Ни предстоящий ритуал увольнения, ни серьезные перемены, грядущие из-за женщины, которая совсем недавно стала ее подругой, не тревожили Бри Собоул. Она рассеянно следила, как обрывки бумаги скользят под ветром по асфальту – будто куда-то спешат. Они так целеустремленно неслись вперед, что казалось, на углу Сто шестнадцатой они подождут зеленого у светофора и только потом пересекут Морнингсайд-авеню. В остальном захламленная улица казалась унылой и безжизненной. Только густо засаженный парк обещал – легким шепотом ветерка – обновленную жизнь и возвращение цвета в окрестности.

Бри Собоул слушала и замечала, потому что это она делала лучше всего. Она работала медицинской сестрой в отделении интенсивной терапии, наблюдая за малейшими изменениями в состоянии пациентов в долгие часы ночных дежурств. И делала это хорошо. Так хорошо, что на ее рапорты о постоянных переработках начальство не обращало внимания. Днем, говорили ей, уследить за пациентом легко. Вокруг доктора, бодрые нянечки. Бри нужна по ночам, когда этаж пустеет, а внимания в отделении требуется больше. Конечно, доктора всегда можно вызвать звонком, но ее знания и опыт позволяли оказать неотложную помощь до его появления. Несмотря на дополнительную плату, Бри тосковала по нормальной работе, работе в дневное время, и свободных вечерах и ночах.

Возвращение домой по утреннему холодку и свежести было единственным достоинством ночных дежурств, но вряд ли дело того стоило. Она могла бы с большим удовольствием по утрам пешком идти на дежурство, а не возвращаться с него. И так оно и будет начиная со следующей недели. В больнице поначалу не хотели ее отпускать, но потом начальница поняла, что уговоры бесполезны, и попыталась воззвать к ее «призванию», что вызвало у Бри только усмешку.

Уверенно и спокойно Бри, стоявшая в своей крахмальной форме, отсекла обвинения в дезертирстве.

– Мое призвание – это моя работа, моя семья и мое ремесло. Сейчас все, на что меня хватает, – это уход за больными. У Вонов мне достанет времени на все.

– Воны – величайшая ошибка вашей жизни. – Начальница почти выплюнула злые слова, нарушив неписаный врачебный кодекс, запрещавший любые пересуды о коллегах. – Эта доктор Кроуфорд – весьма странная молодая дама. Даже не обмолвилась, что не собирается переходить на фамилию мужа. С ней вообще что-то не так, и дело тут не в медицине.

Бри изготовилась к обороне.

– Просто доктор Кроуфорд – необычайно чуткая женщина. Уверяю вас, я сразу же чувствую, если что-то не так.

Кроме того, проще остаться с девичьей фамилией, чем писать на табличке над дверью «Доктор Вон» два раза.

Резко захлопнув папку с личным делом Бри, начальница дала знать, что финальное интервью окончено.

– Сами увидите. Вы просто не знаете, что о ней говорят в коридорах. А что касается работы, за которую вы беретесь, понятия не имела, что сама профессия для вас так важна. Но если вы уж решили в это влезть, по крайней мере будьте настороже.

Теперь, когда ее службы в больнице оставалось всего два дня, она чувствовала возбуждение от начала нового этапа в жизни. Сегодня она отоспится вволю и попозже днем пойдет взглянуть, как там Элиза и Джефф продвинулись с подготовкой приемной. Не только мысль о последних рабочих днях действовала возбуждающе, но и дорога домой. Начиная со среды она окунется в работу, помогая готовиться к приему первых пациентов в следующий понедельник.

Ей предстояла душераздирающая борьба за собственную частную практику вместо относительно размеренной работы в госпитале – и все же решение Бри было обдуманным и взвешенным. Ведение историй болезни в офисе вместо восьмичасового бдения у кроватей тяжелобольных – это раз; помощь пациентам, еще ходячим, а не впавшим в коматозное состояние, – это два; и три – самое существенное – возможность иметь свою личную жизнь.

Сворачивая на восток к своему кварталу, Бри с удовольствием вдохнула свежий воздух. Несмотря на усталость – неизбежную, стоило ей надеть свою белую форму, – она с удовольствием думала о близкой свободе. Белый цвет отражает энергию. Дома она скользнет в свой полуночно-синий халат, символ ремесла; темный цвет впитает энергию и подкрепит ее истощившиеся ресурсы. Белый цвет, подходящий только для похорон, считается обязательным для медиков; Бри давно поняла, как важно отражать энергию пациента; большинство ее подопечных нуждалось в каждой частице силы, остававшейся в подточенном болезнью организме.

