Не то, что во втором классе у гангстера Гастлера, лежащего на грубых неотесанных досках. Тот уже уснул, но кошмары его не покидали во сне. Да еще эти жесткие и неудобные нары, торчащие шляпки гвоздей и прочие неровности. Был бы у него алмаз в кармане, может быть эти недоструганные доски и ему показались бы тоже периной и даже облаком. А так… Вокруг храпели простые и неприхотливые, спящие нормальным человеческим сном пассажиры. В отличие от них, Гастлер (он же доктор – интеллигенция) подвывал и скрипел зубами, ворочался, как укушенный. Но не только жесткое и неудобное ложе было тому причиной. Гастлера мучили во сне кошмары. Ему снилось, что Джеймс насильно затащил его прямо на нос Аэротаника и водрузил там вместо статуи, привязав веревками так, что аэроплан стал напоминать испанскую каравеллу эпохи открытия Америки. При этом он напялил на голову Гастлера горшок, наполненный дерьмом и динамитом, протянув бикфордов шнур через весь его желудочно-кишечный тракт так, что кончик шнура торчал из… На этом, правда, сон как будто оборвался или приостановился, так как чей-то кроткий голос пытался разбудить Гастлера:
– Доктор, проснитесь.
Однако Гастлер не совсем понял, что это уже не сон. Джеймс же со скромной настойчивостью продолжал будить своего доктора:
– Доктор, готово, принес, как договорились.
Гастлер удивился, откуда это появился такой застенчивый и тихий голосок в сей драматический момент его судьбы. Он решил открыть один глаз и вдруг увидел того, кто только что в его собственном сне собирался запалить фитиль. Вскрикнув, Гастлер вскочил, брызнув холодными каплями со лба, и тут же ударился макушкой своей головы в верхние нары. Искр, посыпавшихся из его глаз было даже больше, чем капель пота, слетевших с его мокрой головы. Постонав и подержав в руках свою, не раз уже битую голову, Гастлер, наконец, понял, что взрыва и предшествующего ему прохождения огня через пищевой тракт не предвидится. Он тут же подивился резкой перемене, произошедшей с Джеймсом Гордоном. Буйный и пьяный Джеймс стал вдруг тихим, нерешительным и застенчивым ягненком. Он стоял, держа ночной горшок в руке, и переминался с ноги на ногу, явно стесняясь.
– Пожалуйста, доктор. Вот горшочек, все сделал, как и договорились.
– А… это?…
– Да, да, что-то брякнуло, я слышал, так что все в порядке. Можете проверить, это там в самом низу под… гм… (Джеймс даже покраснел, не смея произнести неприличное слово).
Не веря своим органам чувств, в частности зрению и слуху, Гастлер некоторое время смотрел то на Джеймса – тихого, укрощенного каким-то чудом, то на горшок, протянутый ему. Страшный давешний сон пропал, словно улетел. И вдруг прилив счастья и тепло наполнили грудь гангстера, где теснилось между двумя легкими и пыталось биться тяжелое и усталое от ночных кошмаров и всех предыдущих неудач сердце. Боже, вот он, Голубой Алмаз, только протяни руки. (Кстати, резиновые перчатки он так и не раздобыл). «Господи, боженька ты мой, – поблагодарил про себя Гастлер господа, – Спасибо тебе за награду сию. Ты один знаешь, как я страдал и мучился на этом свете. Но ты услышал молитвы мои и укротил этого безумца, вырвал из недр его поганых заветный камень».
Торжественно, будто Александр Македонский, будто бы сидя на белом коне, а не на нарах, будто готовясь принять не ночной горшок, а ключи от ворот побежденного города, Гастлер сделал шаг навстречу истории и решительно протянул к горшку свои спокойные, то есть переставшие дрожать, руки.
Но тут, то ли боженька Гастлера заспешил куда-то и принялся за другие добрые дела, перестав контролировать ситуацию, то ли вдруг прошло это временное помрачение сознания у Джеймса под воздействием каких-то биохимических и прочих процессов, связанных с посещением туалета и изменением концентрации виски в крови, но он неожиданно резко убрал за спину руку вместе с заветным горшком (Гастлер не видел даже этого горшка, он будто видел только алмаз). Вместо алмаза он моментально приблизил к носу Гастлера свой блестящий, как алмаз (только красный), кулак другой руки.
– Вот, понюхай сначала это. Где контракт? Ты думаешь, на дурака попал? Решил, значит, что ничего этот подвыпивший ирландец не соображает? Да я тебя, гадина вонючая, насквозь вижу, понял? Сейчас в форточку выброшу всю твою гнилую науку, пусть папуасы ее изучают. Пиши бумагу и подписывай поживей. Шестьдесят процентов, помнишь?
Через две секунды упавший с белого коня Гастлер извивался на полу, словно дождевой червь на дне пустой консервной банки, в поисках какого-нибудь бумажного клочка. Руки его снова задрожали, а сердце превратилось в дятла, страдающего маниакальным синдромом, в животе забурлило. Наконец из каких-то грязных сумок был извлечен лист бумаги неопределенной формы, размером приблизительно 3 × 4 × 5 × 3 × 2 дюйма. Нашелся и огрызок карандаша. Было бы неплохо найти и еще один клочочек бумажки, для других целей, но это ладно – потом.
– Сейчас. Сейчас, сэр, все будет о'кей. Вот, тут напишем. И 60 процентов, и 70. Все будет как в лучших нотариальных конторах.
