Бряцание подвешенного к поясу кошелька предшествовало Ричарду повсюду. Думаю, так он подчеркивал свою власть – его появление предварял звон денег. Сейчас, когда до меня донеслось знакомое бренчание и стук лайковых сапог по лестнице, я сделала глубокий вдох и смахнула с лифа платья воображаемые ворсинки. Я встала, когда он вошел в комнату – веселый и бодрый после деловой поездки в Манчестер. В его золотой серьге играл свет, серые глаза блестели.

– Флитвуд, – он прижал ладони к моим щекам.

Я прикусила губу там, где он поцеловал ее. Могу ли я доверять своему голосу? Мы были в будуаре – муж знал, что найдет меня там. Хотя до нас в Готорпе никто не жил, это была единственная комната, которую я с полным правом ощущала своей. Я находила очень современным, что дяде Ричарда, который спроектировал дом, пришло в голову отвести отдельное помещение для нарядов, хотя жены у него не было. Разумеется, если бы женщины занимались планировкой интерьеров, будуары стали бы столь же необходимой частью жилищ, как и кухни. Я выросла в доме из угольно-серого камня под пепельными небесами, и в Готорпе, с его яркими, теплыми, словно здесь никогда не кончался рассвет, красками и тремя этажами сверкающих, подобно королевским драгоценностям, окон и башенкой посередине, чувствовала себя скорее принцессой, чем хозяйкой. По приезде Ричард провел меня по лабиринту комнат, и у меня закружилась голова от свежей штукатурки, сияющей деревянной обшивки, коридоров, где сновали маляры, слуги и плотники. Я предпочла расположиться на верхнем этаже, подальше от всех. Будь у меня грудной младенец или карапуз, которого нужно было водить вниз завтракать, я, возможно, сделала бы иной выбор, но, пока их не было, оставалась в своих покоях с прелестным видом на стремительную реку Колдер и холм Пендл.

– Снова беседуешь со своими нарядами? – спросил Ричард.

– Это мои постоянные собеседники.

Пак, мой огромный французский мастиф, поднялся с турецкого ковра, потянулся и, зевая, так широко разинул пасть, что в ней могла бы поместиться моя голова.

– Ну что, зверюга, – сказал Ричард, подходя и приседая рядом с псом. – Недолго тебе оставаться единственным объектом нашей привязанности. Придется делиться. – Он вздохнул и опустился на колени, уставшие от долгой скачки. – Ты здорова? Отдыхаешь достаточно?

Я кивнула, спрятав выбившуюся прядь волос под чепец. В последнее время они выпадали большими черными клочьями, когда я расчесывала их.

– Ты встревожена. Ничего не… Ты не…

– Все хорошо.

Письмо. Спросить его про письмо. В горле у меня стояли готовые вылететь слова, будто стрела, вставленная в натянутый лук, но на его милом лице отражалось лишь облегчение. Я слишком долго смотрела ему в глаза, понимая, что возможность задать вопрос ускользает, утекает сквозь пальцы, как песок.

– Что ж, в Манчестере все прошло удачно. Джеймс вечно нудит, что ему следует сопровождать меня в таких поездках, но я прекрасно справляюсь и сам. Возможно, он просто досадует, что я забываю записывать выручку, хоть я и говорил ему, что держу цифры в голове не хуже, чем на бумаге. – Он помолчал, не обращая внимания на Пака, который обнюхивал его. – Ты что-то сегодня очень тихая.

– Ричард, я прочла письма от повитухи. И от лекаря, который принимал роды последний раз.

– Кстати.

Он запустил руку под изумрудный бархат дублета и его лицо осветилось ребяческой радостью. Я ждала. Наконец, вынув руку, он уронил в мою ладонь странный предмет. Это был маленький серебряный меч, длиной с нож для писем, с сияющей золотой рукояткой. Но острие было тупым, и по всему клинку на миниатюрных крючках висели шарики. Я покрутила вещицу в руках, и она мелодично зазвенела.

– Это погремушка. – Ричард просиял и потряс мечик, и тот забренчал, как упряжь останавливающейся лошади. – Смотри, это колокольчики. Игрушка для нашего сына.

