У Бобо Макдоналд (Маргарет, или мисс Макдоналд для всех, кроме членов королевской семьи) на верхней губе тоже пробивалось несколько заметных волосков, но она определенно не принадлежала к числу “усатых мужей”. Она была горничной королевы – и не только: когда-то служила няней будущей королевы, ее доверенным лицом, единственным, кроме сестры, человеком, делившим с юной принцессой детскую спальню, и той, кто в настоящее время отвечал за гардероб Елизаветы. Бобо сопровождала мадам повсюду. Она даже ездила с королевской четой в свадебное путешествие.

Когда королева готовилась к своему последнему вечеру во Франции, Бобо была рядом.

– Что думаешь?

Королева с тревогой разглядывала себя в трюмо в гардеробной резиденции посла. Ее третий вечерний туалет был шагом в будущее: она впервые решила надеть строгое приталенное платье-колонну, отказавшись от пышных, как у матери, юбок.

Шелк переливался в свете ламп, утяжеленный нашитыми вручную кристаллами. Это было прекрасное творение, но не слишком ли вычурно? Или, наоборот, недостаточно? Его создатель, Харди Эймис, был автором зеленовато-голубого платья, в котором она была вчера. Когда он показал ей эскиз, ее смутил яркий цвет. Но Харди сказал, что оттенок выгодный, потому что “вы – femme de trente ans[10], мэм”. Это была самая большая бестактность, какую он когда-либо позволил себе по отношению к королеве, и она не преминула ему об этом сообщить.

Возможно, в качестве извинения, мистер Эймс облачил ее в это мерцающее серебряное платье – в таком Мэрилин Монро могла бы выйти на красную дорожку. Потянет ли такое femme de trente ans?

– Выглядите великолепно. Это пока что – самое лучшее. Да вы же и сами видите, Лилибет. Взгляните на себя!

По крайней мере, Бобо не сомневалась. Королева повернулась, чтобы оценить силуэт с разных сторон. Ей не хватало утешительного шелеста нижних юбок. В ноябре прошлого года, когда она на какой-то премьере познакомилась с мисс Монро, актриса была в золотом облегающем платье, не слишком отличавшемся от купальника. Сама королева в тот вечер выбрала черный бархатный кринолин – узкий в талии и объемный в остальных местах – и была благодарна за уверенность, которую он ей придавал. К тому моменту, как они пожали друг другу руки, бедная Мэрилин в своем золотом облачении успела съесть всю помаду.

В разговоре, однако, она оказалась очень милой. Мэрилин как раз гостила неподалеку от Виндзора, и они говорили о том, как было бы чудесно встретиться и там, хотя времени не было ни у той, ни у другой. На королеву актриса произвела впечатление смелого, но хрупкого создания – вроде молодой скаковой лошади или дикой лани. Ей хотелось одолжить Мэрилин свой мех и укутать ее.

Впрочем, то было тогда. Теперь облегающим платьем была стиснута она сама. Ей требовалось второе мнение.

– Бобо, будь добра, позови герцога.

Для всех, кроме королевы, принц Филип был “герцогом Эдинбургским” или “сэром”. У него не было своей Бобо, которая обращалась бы к нему по детскому прозвищу и была бы для него доверенным другом. Уж точно не с тех пор, как он совсем недавно лишился горячо любимого личного секретаря из-за скандала с разводом. По крайней мере, у Филипа была она.

Бобо передала просьбу стоявшему за дверью пажу, а тот – Филипу в его гардеробной. Ответное сообщение гласило, что герцог будет через пару минут – королева успевала обновить помаду и надеть украшения, которые Бобо выложила перед зеркалом. Пока она за туалетным столиком возилась с сережками, Бобо постаралась успокоить госпожу, которая нервничала, что случалось с ней редко.

– Вы видели газетные заголовки? Французы объявляют себя монархистами! А дома на первых полосах только вы – ну, и те убийства в Челси.

– Какие убийства в Челси? – спросила королева, оборачиваясь с левой сережкой в руке.

– О, просто кошмар. Два трупа нашли в доме неподалеку от Олд-Бромптон-Роуд. Об этом везде писали – и в “Таймс”, и в “Дейли экспресс”.

– А ты откуда знаешь?

– Посол получает газеты самолетом из Лондона. Мне показала экономка.

– И кто же эти люди?