Тут Гастлеру пришлось, не имея перочинного ножа и точилки, погрызть немного кончик карандаша, чтобы было чем писать. Кое-как он с этим справился и на всякий случай еще послюнявил грифель. Он не задумываясь нацарапал что-то на бумажке, разгладив ее предварительно на деревянных нарах, и, наконец, поднял голову. В его протянутой руке был контракт.
– Вот, готово. Вы получаете 20 процентов от…
– Что? 20 процентов? Решил еще поторговаться? Да я сейчас в форточку не только глаз с дерьмом, но и тебя самого за такие штучки…
– Простите, сэр, все больше не буду. Все ваши 40 процентов, то есть 50… Ой! Да, конечно, 60. Все это ваше…
– Вот, то-то же. Переписывай контракт. И смотри у меня… Шалить вздумал.
Гастлер оторвав исписанную половину и решительно скомкав ее, бросил тут же на пол и даже, для пущей убедительности и искупления своей вины, погрозил кулаком этому бумажному комку и потоптал его ножкой, мол это бумага во всем виновата – попутала.
Наконец расписка об условиях получения содержимого кишечника, включая и копию инородного тела – глазного протеза, была готова, подписана доктором и передана Джеймсу Гордону.
Получив документ, Джеймс покрутил его, задумался, почесал в затылке, но горшок не отдал Гастлеру, который с удивлением и нетерпением стал осторожно поторапливать Джеймса:
– Ну, давайте, ведь договор же…
Джеймс, наконец, пришел к окончательному решению и твердо сказал:
– Вот эта твоя бумажка была бы полезней 20 минут назад, когда я мучился, сидя на этой паршивой детской посудине. С моей-то массой… Так вот, забирай свою вонючую писанину.
– Как же так? Ведь все, как договорились…
– Да? А где, скажи-ка, дрянь паршивая, подпись нотариуса или, на худой конец, адвоката? Где? Я спрашиваю.
– Господи, где же я найду вам адвоката на небе среди облаков. Здесь же господь рядом, вам этого мало?
– Вот ты сейчас и отправишься за подписью к нему. Только форточку открою пошире.
Увидев, что Джеймс собирается предпринять что-то нехорошее (ну может и не совсем то, что было в недавнем сне, но все-таки…) Гастлер мгновенно придумал единственный возможный ход.
– Стойте, стойте! Есть адвокат. Только подождите секундочку, я приведу. Одну минуточку.
– Минуточку, секундочку… Смотри, долго ждать не буду.
Понервничав малость, Джеймс решил пока поддержать свою главную извилину и достал из кармана штанов початую бутылку виски, продолжая сжимать другой рукой ручку ночного горшка. Чертыхнувшись, он только успел запрокинуть голову назад и поднять бутылку дном вверх (горлышком вниз), чтобы приличная доза его постоянного лекарства в количестве приблизительно трехсот пятидесяти двух капель влилась в недра его больного организма на освободившееся место, как вдруг боковым зрением увидел то, что заставило его горло поперхнуться и не пропустить в нужное место жизненно-необходимый препарат.
В поле его зрения появился Гастлер, ведущий за лапу здоровенного медведя с дымящейся шкурой. Кроме всего прочего Джеймса удивило то, что этот зверь умел довольно прилично передвигаться без помощи передних лап и послушно шел за доктором.
– Сэр, я привел адвоката. Он же и нотариус по совместительству и вот обещал заверить договор.
Джеймс ошарашенно оглядел медведя. При этом он сильно раскашлялся, отчасти по причине предательства глотки, а также из-за реакции на внешний нетрадиционный вид юриста, но кашляя, не отвел от медведя безумного взгляда.
– Кто это? – хрипло, наконец, спросил он.
– Это адвокат, мистер… э-э-э… Сиббер. Он служащий нью-йоркской нотариальной конто…
– Стой, это точно адвокат?
– Да сэр, конечно, что ж вы не видите. Вот ведь он дымится.
– Да, вижу, действительно дым идет от шкуры. Да, дела… Вчера зеленые пауки бегали по мне, сегодня – медведь-адвокат.
Тут Джеймс как-то слегка побледнел и сделался задумчивым, даже грустным.
– Что-то я себя, кажется, неважно чувствую. Надо бы немного полежать… Слушайте, господин медведь, то есть адвокат, если я вам вот это отдам, – Джеймс протянул горшок, – могли бы вы как-то избавить меня от этих… ну всяких… тех самых, которых я иногда вижу… вот вас, например?
Адвокат-медведь не зарычал, а вполне грамотно ответил на просьбу Джеймса, спокойно задымив мордой:
– О да, сэр, безусловно. Пожалуйста, оставьте вашу посудину, я вам обязательно помогу. Чем смогу, конечно.
Гастлер, привыкший быть в должности, так сказать, секретаря, протянул руки (который уже раз) к посудине, но Джеймс и на сей раз резко убрал горшок и ударил его по протянутым рукам. С презрением посмотрев на бедного, заскулившего от боли Гастлера-секретаря, он прошипел ему в лицо:
– А ты, гнида вонючая, проваливай прочь отсюда.
И тотчас с уважением и робкой почтительностью, но и не теряя собственного достоинства, обратился к медведю почти как равный к равному:
– Пожалуйста, господин адвокат, примите горшочек.
При этом он тайком понюхал шкуру зверя – пахло хорошей сигарой.