Он даже не пытался скрыть нетерпеливое ожидание в голосе. Я подумала о ящике, который держала закрытым в одной из спален. Там лежали полдюжины предметов, купленные им во время предыдущих беременностей: шелковый кошелек с нашими инициалами, конь из слоновой кости, умещающийся на ладони. В длинной галерее стояли рыцарские доспехи, которые он приобрел на радостях, когда я понесла первый раз. Его вера в то, что у нас будет ребенок, была чистой и сильной, как речка, даже когда он продавал шерсть в Престоне и проезжал мимо торговца, продававшего миниатюрные фигурки животных, или когда видел штуку шелка точь-в-точь жемчужного цвета у портного. Что касается последнего ребенка – только он знал, был это сын или дочь; я не спросила, поскольку так и не стала матерью. Каждый его подарок служил напоминанием о моей несостоятельности, и мне хотелось сжечь их все, чтобы дым поднялся из трубы и исчез в небе. Я подумала о том, где была бы без своего мужа, и мое сердце переполнилось печалью – он подарил мне счастье, я же трижды отплатила бесплодной надеждой, рассеявшейся при легчайшем дуновении ветра.

Я еще раз попыталась завести разговор о письме.

– Ричард, ты ничего не хочешь мне сказать?

Муж молча смотрел на меня. Пак зевнул и устроился на ковре. С первого этажа кто-то позвал Ричарда низким голосом.

– Это Роджер, – сказал он. – Мне нужно спуститься к нему.

Я положила погремушку на стул, спеша избавиться от нее, и Пак с любопытством ее обнюхал.

– Тогда я тоже спущусь.

– Я поднялся, только чтобы переодеться; мы собираемся на охоту.

– Но ты же скакал все утро.

Он улыбнулся.

– Охота – это не скачка, а удовольствие.

– Тогда я поеду с тобой.

– Ты чувствуешь себя в силах?

Я улыбнулась и повернулась к своим нарядам.

* * *

– Флитвуд Шаттлуорт! Ну надо же, какая вы бледная! – прогремел голос Роджера на конном дворе. – Белее подснежника, но вдвое красивее. Ричард, ты что, не кормишь жену?

– Роджер Ноуэлл, вы всегда знаете, как польстить женщине. – Я улыбнулась и подошла к своей лошади.

– Собираетесь с нами на охоту. Разве вы уже закончили все свои утренние женские делишки?

Он сидел на лошади, высокий и плотный, с вопросительно поднятыми седыми бровями, и его зычный голос проникал в каждый уголок конного двора.

– Хочу провести время в обществе своего любимого судьи.

Я пустила свою лошадь между конями мужчин. Роджер Ноуэлл был приятным попутчиком, и сейчас я готова признать, что, вероятно, испытывала к нему благоговейное почтение, поскольку у меня не было отца, с которым можно было бы его сравнить. По возрасту он действительно годился и мне, и Ричарду в отцы, даже в деды, но те давно умерли, а когда Ричард унаследовал Готорп, Роджер стал нашим другом. На следующий день после нашего прибытия он прискакал верхом, привез трех фазанов и провел в имении весь день, рассказывая о состоянии дел в окрестных землях и о каждом жителе в отдельности. Мы ничего не знали об этой части Ланкашира с ее пологими холмами, тенистыми лесами и своеобразными людьми, и он был кладезем сведений. Знакомый давно почившего дяди Ричарда, бывшего главным судьей в Честере – ближе в семье к власти никто не приближался, – Роджер знал Шаттлуортов много лет и угнездился в нашем доме, как унаследованный предмет мебели. Но мне он понравился при первой же встрече. Он горел ярко, словно свеча, а его настроение легко менялось, как колышущееся пламя, принося тепло и свет осведомленности всюду, где бы он ни появлялся.

– Новости из дворца: король, по-видимому, наконец нашел достойного жениха для дочери, – объявил Роджер.

Охотничьи собаки на псарне пришли в неистовство, заслышав нас, а когда их выпустили, свора, часто дыша, принялась вертеться вокруг ног лошадей.

– И кто же это?

– Фридрих Пятый, курфюрст Пфальцский. Он скоро приедет в Англию и, как все ожидают, положит конец параду гаеров, добивающихся руки принцессы.

– Вы поедете на свадьбу? – спросила я.

– Надеюсь. Это будет самое роскошное бракосочетание из тех, что видело королевство за многие годы.

– Интересно, в каком наряде будет невеста, – вслух подумала я.

Роджер не услышал меня из-за лая и вместе с Ричардом выехал со двора. Увидев гончих на поводках, я уразумела, что мы охотимся на оленя, и пожалела, что не осведомилась об этом раньше. Загнанный олень ведет себя не слишком приветливо, вращая глазами и обороняясь острыми рогами; я бы предпочла какую-нибудь другую добычу. Но поворачивать назад было поздно, и я пришпорила лошадь. Грум Эдмунд, игравший роль псаря, скакал рядом с собаками. Когда мы ехали через лес, до меня доносились обрывки приглушенного разговора между мужем и судьей, но я молчала, слушая вполуха. На ум пришло воспоминание о вчерашнем дне: пятна крови, остекленевшие глаза и золотоволосая женщина.

