Белая яхта стояла на якоре возле Антильских островов посреди залива с изумрудно-синей водой. Жаркое солнце не было таким большим, как на северных морях, но оно казалось невыносимо ярким. Светило стояло почти над головой. Оно освещало, грело, щекотало, наполняло энергией. Посреди палубы, освещенной и разогретой этим ярким диском, возвышалось плетеное таиландское кресло с огромной, похожей на раскрытый хвост павлина, спинкой. В кресле уютно восседал и грелся наш хороший знакомый – мистер Гастлер. Он уже не тот, что раньше – поправился, на лице тропический загар, в зубах сигара, созданная по образу и подобию той, что всегда держал в зубах шеф, которого, кстати, здесь не было. Сбылась мечта бывшего подчиненного. Эта яхта принадлежит Гастлеру. Он ее хозяин. Это его царство. И не только яхта – нынешних владений мистера Гастлера не объять и не счесть. Перстни украшают его брезгливые пальчики с розовыми ногтями. На шее – венок, сплетенный из прекрасных карибских цветов. Белее снега его штаны, а ярко-желтая с цветами рубашка небрежно расстегнута до пупа. Красивые креолки ныряют в море и приносят Гастлеру со дна причудливые раковины, мокрые от соленой воды, с висящими остатками морских растений.

Гастлер вскрывает дорогим персидским кинжалом каждую раковину, ожидая увидеть жемчужину. Однако в каждой из них вместо драгоценной перламутровой бусинки он находит пустой глазной протез. Гангстер морщится и бросает очередной глаз в белый с цветочком, до боли знакомый, ночной горшок, стоящий рядом. Глазными протезами уже заполнена добрая половина посудины. Бесполезные пустые створки раковин выбрасываются за борт обратно в море.

Время обеденное. Приходит повар – Джеймс Гордон – и приносит Гастлеру на подносе обед, закрытый куполообразной серебряной крышкой. Гастлер ставит себе поднос на колени, а Джеймс-повар с гордым непроницаемым видом открывает крышку. На тарелке по краям изящно и красиво расположены гарнир и салат, а всю середину занимает гигантских размеров глаз. Гастлер цепенеет от ужаса, но когда глаз вдруг начинает ему подмигивать, хозяин яхты от неожиданности вскрикивает и подбрасывает в воздух поднос со всем содержимым.

Возвратился поднос уже не подносом, а ночным горшком. И не на яхту, а на резиновую лодку – прямо на голову Гастлеру. Он ужаснулся от того, чем закончился сон и в то же время от того, что вернулся с теплого Карибского моря опять в эту забытую кораблями морскую точку холодного северного полушария. В эту глушь, в эту темень, в этот холод. Он даже оглянулся, может яхта где-то рядом. И девушки… Где же эти замечательные креолки с цветами в волосах? Но рядом не было девушек с кожей цвета молочного шоколада, а был только спящий и храпящий шеф цвета свиной щетины. Сигара Босса повисла, приклеившись к его жирной нижней губе, но, однако, пока еще тлела.

Голова Гастлера болела от удара горшком. А вокруг потемки и никаких огней, кроме горящей точки на кончике сигары шефа, да слабо освещающей всю эту картину луны. Да, были, конечно, на черном небе еще мириады ярких звезды. Но и они не грели и не так уж сильно освещали лодку. Босс во сне вздрагивал, чувствуя, что сигара вот-вот потухнет, хватал ее зубами, раскуривал, не просыпаясь, и опять расслаблялся на некоторое время.

Гастлер увидел в небе холодную луну, вспомнил яркое карибское солнце и заскулил, как дворняжка. Ему стало холодно и страшно под этими звездами. Он весь съежился и прижался к теплому шефу, как котенок к матери. Он хотел было опять уснуть, но пока все не мог – чего-то боялся. Уж больно странные сны он стал видеть последнее время по ночам.