Шум и возня в аллее прервали умиротворенные размышления Бри. Тревога! Ее инстинкт включился автоматически, она замедлила шаг, стараясь определить направление, откуда поступил сигнал, и двинулась к источнику раздражения. Оказавшись у захламленного прохода, она вгляделась в глубину. Настоящий тупик – ни дверей, ни окон, и единственный вход, не считая того, что с улицы закрыт решетчатой оградой.

Перед решеткой два юных охламона пинали мальчишку помладше. Их визгливые выкрики громко отдавались в узком проходе.

– Тебе было сказано не распускать язык, задница! – завопил высокий подросток упавшему. – Мы по уши увязли, но ты знаешь, кому достанется первому!

Второй подросток ловко пнул упавшего в грудь.

– Разговорчики вредны для твоего здоровья, вонючка, – пронзительным, срывающимся голосом выкрикнул он. – Ты настучал на нас, а теперь мы настучим тебе по голове.

Он рассмеялся, в восторге от собственной остроты, и ногой ударил упавшего в подбородок. Кровь брызнула изо рта мальчишки, слезы поползли по его щекам. Он свернулся в позе эмбриона, защищая голову.

– Настучим сначала мы, – повторил мучитель, отхлебнув из маленькой бутылочки, завернутой в коричневый бумажный пакет.

– Прекрати! – крикнула Бри, не в силах сдержать свой гнев. – Оставь его в покое, а то…

Высокий юнец крутанулся на каблуках и прищурился, разглядывая одинокую женскую фигурку в конце аллеи.

– А то – что, леди? – издевательски протянул он, чувствуя в крови ток уличной бравады и алкоголя. – Вы или кто другой нас остановит?

Второй хулиган, у которого ботинок был измазан в крови, злобно ухмыльнулся. Подростки переглянулись и снова уставились на Бри: женщина, медсестра, с сумкой, одна; может, в сумке лекарства, но наверняка – деньги. Без единого слова, мысленно выстроив план нападения, они двинулись к Бри. Мальчишка в окровавленном ботинке на секунду замешкался, чтобы отбросить пустую бутылку, целя в упавшего.

– Остановитесь, – повторила Бри – предостережение, ясное для каждого, имеющего уши.

Но они не собирались останавливаться. Они медленно подбирались к намеченной жертве.

– Сейчас же остановитесь, – повторила она, выставив перед собой руку.

Подростки продолжали подходить к ней. Единственным звуком, нарушившим тишину, был щелчок открытого ножа. Намерения хулиганов вибрировали в воздухе – плотное, почти осязаемое излучение извращенной ненависти ко всему и всякому.

Сделав глубокий вдох, Бри поймала волну их ярости и удержала, связала встречной волной своего страха. Вспышка горечи, направленная не против подростков – против того, что они делали, спасла и оградила ее; одновременно излучение животной злобы, исходившее от мальчишек, сконденсировалось в сгусток отрицательной энергии. Искорка смеха зажглась в глазах Бри, наблюдавшей, как растет разрушительная сила их злобы. Настроившись на волну их слепой ярости, Бри выстроила прочную энергетическую защитную сеть. Силовой шар рос, наливаясь белым яростным жаром. Защитная сеть вокруг Бри растянулась, перекрывая вход в аллею, стала тоньше шелкового чулка. В голове у нее мелькнула мысль: не худо было бы сейчас убраться к черту отсюда, воспользовавшись этим покрывалом. Потом она вспомнила упавшего мальчишку, кровь, сочащуюся у него изо рта, из носа, из ушей. В ней вспыхнул гнев – неуправляемый, безрассудный. Она мысленно дотронулась до заряженного шара и метнула его в юнцов.

Хулиганы рухнули на землю прямо перед ней; у них закатились глаза, лица побледнели и покрылись липкой лоснящейся пленкой. Спокойно перешагнув через них – отойдут, ничего с ними не будет, – Бри двинулась к избитому мальчишке. Он все еще был без сознания, раненое лицо кровоточило.

