ушел в другое измерение. Сначала я вдруг стал понимать, что эта шерстка, покрывающая спину и прочие части тела – это ж все не наше человеческое, имея ввиду современного человека. Это же часть иной цивилизации из далекого прошлого. Сохранилось, через тысячелетия дошло до нас. Это же частичка того доисторического человека, от которого отросла та самая ветвь, давшая жизнь современному гомо сапиенсу. Словно бандероль из не знаю какого века… Вот получите, распишитесь, привет предок ваш передает, успехов желает и здоровья. Свои собственные волосы у меня вздыбились от этого ощущения и как-то глубже и глубже я стал через эту волосатую спину двигаться назад, в смысле лететь сквозь всю нашу антропологическую спираль куда-то в неведомое прошлое, в предысторию. Закрутило меня и завертело – то ли видеть стал – прозрел, то ли представлять. Веришь, брат, или нет, но через несколько секунд я узрел одного из тех, от кого пошли гулять из одной в другую эпоху эти явления – атавизмы или рудименты, то бишь как они там по науке, в принципе нам не присущие. Я, представь, увидел его – предка того взгляд, хотя вглядывался в спину заказчика. Как будто и он меня почувствовал, смотрел в мое лицо злыми своими глазенками. У меня до сих пор в глазах стоит этот приплюснутый лоб, выдающиеся ниши глазниц, широкий нос, огромные скулы, обросшее грубое лицо, мощный торс, огромные сильные руки, обилие растительности на теле. Я видел где-то в стороне камни и обглоданные кости животных, нечистоты, сидящих в стороне женщин – кажется это были женщины, ибо на их руках были младенцы – странные морщинистые существа. А рядом более старшие дети – тоже волосатые и коренастые, грубые, будто и не дети вовсе. А потом каким-то чудом я увидел картину предыдущих тысячелетий – и все в один миг. Я узрел некую погибающую, сгорающую в огне и радиации, цивилизацию, уничтожившую саму себя бесчисленными атомными энергетическими экспериментами и оружием, опьянением и одурманиванием властью, алчностью, ненасытностью и безнравственностью ее создателей. Как однажды все живое словно домино пало ниц и исчезло, превратилось в прах. И то еще пронеслось во мне, что выдержать весь этот радиоактивный яд, кроме каких-то вирусов, умудрились лишь тараканы, ставшие белыми от радиации и постепенно в течение миллионов лет мутировавшие. Множество ветвей эволюции дали они впоследствии, стали животными, птицами и рыбами, динозаврами и мамонтами, покрывшись шерстью, перьями, чешуей, отрастивши новые конечности и крылья. Как предок наш появился на свет от таракана, я, брат, не понял, не доглядел, ибо гость мой, весьма удивившись моему ступору у себя за спиной, заволновался, задвигал лопатками и шерстью своей и спросил вдруг, не возникает ли какая-нибудь проблема, смущает ли что. Нет, говорю лишь отчасти очнувшись, будем работать, будем писать торс ваш – сказал словно в бреду.

Работал я тогда, находясь под впечатлением увиденного. Плюнул на свою голову, отдал руку и кисти с красками какой-то чужой неведомой мне силе – такое вот ощущение было. В общем рука с кистью свое делает, а сам я будто одной ногой все еще там нахожусь где-то в недрах увиденного. Ну и голова тоже – одно полушарие здесь, другое там. Не помню, может часа четыре-пять рука моя водила кистью по холсту, а клиент все это выдержал, крепкий видать был и целью задался определенной. И вот, чувствую, возвращаюсь в себя, а значит и портрет должен быть готов. Отпрянул я от холста и глядеть не стал, не посмел, отошел в сторону, плюхнулся на лавку. Готово, говорю, извольте оценить. Не будет ли претензий каких? Заказчик мой не спеша оделся, подошел, стал вглядываться в портрет, точно как я давеча в спину его вглядывался. Вдруг, смотрю, побагровел, глаза вылупил и ко мне обращается. Это что же, говорит осипшим от шока голосом, милостивый государь, за зверь такой? Это же обезьян какой-то, может даже бобер, а не человеческое существо, тем более не я. Смотрю, а гнев в нем закипает, как вода в самоваре, чувствую сейчас разгромит мне всю мастерскую, не только эту работу мою. А я даже портрета не увидал, что ж я такое натворил. Тут он уже громче, мол, да вы знаете с кем имеете дело, да я вам за такие шутки… Это оскорбление, милостивый государь. Именно, именно. Да стоит мне только… Но представляться не стал, что за шишка, и насчет угроз тоже, запнулся. Понял, видать, что и пожаловаться-то не может – осмеют, да еще спросят, что и зачем. В общем оказался в таком вот глупом положении. В конце концов плюнул, схватил шляпу и умчался восвояси. Не помню, как долго в таком состоянии я был, с места встать не могу, к портрету боюсь подойти, а надо было сразу, ибо через какое-то время дверь распахивается, вваливается обратно ко мне господин тот самый собственной персоной, не глядя на меня, молча бросает на стол червонцы, хватает сырой портрет и мгновенно исчезает. Хлопнула дверь – и словно не было ни заказчика, ни портрета с неизвестным изображением. Вот собственно и вся история. Что было на холсте – убей не знаю. Я теперь маюсь, думаю об этом, боюсь в дом умалишенных попасть. Хочу знать, что я изобразил в трансе. Опять же эти видения, что не каждому дано увидеть, узнать – сбило все это, право, с колеи. Решительно сбило. Чудно. Вот о том все и думал последнее время, маялся да по ночам не спал. Ведь это все-равно, что не дать знать человеку, кто у него родился, сын или дочь, на кого похоже дитя-то, и все ли прошло как надо. Сны про это вижу, да там все завуалировано, к утру каша в голове. Ты же видишь, в каком я состоянии нынче – то плачу, то смеюсь.

Прозвучал первый звонок. Мишель заскрипел стулом, так и не придумав, что сказать князю. И о чем же он должен говорить? Успокаивать чем-либо или сочувствовать?

– Вот что, – добавил князь, будто заторопившись тоже куда-то, – я как-нибудь справлюсь со своими тараканами. В конце концов какая уж такая беда случилась – вздор все, глупость. Полетал вороной, пора возвращаться, на ноги вставать, по земле как все ходить. Выше залетишь – больней ударишься. Ведь все равно упадешь, судьба у нас двуногих и бескрылых такая – летай, да только нызенько. Еще и руки за спиной повяжут, спрячут от нормальных людей в каменные стены, обитые мягким. Нет, не хочу. То-то, брат Миша. Только я ведь рассказываю все не тебе, прости уж, грешного. Я ей хочу это объяснить… Потому что я ее… Она для меня… Думаю, вот, что ты с ней увидишься да и передашь в двух словах, что со мной происходит, какая чушь и какой вздор. А, впрочем, забудь. Тебе ли это надо?