Он потом уснул. Но было уже утро. А на Аэротанике к этому моменту не осталось никаких лишних предметов, ни мебели, ни крупных вещей. У генерала уже не было привычного кресла на колесах. Оно покоилось на дне океана. Бывший хозяин инвалидного кресла сидел теперь на каком-то выступе, куда его взгромоздили Том и Джулия. Ему было скучно и грустно. Не на что было глядеть, все уже сброшено за борт. А это как раз немного развлекло – когда вещи летели вниз.

Усталые, бог знает сколько времени совсем не сомкнувшие глаз, Джулия и Том стояли рядом так близко, как это можно было позволить себе на людях. Хотя кому какое дело. Задумывался ли кто над геометрическими теоремами, глядя на этот весьма странный треугольник? Вряд ли. Видать Аэротаник, действительно, такой летающий островок, на котором все возможно. Кажется, небо изменяет нормальную человеческую психику, поведение и делает множество других непонятных манипуляций с нашими душами. Это касается не только любовных отношений. У многих пассажиров на небе что-нибудь было да не так.

Джулия вдруг начала смеяться и даже хохотать, откинув назад свою красивую головку и в то же время наклоняя туловище вперед.

– Что с тобой? Разве смешно? Мы же можем все погибнуть.

– В том-то и дело. Знаешь, Том, ведь на том свете история опять повторится – мы опять там будем втроем.

– Неужели? А ты думаешь я об этом не подумал? К этому видимо все и идет. А может там так можно?

– Не знаю, скоро увидим. Сдается мне, что там решают такие треугольные задачи с помощью раздвоения души. Одна Джулия – моему генералу, вторую половину получишь ты.

– Нет, я так не хочу. Вдруг мне хуже достанется. Может быть душа – она подобна телу. Слева – сердце, справа – нет его. Вот что, давай лучше долетим все-таки до земли. И даже если нам придется на ней расстаться, я буду ходить с надеждой каждое воскресенье за газетой Х-Таймс и читать ее от корки до корки. Хотя до сих пор не понимаю, что все это значит, что ты имела ввиду.

Голос капитана, снова затрескавший в радио, не был оптимистичным (Оптимиста бы на его место):

– Господа пассажиры, подумайте, что еще вы можете сбросить за борт. Прошу вас, Аэротаник падает в море.

Пассажиры заволновались, стали оглядываться. Джулия взглянула на толпу, задумалась на минутку и вдруг неожиданно стала снимать с себя верхнюю одежду и сбрасывать за борт, оставив только легкий шелк, прикрывающий самые сокровенные прелести. Толпа замерла. Все уставились безумными глазами на это невиданное зрелище. Вдвойне обалдели мужчины. Том тоже раскрыл рот, но сразу же взял себя в руки и решился тотчас проявить солидарность – повторить сей подвиг. Даже расхрабрился и, раздеваясь, крикнул толпе, на что никогда бы в жизни так просто не решился (ну разве что после черного пива…):

– Что-же вы стоите? Хотите лежать на дне в своих дорогих нарядах или может быть лучше перестанем стесняться друг друга и тогда будем спасены?

И тут такое началось! Что значит жажда жизни или борьба со смертью. Или тут что-то еще примешалось? Через четверть часа пассажиров было не узнать. Боже, сколько вариантов разного нательного белья, корсетов, панталон, кальсон, прочих других тайн и загадок представителей нашего света, а также заодно всех тех, кто к избранному обществу не принадлежал – в этот миг тайное становилось явным, но вряд ли это кого-нибудь сейчас интересовало больше, чем возможность выжить. Хотя некоторым все-таки было интересно.

Генерал боролся, как мог, но холодные руки Джулии сняли ордена и бросили их за борт. Том помог. Он помогал и снимать мундир. А когда генерал оказался без орденов и мундира, обнаружилось, что кальсоны у него тоже с красными лампасами, а к нательной рубашке пришиты вторая (тыльная) пара погон и опять – ордена с медалями на груди. И этот весь скрываемый доселе металл, к ужасу генерала, тоже полетел в море. Пижама, в которой мы раньше видели супруга Джулии, – тоже, как вы помните, была с наградами, но она уже давно поимела честь познакомиться с глубинной морской фауной и флорой здешних мест. Как, впрочем, и все остальные личные вещи супругов.