– Рада, что ты ничего не видел, – пробормотала Бри, тщательно ощупывая голову и шею подростка. Не обнаружив серьезных повреждений, она перевернула его и продолжила осмотр. Сильно избитый, мальчишка застонал, когда она провела рукой по его груди и нащупала сломанное ребро – четвертое справа, это заштопать легко. Бри нагнулась и мягко дохнула в его губы, внимательно всматриваясь в открывшиеся глаза. – Идти можешь? – подбодрила мальчишку Бри, уже зная, что тот в состоянии передвигаться. – Тебе лучше уйти, пока твои дружки не проснулись.

Обхватив его худенькое тело – еще даже не подростка, просто ребенка, – она немного проводила его, а потом просто смотрела, как он, спотыкаясь, бредет к своему дому. Он даже не оглянулся – вполне естественное явление для обитателей этих улиц. Бри вздохнула и двинулась к своему подъезду.

Бри поднялась на четвертый этаж, не затрудняя себя осознанным отпиранием замка или перешагиванием через ступеньки.

– Инстинкты крепчают в моей семье, – пробормотала она, – только проявления довольно разнообразны.

Бри определенно чувствовала, что может доверять доктору Кроуфорд – обоим Вонам тоже, но в особенности – Элизе. В ней действительно было что-то необычное, хотя Бри не смогла бы указать точно, в чем тут фокус. Но она пообещала себе, что когда-нибудь, если только наконец выспится вволю, непременно займется загадкой, которую представляет собой Элиза Кроуфорд.

Остановившись перед своей дверью с набором замков, Бри устало пошарила в боковых карманах большой сумки, которую использовала для любой поклажи – от ланча до дешевых книжек, от косметики до пояса к чулкам. Она нащупала ключи и начала отпирать первый из замков, охранявших ее скудное имущество.

Уже внутри, в безопасности, задвинув все четыре задвижки и закрепив цепочку, Бри сбросила рабочие туфли на резиновой подошве и сунула ноги в стоявшие наготове шлепанцы. Чайник с водой ожидал только огонька, который она зажгла прежде, чем сняла свой светлый шерстяной плащ. Травяной чай должен был обеспечить ей должный покой и комфорт перед сном. Бри успела умыться и подпоясать свой ночной синий халат, когда закипел чайник. Процеживая горячую воду через душистые листья, она вдохнула аромат напитка, почти такой же освежающий, как и вкус.

Мигающий индикатор на новом электронном телефоне напомнил ей, что нужно прослушать накопившиеся за ночь сообщения. Записаны были четыре звонка, но трель телефона требовала немедленного ответа. Не отвечать своим пациентам было бы для нее неслыханным нарушением кодекса. Целитель всегда готов помочь страждущему. Бри взяла трубку, не дожидаясь третьего сигнала, и отключила запись. Ей было приятно услышать знакомый голос.

– Ты когда-нибудь слушаешь свой автоответчик? Я уж думал, тебе нужен новый аппарат. Я звонил по меньшей мере шесть раз этой ночью и каждый раз оставлял сообщение.

– Жожо, ты спишь когда-нибудь? Я работаю только по ночам, но ты на ногах утром, днем и ночью. Сегодня в мое дежурство было три экстренных случая, один за другим. У меня было полно забот. Кроме того, даже если звонил только ты, записано всего четыре сообщения. Что стряслось?

– Твоя мать…

Сжав телефонную трубку так, что побелели костяшки пальцев, Бри откинулась на спинку большого кресла, стоявшего около телефона. Она одернула на себе халат, не переспрашивая, ожидая продолжения.

– Она… Она плоха. Наши думают, что она не переживет этот день.

– Я должна быть с ней. – Слова Бри были едва различимы, но Жожо понимал, какой внутренней борьбы потребовала от нее эта короткая фраза.

– Ты не можешь быть с ней, – продолжал Жожо. – Ты это знаешь. С ней будут только те, кого первый клан назначит наследниками. Ее сила войдет в самого достойного в момент ее смерти. Но они хотят, чтобы ты знала: она думает о тебе. Даже сейчас. Она называла твое имя.

Сдавленное рыдание вырвалось у Бри, и, сбивчиво поблагодарив Жожо за звонок, она потянулась было положить трубку на рычаг, когда в голове у нее мелькнула тревожная мысль.