– Ричард, – прервала я беседу мужчин. – Вчера кое-кто нарушил границу наших владений.

– Что? Где?

– К югу от дома, в лесу.

– Почему Джеймс ничего мне не сказал?

– Потому что я ему не сообщила.

– Так ты сама видела? Что ты делала в лесу?

– Ну… выходила погулять.

– Я ведь не велел тебе гулять одной; ты могла сбиться с пути, или споткнуться и… пораниться.

Роджер молча слушал.

– Со мной ничего не случилось, Ричард. И это был не мужчина, а женщина.

– Что она там делала? Заблудилась?

Тут я поняла, что не могу рассказать ему о кроликах, поскольку у меня нет слов, чтобы описать увиденное.

– Да, – кивнула я в конце концов.

Роджер развеселился.

– У вас воистину буйное воображение, Флитвуд. Мы уж думали, будто на вас напал в лесу какой-то бродяга, а это была всего лишь заплутавшая женщина?

– Да, – тихо проговорила я.

– Хотя теперь это вовсе не безопасно – слышали, что случилось в Колне с Джоном Лоу, бродячим торговцем?

– Нет.

– Роджер, не пугайте ее байками о колдовстве – она и так страдает кошмарами.

От удивления я раскрыла рот, и в лицо бросилась кровь. Ричард впервые поведал кому-то о Кошмаре, и я никак от него такого не ожидала. Но он уже поехал дальше, только развевалось перо на шляпе.

– Расскажите же, Роджер.

– Женщина, путешествующая одна, не всегда так невинна, как кажется, – Джон Лоу убедился в этом лично и не забудет ту встречу до самой смерти, которая может наступить совсем скоро, помилуй Господи. – Роджер откинулся назад в седле. – Два дня назад его сын Абрахам пришел ко мне в Рид-холл.

– Я его знаю?

– Нет, он красильщик тканей из Галифакса. Парень неплохо преуспевает, учитывая ремесло его отца.

– И он нашел ведьму?

– Нет, слушайте же.

Я вздохнула и пожалела, что поехала с ними, – сидела бы сейчас в гостиной со своей собакой.

– Джон встретил девушку на тропе торговцев шерстью в Колнфилде. Принял ее за нищенку. Она попросила у него булавки, а когда он отказал, – Роджер для пущего эффекта помолчал, – она наслала на него порчу. Стоило ему отвернуться, как он услышал, что она тихо бормочет у него за спиной, будто с кем-то разговаривает. По спине у него пробежал холодок. Поначалу он подумал, что это ветер, но потом оглянулся и увидел, что она смотрит на него своими темными глазами и шевелит губами. Джон поспешил прочь, но не пробежал и тридцати ярдов, как услышал топот, а потом нечто похожее на черную собаку напало на него, искусало, и он упал на землю.

– Нечто похожее на черную собаку? – переспросил Ричард. – Раньше вы говорили, что это и была черная собака.

Роджер пропустил замечание мимо ушей.

– Он закрыл лицо руками и умолял о пощаде, а когда открыл глаза, собаки уже не было. Исчезла. И странная девушка вместе с ней. Кто-то нашел его на дороге и отвел в ближайший трактир, но несчастный едва шевелил руками-ногами. И говорить не мог. Один глаз заплыл, лицо перекосилось на сторону. Он остался в трактире, однако на следующий день бесстыжая девица появилась снова и стала вымаливать прощение. Утверждала, будто потеряла власть над своими способностями и волей-неволей действительно навела на него порчу.

– Неужели призналась в этом? – Я вспомнила вчерашнюю незнакомку. – Как она выглядела?

– Как ведьма. Тощая, неопрятная, черноволосая, лицо угрюмое. Моя мать говорит, людям с черными волосами нельзя доверять, поскольку у них и душа черная.

– У меня тоже черные волосы.

– Рассказать, что было дальше?

А моя маман в детстве угрожала зашить мне рот. У них с матерью Роджера нашлось бы много тем для разговора.

– Извините, – сказала я. – Тот человек поправился?

– Нет, и вряд ли уже встанет на ноги, – мрачно проговорил Роджер. – Это само по себе вызывает беспокойство, но меня больше волнует другое – собака. Пока она свободно разгуливает по Пендлу, опасность угрожает всем.