Генерал был в таком состоянии, будто проиграл сражение, сдал Американские Соединенные Штаты врагу и потерял главный национальный флаг страны. Его награды, его погоны – за что? И тогда он сделал последний шаг, возможный в этой непоправимой ситуации – принял стойку смирно, отдал честь и замер. Так он стоял, на своих ногах, без чьей-либо помощи, пока не упало вниз то последнее, что сохраняло в нем честь и достоинство генерала – кальсоны с красными лампасами. Но он не заметил этого. Зато старушки все видели и были в восторге, хотя и сохраняли маску скорби на лице в связи с происходящими событиями. Может быть, они думали, что такой интересный конец куда более приятнее, чем больница, горькие лекарства, грелка, судно, уколы, неудобства, запахи.

– Господа, еще! Еще! Все что можно! – призывал откуда-то капитан своим собственным надрывным голосом (радио уже догадались выбросить за борт).

Люди снова призадумались. Опять покрутили головами, посмотрели друг на друга, на остатки того, что прикрывало наготу, но на самые крайние меры не решился никто. И тут одного пассажира вдруг осенило. Он решительно вынул изо рта свои вставные зубы и бросил их за борт в океан. Тотчас десятки мужчин зашевелились, стали вынимать свои слюнявые вставные челюсти, и целая стая этих бело-розовых птичек дружно полетела за борт. У большинства протезированных лиц женского пола не хватило смелости проделать то же самое – смелыми оказались только некоторые женщины.

Тут правда случилось непредвиденное обстоятельство. Дело в том, что форма вставных челюстей очень даже напоминает оружие австралийских аборигенов – так называемые бумеранги. И челюсти действительно стали возвращаться к своим хозяевам точно, как маленькие бумеранги. Кому-то даже больно заехало по физиономии и по другим участкам тела. Многие сумели поймать свои же зубы, а некоторым достались чужие. Один «бумеранг» не вернулся, так как поразил цель – опять все ту же утку. Как будто других птиц в небе и не водится. Утку слегка контузило и она чуть не упала в море. И если сравнить огромный Аэротаник с этой самой тоже летающей и плавающей птицей, то возможно удар челюстью-бумерангом для нее – почти такая же серьезная катастрофа, как взрыв для Аэротаника. Хвост у потерпевшей правда не отвалился.

Пришлось срочно собирать рассыпавшиеся по палубе зубы и осторожно бросать эти ненужные предметы таким образом, чтобы они больше не возвращались на Аэротаник.

Заметив пронзительные и недовольные взгляды пассажиров, полицейский забеспокоился. Он стоял в стороне вместе со своим напарником – возможно будущим каторжником – и оба они были в одинаковом белом нижем белье. Ну совсем братья. Только по усам и можно различить, кто есть кто. Через минуту обалдевший заключенный проследил глазами за дугообразной траекторией полета двух блестящих от солнца металлических предметов – сначала цепи наручников, а затем – ключей от них. Полетели в пропасть и винные пробки из ушей. Освобожденный стоял открыв рот и потирал получившую свободу руку.

Удрученный священник тоже не находил себе места: то ходил взад-вперед, то тряс головой и сейчас больше был похож на молящегося раввина, чем на лютеранского священника:

– Господи, грех-то какой! Прости ты раба своего. А иначе упадем, господи… Да и крест-то все-равно ворованный.

Оправдавшись кое-как перед господом, священник достал из под исподнего большой серебряный крест и посмотрел еще раз наверх в сторону какой-то планетной системы. Ворот белой исподней рубахи оттянулся на секунду вниз и на груди священника вроде бы показались какие-то татуировки явно не религиозные по своей тематике. Крест улетел вниз вслед за цепью и ключами. А молния так и не грянула.