– Погоди, Жожо. Майкл знает?

– Твой брат знает. – Жожо тяжело вздохнул. – Хотя я предпочел бы, чтобы он ничего не знал. Он все еще считает следующим себя.

– Дело, в общем-то, не в Майкле. Это… ну, скажем, можно назвать их его преданными сторонниками. Это они навязывают ему роль претендента…

– Ты не понимаешь Майкла или не хочешь понять… Это порочный путь. Как бы то ни было, ты целитель, но могла бы стать гораздо большим, если б чуточку постаралась. Прими ты участие в делах клана, ты была бы первой среди избранных.

– Ты знаешь, что я работаю по ночам, Жожо. Но на следующей неделе все переменится. Я буду уделять больше внимания нашим обрядам. Но как бы то ни было, я никогда не откажу в помощи больному. Ты это знаешь.

– Знаю, Бри. Как и все у нас. Ты общая любимица, кстати говоря.

– Спасибо, Жожо. А теперь я хотела бы побыть одна. Я страшно потрясена и очень устала. Сейчас я включу автоответчик. Если увидишь кого-нибудь из наших, объясни, почему я не отвечаю на звонки.

– Все уже знают, что пока не стоит тебя беспокоить. Они будут звонить маме Элис, когда… ну, когда…

Слезы потекли по ее щекам ручьями. Бри не нужно было ждать, пока Жожо подберет слова, совершенно очевидные, но такие трудные: ему трудно было их выговорить, ей – выслушать.

Бри охватило оцепенение и растерянность. Время текло незаметно. Телефон молчал – благодаря информационной сети Жожо. Под аккомпанемент уличных шумов мысли Бри закружились, она погрузилась в воспоминания о матери, высокой и величественной, с длинными волосами, такими темными, что они почти не отражали свет. Бри видела черты своей матери каждый раз, стоило взглянуть в зеркало. Доброта матери была неиссякаемой. «Старая душа, – говорила она Бри, – знает только любовь». И мать Бри любила. Своих детей, свой народ и в то короткое время, пока он был с ними, – своего мужа, отца Бри и Майкла. Почему она вышла замуж за чужака, никто не знал. Все были ошеломлены, но помалкивали, благодарные за то, что такой выбор позволяет ей свободно жить со своим народом. Сидеть дома с мужем – это было бы не для ее матери; она навещала больных и прикованных к дому, лечила и вела службы два или три раза в неделю для одного из кланов, что отнимало почти все ее время. Оставшиеся немногие моменты она посвящала детям, обнимая их и нашептывая секреты, которые им когда-нибудь пригодятся.

На первый взгляд внешность Бри и ее матери заставляла заподозрить чужеземные корни – греческие или, возможно, южноитальянские; но, вглядевшись пристальней в их черты, можно было узнать высокие славянские скулы и широко расставленные глаза, такую темную окраску глаз, что радужка почти сливалась со зрачком. А упрямые гэльские носы напоминали о сельских просторах Ирландии. И неудивительно, родословная Бри включала все эти народы – и еще многие. Удивительно было другое: вся эта смесь образовалась еще в Европе, а не великом горниле Америки. Все владеющие Ремеслом женились только на своих, из клана, не слишком обременяя себя исследованием хитросплетений родословных.

Родовое имя Собоул шло от прапрадедушки, проложившего свой путь из полей Франции. Он привез свою новобрачную из Австрии прямо в сердце Пенсильвании, в Эллис-Айленд, как и многие его соплеменники. Незамеченными проскальзывали в потоках эмигрантов дюжины молодых мужчин и женщин, красивых и здоровых, молодых и бездетных, разговаривавших только между собой; среди этих пар были и Собоулы. Они приобретали разумные по размеру, примыкающие друг к другу участки плодородной почвы, заселив уголок графства Клэрион, Пенсильвания.

Земля была их религией или, точнее говоря, главной частью ремесла. Они были ведуны и почтительные дети природы; для них равновесие Вселенной было такой же частью повседневных забот и тревог, как пахота, и сев, и сбор урожая, и каждое рождение и смерть. Они росли и процветали, их поля колосились, тяжелели виноградные грозди. Растущий спрос на вино потребовал расширения виноградников, из года в год владения клана разрастались. Но наступили тяжелые времена – из соседних городов, чьи поля не приносили такого урожая, как поля клана, донеслись грозные слова: «аннексия земель», «налоги», «общественные школы». Хуже того, их дети, поцарапанные, избитые городскими подростками, с каждым днем все позже возвращались домой.