Ричард бросил на меня веселый скептический взгляд и пришпорил коня, догоняя охотников. Мысль о свирепом животном не испугала меня – в конце концов, со мной мастиф размером с мула. Но я не успела сообщить об этом Роджеру, поскольку он продолжил:

– Через несколько дней после случившегося Джон Лоу проснулся ночью в трактире от того, что над ним кто-то дышит. Над его кроватью возвышался огромный зверь величиной с волка, с оскаленными зубами и горящими глазами. Бедняга понял, что это злой дух, поскольку тот явно был выходцем из другого мира. Можете себе представить ужас человека, который не может ни пошевелиться, ни слова вымолвить, только стонать. И кто бы вы думали появился на месте зверя через мгновение? Сама ведьма.

Мне словно провели пером по коже.

– Значит, зверь превратился в женщину?

– Нет, Флитвуд. Вы что-нибудь знаете о фамильярах?

Я покачала головой.

– Тогда отсылаю вас к Книге Левит. Вкратце это дьявол в чужом обличье. Если хотите, инструмент для расширения его владений. Этой девушке он служит в образе собаки, но может принимать любую личину – животного, ребенка. Он является, чтобы выполнять ее повеления, и на прошлой неделе она приказала ему покалечить Джона Лоу. Фамильяр – самый верный знак ведьмы.

– И вы его видели?

– Конечно нет. Дьявольское порождение едва ли предстанет глазам богобоязненного человека. Только люди с нетвердой верой могут почувствовать их присутствие. Их привлекает безнравственность.

– Но Джон Лоу видел его, а вы сказали, он порядочный человек.

Роджер нетерпеливо отмахнулся.

– Мы потеряли из виду Ричарда; ему не понравится, что я точу лясы с его женой. Вот что бывает, когда женщины ездят на охоту.

Я промолчала о том, что вообще-то делаю ему одолжение – если Роджер жаждет что-то рассказать, ему нужен слушатель. Мы пустили лошадей галопом и, когда впереди показались охотники, снова замедлили шаг. Готорп остался далеко позади, и меня уже не прельщала мысль о том, чтобы провести ведь день в седле.

– А где теперь та девушка? – спросила я, когда мы снова отстали.

Роджер поудобнее перехватил поводья.

– Ее имя Элисон Девис. Она находится под стражей у меня в Рид-холле.

– В вашем доме? Почему вы не отправили ее в тюрьму в Ланкастере?

– Пока ведьма у меня, она не опасна. Там она ничего не может сделать – не посмеет. Кроме того, она помогает мне с другими расследованиями.

– Какими именно?

– Ну и ну, сколько вопросов, миссис Шаттлуорт. Может, заговорим добычу до смерти? Элисон Девис – потомственная ведьма; она сама мне это сказала. Ее мать, бабушка и даже брат занимаются магией и колдовством, они живут всего в нескольких милях отсюда. Они также обвиняют в убийстве при помощи ведьмовства своих соседей, один из которых живет на земле Шаттлуортов. Потому-то я и подумал, что вашему мужу надлежит знать об этом. Где он, кстати?

Роджер кивнул на широкое поле впереди. Эдмунд, Ричард и собаки снова скрылись из виду.

– Но откуда вы знаете, что она говорит правду? С чего бы ей предавать свою семью? Она же наверняка знает, что разоблачение ведьмы – верный смертный приговор.

– Понятия не имею, – просто ответил Роджер, хотя я уловила нечто странное в его интонации. При желании он мог быть волевым и агрессивным – я видела, как он ведет себя со своей женой Кэтрин, женщиной терпеливой. – Но все убийства, которые, по словам Элисон, совершили ее родные, действительно произошли.

– Они убивали?

– Не раз. Я бы никому не пожелал встать на пути у Девисов. Не бойтесь, дитя мое. Под моей опекой Элисон Девис ничего не учинит, а завтра или послезавтра я собираюсь допросить ее семейство. Мне, конечно, надлежит довести сей случай до сведения короля. – Он вздохнул, словно это могло помешать делу. – Уверен, его величество весьма заинтересуется этим делом.

– А если они сбегут, как вы их найдете?

– Не сбегут. Вам же известно, что у меня есть соглядатаи по всему Пендлу. От шерифа графства не скроешься.

– Бывшего шерифа, – поддразнила его я. – А сколько ей лет? Девушке с собакой.

– Она не знает, но, я бы сказал, лет семнадцать.

– Как и мне. – Я на мгновение задумалась, потом снова спросила: – Роджер, вы доверяете Ричарду?

Он вскинул кустистые брови.

– Я бы доверил ему свою жизнь. Или то, что от нее осталось, – человек я уже пожилой, дети выросли, и лучшие годы службы, к моему величайшему сожалению, остались позади. Почему вы спрашиваете?

Под платьем для верховой езды, глубоко в кармане, лежало письмо лекаря и билось о ребра, словно второе сердце.

– Просто так.