В разгар всего этого хаоса, словно призрак, возник из ничего капитан-командир Аэротаника. Он появился неожиданно. А может это было похоже даже на явление святого народу. Капитан пришел сам, своими ногами, шатаясь и волоча за собой тощие больные ноги. И он был совершенно гол. Это был его последний подвиг. Он пошел дальше всех. Где-то на поверхности океана остался плавать тот небольшой предмет одежды, который он в отличии от всех остальных решился с себя снять и таким образом искупить вину перед пассажирами. Прибавьте к этому еще и отсутствие холодной водички. Да, это был подвиг – иначе не назовешь. Но этим героизм спасителя не закончился. Он медленно приблизился к борту Аэротаника, встал на край и торжественно помочился в океан. Увы, чуда не случилось и корабль не вознесся на спасительную высоту, продолжая медленно опускаться в море.

– Господа, мне очень жаль… Очень жаль… Очень… Простите за все, если можете… Кажется, ничто нам не поможет. Мы падаем, мы падаем, мы падаем…

Полная тишина восцарилась на Аэротанике. Но паники не было. Только молчание и скорбь. Каждый пытался вспомнить все лучшее из своей жизни, не думая о неудачах и пережитых неприятностях. Вроде бы не такой уж бесполезной и неудавшейся показалась прожитая жизнь – ни богатым пассажирам первого класса, ни бедным – всем остальным. На горизонте еще не показалась земля. Казалось, что спасение уже не возможно. Скоро обрубок летающего судна опустится на воду и без промедления начнет погружаться в бездну океана. А может быть даже рухнет в воду на огромной скорости.

И вот, в этот казалось бы завершающий момент истории Аэротаника и его пассажиров, в эту последнюю минуту вдруг раздался громкий, как никогда, торжественный и смелый (без черного пива) голос Тома:

– Эх, была не была!

Том Перфлит, пассажир с билетом второго класса, вдруг отстранился Джулии, удивив ее, достал из-за ворота своей нательной рубашки запрятанную на всякий случай где-то там за пазухой черную повязку, вынул из глазницы свой бесценный глазной протез, с печальной болью взглянув на него в последний раз, и решительно бросил его далеко-далеко, подальше от Аэротаника.

Показалось, что синий искусственный глаз летел над всеми совсем замедленно, описывая дугу и оставляя след подобный радуге, только с цветами голубых оттенков. Последний раз под утренними солнечными лучами блеснула синяя звездочка – светом родной своей, наверно, изумительно красивой синей планеты. А то, что, возможно, покоилось внутри алмаза, словно маленькая мушка в янтаре, чем черт не шутит, могло бы перевернуть всю нашу планету, изменить весь ее хаос. А хорошо это или плохо – откуда мы знаем?

Как только Голубой Алмаз улетел за борт, летающее судно Аэротаник вдруг неожиданно снова набрало высоту. А где-то за горизонтом уже показался дым фабрик – там была земля. Ирландия. Господи, если бы были шапки. Они бы взлетели вверх, как взлетают с дерева перепуганные птицы от выстрела пушки. Но шапок, хлопушек и серпантин не было уже на Аэротанике. Все просто кричали «Ура!» и обнимались друг с другом, поздравляли Тома – скромного пассажира с черной повязкой на лице. А он, улыбаясь, смотрел на Джулию и стеснялся своего лица с черной полоской по диагонали. А еще он, уже привыкший к белому фраку, стеснялся своего простого нижнего белья.

Да, это была та доля фунта, которую нужно было сбросить, чтобы взлететь снова и достичь желанного берега, где есть жизнь и где есть любовь. Хотя абсурда и хаоса там, пожалуй, не меньше. Видно, время Синего Алмаза еще не пришло. Когда-нибудь его найдут рыбаки в желудке пойманной крупной океанской рыбешки, но это произойдет скорей всего в более подходящий для истории момент. И эту огромную рыбу поймают непременно на колорадского жука.

Разве можно в этом сомневаться? Ведь он же лапками-то перебирает, перебирает…