К третьему поколению – к которому принадлежала их с Майклом мать – любовь оставила их дома, а жизнь – уцелевшие пашни и виноградники. Численность клана уменьшилась вдвое по отношению к количеству приезжих. И эти немногие продали уцелевшие акры и переехали в город, где, затерявшись в толпе, можно было чувствовать себя в безопасности. От всей колонии осталась только одна ферма, но двери маленького домика всегда были открыты для отпрысков народа, чтобы они могли отдохнуть душой после напряженной и замкнутой городской жизни.

Бри, усталая и измученная, подумала, что ей пора побывать на ферме. Удобное кресло будто обволокло ее тело, взгляд потерял сосредоточенность. Комната закружилась перед ней.

* * *

Майкл пустым взглядом уставился на пылинки, кружащиеся в луче света. Его напряженное тело излучало чистое статическое электричество, так что все волоски на нем встали дыбом. Изношенная ткань его простого, безыскусного одеяния, пережившего многих хозяев, ласкала кожу. Шафрановый бархатный халат излучал собственное мягкое свечение, радиацию космической энергии, накопившейся во время бесчисленных обрядов. На худой конец, за то он и заплатил.

Просторная комната, приготовленная больше года назад в предчувствии приближающейся церемонии – до которой осталось меньше часа, – казалась пустой, если не считать двух резных стульев напротив высокого мозаичного окна. Портьерами глубокого золотисто-желтого тона были задрапированы стены, но не окна. Искусно сработанный мраморный алтарь стоял, как предписывалось правилами, в центре золотого круга, тщательно выведенного на полу.

Майкл продумывал подробности предстоящего обряда, ожидая решающего звонка. Наконец его мать умирает!.. Стиснув сильные руки так, что кольцо с ониксом болезненно врезалось в ладонь, Майкл обвел взглядом комнату. Все было в полном порядке, не хватало только девушки, участия которой требовали правила.

Исключительно счастливое совпадение, так сказать, что этот момент совпал с неизбежной смертью матери; теперь все отлично укладывалось во время. Близился пятый час первого дня недели, самый благоприятный для успешного совершения обряда. Благовония из корицы, муската, гвоздики и нарцисса уже зажгли в точное время, тяжелый аромат пропитал воздух.

И неповторимая гармония Таттвических космических приливов и отливов благоприятствует посвященным – Вайю Таттва в зените и удачно сочетается с периодом лунного цикла. Согласно записям, это обеспечит Майклу успех. Предусмотрено все.

Четыре стороны света были тщательно размечены на золотом круге, а тайное родовое имя Майкла на древнем, неизвестном большинству языке выписано по окружности. Один только вид этого круга наводил благоговейный страх на новичков, но сборище адептов Майкла к нему привыкло.

Каждую сторону света символизировали специально подобранные предметы, доставленные сюда с огромным трудом.

Север – землю – символизировали камни с перекрестка меридиана и параллели, широта и долгота которых отвечали определенным требованиям; камни везли сюда через два континента.

Юг – огонь – изображал красный янтарь из Китая; этот янтарь уже побывал в работе и чудесно себя зарекомендовал.

Восток – воду – отмечал кубок с дождевой водой, в которую всыпали щепоть соли, символа вечности. Эту соль выпарили из воды океана в те времена, когда племя только зародилось, и ее пронесли через поколения как атрибут власти. Для этого случая Майкл, если можно так выразиться, позаимствовал священную реликвию у своего народа.

Запад – воздух – символизировал единственный побег омелы на маленькой золотой тарелке, по каемке которой вились древние буквы, не известные никому из заговорщиков, кроме Майкла. Пропажу этой тарелки из имущества его матери пока не обнаружили, а к тому времени, когда это произойдет, все ее достояние перейдет к нему по праву.

Вокруг золотого круга стояли двенадцать молодых людей, разделенных на четыре группы. Каждая тройка стояла около символа, которому принесла присягу. Дети земли были в груботканых коричневых одеяниях, символизировавших могущество своего божества. Поклонники огня – в красном переливающемся атласе, отражавшем блики свечей. Присягнувшие воде оделись в голубой шелк, мерцающую нежную ткань, поверхность которой волновалась, как водная гладь. Те, кто присягнули воздуху, были в белых хлопковых одеждах, широких, из ткани крупного плетения, чтобы не мешать ветру. Прислужники негромко пели, их звонкие голоса слаженно опускались и поднимались.

Границу магического круга отмечала длинная веревка, сплетенная из полос сыромятной оленьей кожи, связанных магическими узлами; в северной точке концы пока были свободны, открывая проход для Майкла. Алтарь также был обращен к северу, на нем лежал кинжал. Про этот кинжал ходили слухи, что его сделали из древнего трезубца Парацельса. Палочка из ветки гикори, завернутая в красный шелк, лежала поперек хорошо отточенного лезвия.

Реквизиты были тщательно подготовлены, так что сам обряд обещал превзойти все ожидания. Главная участница церемонии, особа двенадцати лет, чья девственность не вызывала сомнений, была приведена сюда старшим братом. Заботливый родственник, узнавший, что в прошлом месяце у нее впервые была менструация, квалифицировавшая ее как женщину, считал невинность сестры ничтожной платой за расположение Майкла, в особенности если учесть, что цветку ее девственности суждено было увянуть не позже, чем через пару месяцев, на улице, без всякой пользы для брата.

Даже имя девочки отлично подходило для церемонии – Стелла; звезды, космос, все сущее, на что Майкл мечтал наложить лапу.

Стелла, которую хорошенько припугнул брат, – а слухи о его шайке расползались повсюду, как дурной запах, и наводили страх на всех соседских подростков, кроме самых испорченных, – уже была доставлена к Майклу. Ей обещали сюрприз – этого оказалось достаточно. Брат был очень добр к ней в этот день. Когда она поняла, куда попала, было поздно.

Она отчаянно сопротивлялась – царапалась, лягалась, выкрикивала самые грязные ругательства. Этого ожидали, так что бутылочка приправленной успокоительным пепси была наготове. Но Стелла, не глотая, выплюнула жидкость в лицо брату и со смехом вылила остаток себе под ноги. Но Майкл предусмотрел все, сопротивление должен был сломить своевременный подкожный укол.

Легкое тело Стеллы – изящное и гибкое, с едва наметившимися грудями – омыли и умастили; подготовительный ритуал начался, когда ее удалось утихомирить, его выполнила молодая женщина, единственная в шайке Майкла: она уже участвовала в предыдущей успешной церемонии. Кроме того, ни один мужчина не должен был прикасаться к девственнице до момента ее посвящения.

Стелла стояла неподвижно, пока ее худенькое, почти мальчишеское тело раздевали и мыли. Движения ласковых рук, втиравших пахучие мази в ее гладкую кожу, были нежными, манящими, сулящими острое эротическое переживание. Одурманенная, Стелла почувствовала, как теплота этих рук будит отклик в ее теле. Такое приятное возбуждение она еще не испытывала никогда. Она покачивалась под мерными движениями этих опытных рук, ее неосознанные движения подсказали массажистке, что пора сосредоточиться на сосках. Расслабленно потянувшись, Стелла обнаружила, что руки двинулись по ее телу вниз, что они деликатно причесывают почти бесцветный пушок и потирают маленький холмик, о существовании которого она не подозревала. Прислужница усмехнулась своей госпоже, зная, что за огонь разжигает. Стелла будет готова к обряду.

На нее набросили полоски прозрачного белого шелка, скрепленные на плечах, они спускались к полу туникой. Простое одеяние льнуло к обильно умащенному телу, возбужденные соски уверенно и дерзко выступали под тонкой тканью. Плоский живот и округлые бедра подчеркнула лента, завязанная на талии.

Над алтарем горела единственная свеча, и жирный, черный, несообразно густой дым поднимался к потолку от маленького огонька. Стеллу подвели к золотому кругу, в котором нетерпеливо ждал Майкл. Он поклонился девочке, словно утверждая ее статус, и, опустившись на колени, развязал полоску оленьей кожи, приглашая ее внутрь. Стелла качнулась, действие введенного вещества явственно ощущалось в ее отстраненности, полузакрытых глазах, слабой складке губ. За завесой ее полуопущенных ресниц царили лихорадочные грезы. Только жар, пышущий от ее хрупкого тела, давал ключ к догадке, что за страсти в нем бушуют.

Стелла скользнула из объятий прислужницы в руки Майкла. Его сердце дрогнуло. Именно то, что нужно, и даже больше того. Девственница, только что достигшая двенадцати лет, вступившая в свой тринадцатый год. Магическое, совершенное число.

Стелла стояла между Майклом и алтарем, лицом к мраморной верхушке. Майкл придвинулся ближе к женщине-ребенку; когда он поднял руки, полы шафранового бархатного халата разошлись. Он сжал девочку в объятиях и прижал к себе, голая кожа соприкоснулась с промасленным шелком ее туники. Маленькие ноги Стеллы не касались пола, ее удерживали только руки Майкла. Ощущение давления пробудило в ее сознании инстинктивную тревогу.

Майкл продел одну руку у нее под коленями и легко приподнял ее гибкое тело. Стелла казалась невесомой, бесценное сокровище, вознесенное к алтарю. Уложив Стеллу на алтарь, поправив свечу, горевшую над ее головой, Майкл протянул левую руку к церемониальному кинжалу. Он шагнул назад. Все было готово.

Гармоничное пение оборвалось. После паузы длиной в удар сердца звуки полились снова – теперь каждая тройка затянула свою собственную мелодию. Диссонанс усиливался, наполнял комнату.

Черный дым единственной свечи все сильнее сгущался, вместо того чтобы рассеиваться, и высокий потолок заволокло грозовыми клубами. Внезапно сверху полилось ослепительное сияние, как жидкий огонь, пронзивший черные тучи, каждая пылающая капля была заряжена испепеляющей энергией. Этот раскаленный добела поток обрушился на Стеллу, но расплескался по сторонам в дюйме от ее тела. Огненная лава образовала потрескивающее покрывало, не касающееся ее тела, но повторяющее его форму. Глаза Стеллы расширились, мощное зелье не смогло притупить ее страх перед пульсирующей огненной паутиной.

Глаза Майкла наполнились благодарными слезами. Его выбор одобрен. Стелла будет служить. Огненная паутина рассеялась, рассыпалась на отдельные нити, и он двинулся вперед, расчищая, отбрасывая эти обрывки энергетического поля, окружавшего девочку. Его пальцы сомкнулись на рукояти кинжала.

Девочка, уже вышедшая из оцепенения, была слишком запугана, чтобы шевелиться, и только следила за концом кинжала, приближавшимся к ее беззащитному телу.

Поддев хорошо отточенным лезвием шелковую ленту у нее на талии, Майкл перерезал и отбросил тонкий пояс. Он двинул лезвием выше – острое как бритва, оно отразило свет – и перерезал узлы на плечах. Коснувшись ткани прямо над сердцем, он намеренно выдавил одну-единственную каплю крови. Он отшвырнул тунику и кинжал в сторону. Глаза Стеллы опустились на ее обнаженное тело, на красное пятнышко между грудями. От страха она обрела голос и закричала в ужасе и ярости. Шагнув вперед, Майкл стал между ее ногами, схватил ее бедра и потянул к себе. Его отвердевший член скользнул из-под разошедшихся пол халата в бархатную теплоту между ногами Стеллы.

Лицо Майкла исказила хищная гримаса, зубы оскалились, темные глаза мерцали, как обсидиан. Он откинулся назад, и крики смешались, ее – боли, его – наслаждения, как предписано его великими наставниками.

Бри, сидевшая в глубоком мягком кресле, откинула назад голову и резко выдохнула, словно по ней пробежал электрический разряд. Ощущение было таким беглым, едва ощутимым, что она сама не знала – не во сне ли это. Только теперь она почувствовала, до какой степени устала, и позволила себе уплыть в такой желанный сон.

Глубже погружаясь в подушки, она подивилась тяжести своего тела. Даже сознание, что усталость рождена уличным происшествием, а не ночной работой, не умаляло слабости, сковавшей ее тело. И конечно, мысли о матери…

Теперь она парила, воздух казался свежей, пронизанный свежим дыханием ручья. Уличные звуки сменили легкие вздохи ветерка в верхушках деревьев. Погружаясь в грезы, Бри подумала: «Я никоглда здесь не была. Что за чудесное место для отдыха».

– Ты была здесь, Бри, – произнес мелодичный голос.

Почувствовав, что она в состоянии повернуть голову, Бри вспомнила мягкое кресло, в котором задремала… нет, она была не в кресле.

– Мама, это ты? Где ты? Я хочу – о нет, мне так нужно увидеться с тобой.

– Конечно, моя дорогая, ведь только мы с тобой – истинные дети своего племени. Но так как ты выбрала путь вне семьи, никто больше не чтит тебя… Смотри на меня. Ищи меня. Тяни к себе вниз.

В отдалении Бри различила богато разукрашенный бархатный халат винного цвета, который ее мать надевала только в исключительно важных случаях. Женщина в халате была слишком далеко, чтобы ее можно было рассмотреть, но темные вьющиеся волосы – хотя и сильно тронутые сединой – могли принадлежать только ее матери. Холодный ветерок коснулся ног Бри, и, глянув вниз, она увидела, что боса и под ногами нет земли.

– Где мы, мама? Я уверена, что никогда здесь не была раньше.

– Я взяла тебя сюда, когда тебе было девять, дитя мое. Мы держались за руки, пока ты не заснула, и я пообещала тебе, что ты побываешь в местах, известных лишь немногим. Мы были здесь, пока ты не проснулась. Как ты могла забыть?

– Я вспоминаю… но это был просто сон, мама. Нет, мне кажется, это был не сон. – С удивлением Бри огляделась. – Это правда! Мы шли по облакам и раздвигали их вот так… – Бри мягко отстранила воображаемое облако.

Туман рассеялся, и она смогла различить белую двойную дверь – дверь вдвое выше ее роста и шире, чем размах ее рук, вырезанную из белоснежного мрамора, с драгоценными камнями, обитую золотом. Протянув руку, Бри робко толкнула дверь, и этого легкого прикосновения оказалось достаточно, чтобы створки разошлись. Бри шагнула вперед и моментально поняла, где находится: в спальне матери. Прислужники окружили узкую кровать, на которой лежала закутанная, одинокая фигура, простыни были подтянуты к самому подбородку – недостаточная защита от холода, охватившего хрупкое тело.

Холодный ужас захлестнул Бри.

– Нет, ты не можешь умереть! – Она сама чувствовала, как хрипло звучит ее голос.

– Мое тело уже мертво. Они узнают об этом через минуту и будут искать в этой комнате избранника. Будь готова, Бри.

Ее голову сжало, холод пронизал ее тело. Глаза закрылись, но она видела все же, как мать протянула обе руки, чтобы обнять ее. Переполненная любовью, Бри открыла навстречу ей свои объятия.

Холод исчез, и жидкий огонь охватил Бри, проник в ее сердце, самое средоточие тела. Резвые язычки пламени испепелили темно-синий халат Бри и расплескались красным и золотым по ее гладкой коже. Пламя лизало и ласкало ее тело, свивалось спиралями, глубоко пронизывая ее, пульсируя все ярче и жарче.

Непереносимое наслаждение охватило Бри. Когда ее руки потянулись обнять источник тепла, Бри обнаружила, что сжимает только халат цвета кларета, принадлежавший матери. Последний всплеск пламени заволок все белым жаром, голос матери пробивался к ней через нарастающий рев огненных волн.

– Это твой халат, моя дорогая. Носи его достойно.

– Не оставляй меня, мама, – прошептала Бри, пытаясь взять под контроль новую силу, пронизывающую каждую ее клетку. – Пожалуйста, не оставляй меня. Знаю, что настало время, но, пожалуйста, побудь со мной еще немножко.

– Ступай. Ступай и дай отдохнуть телу, чтобы дух был здоров и силен. – Ясный голос ее матери начал тускнеть. – Я буду с тобой.

Закрыв инкрустированную драгоценностями дверь в спальню матери, Бри захлопнула для себя целый мир, который всегда отодвигала от себя. То, что пришло к ней, – знание, дар, сила – было теперь частью ее существа. Возвращение домой через время и пространство оказалось простым делом; ее спящее «я» словно погрузилось в теплую ванну.

Тепло, которое дух Бри принес дремлющему телу, успокаивало, убаюкивало. Запахнувшись поглубже в темно-красный бархатный халат, она погрузилась в глубокое, без сновидений беспамятство. Голос матери прозвучал издалека:

– Отдыхай, тебе понадобятся силы. Она будет нуждаться в тебе – очень скоро.