– Пока неизвестно, мэм. Пишут только, что мужчина и женщина и что она была легкого поведения. А самое ужасное: кажется, почти нет сомнений, что это сделал декан Батского аббатства или кто-то из его гостей. – Бобо покачала головой. – Он снимает дом, в котором это произошло, когда приезжает в Лондон. На фотографии он выглядит таким мягким, хотя говорят, что он отлично проявил себя на войне – так что не такой уж он мягкий.

– Это точно убийство? – Королева была знакома с деканом, пусть и не близко. Респектабельный член англиканской церкви и очаровательный гость – его время от времени приглашали к ужину в Виндзор.

– О да, мэм. Очень жестокое. И… наводящее на определенные мысли. – Бобо поджала губы, и в ее глазах блеснул озорной огонек. – На девушке не было ничего, кроме шелкового белья и бриллиантов. Лежала на кровати, как Белоснежка, – так пишут газеты, но они, наверное, все выдумывают, правда? Вряд ли я когда-нибудь видела Белоснежку в исподнем.

– Кто это у вас тут в исподнем? – спросил вошедший Филип. Он выглядел несколько рассеянно, вдевая запонку в непослушную манжету.

– Убитая в Челси, сэр, – пояснила Бобо.

– Да? – Он не поднял глаз. Запонки были золотые, соединенные тонкой цепочкой, и справиться с ними было непросто. – И как она умерла?

– Если верить газетам, оба были задушены, а джентльмену еще воткнули в глаз нож. Разве это не зверство? На что только способны некоторые люди, просто не верится.

– О, я готов поверить во что угодно, если говорить об определенных людях, – сказал Филип. Он наконец оторвал взгляд от манжеты. – Ты хотела что-то спросить, Лилибет?

Королева к этому времени уже надела серьги. Водрузив на место тиару, она распрямилась, но промолчала, не зная, как именно попросить о том, чего ей хотелось.

Он окинул ее взглядом с ног до головы:

– Новое платье?

– Да.

– Никогда не видел тебя в таком.

– Да.

– Необычно. Очень… впечатляюще.

– Вот как.

Наступило короткое молчание.

– Разве она не прелестна? – подала голос Бобо, и в нем прозвучала характерная шотландская строгость.

Филип наконец уловил намек.

– Ты выглядишь ослепительно, дорогая. – Он озорно улыбнулся и шагнул к ней. – Будь Ава Гарднер на пару дюймов ниже…

Взяв руки жены в свои, он поцеловал ей ладони – одну, потом вторую, – напомнив королеве, как он неотразим и как безнадежно она ему предана. Не только благодаря его внешности викинга, но еще и потому, что он обладал талантом заставить ее смеяться до слез, а через минуту стать предельно серьезной, как сейчас. Он понимал, насколько важен этот визит, как много от нее требуется и как сильно она нуждается в его поддержке.

– Прекрасно. Значит, решено! – сказала Бобо. – Тиара немного съехала, дорогая. Не забудьте ожерелье. Я сейчас принесу накидку.

За дверью комнаты, у лестницы, их уже ждали. Посол, два военных адъютанта, помогавших королевской чете на публичных мероприятиях, сэр Хью и новый личный секретарь Филипа – все были готовы сопровождать супругов. Они разговаривали вполголоса, но можно было расслышать название – Крессуэлл-Плейс.

– Что-что? – спросил Филип. – О чем речь?

– Об убийствах в Челси, – пояснил посол. – Вы слышали?

– А, это. Задушенная женщина, мужчина, заколотый ножом… – Филип возился со второй запонкой. – Те самые?

– Да, именно. Едва ли это modus operandi[11], характерный для членов “Артемиды”.

– Что? – Филип резко поднял голову.

– Ну, судя по всему, декан в тот вечер ужинал в клубе, а потом привел домой небольшую компанию для игры в карты. Никто больше не входил и не выходил из дома, кроме жертв, так что… – Посол замолчал и кашлянул. – Мне известно, что вы состоите в “Артемиде”, сэр.

Лицо Филипа напряглось.

– Состою.

Посол нервно рассмеялся:

– Я не хочу сказать, что… Надо отметить, люди, приглашенные деканом в тот вечер, вполне респектабельны. Незапятнанные репутации. Одного из них в прошлом году вы посвятили в рыцари, мэм. – Он кивнул королеве. Никто пока ни слова не сказал о ее платье, но это же мужчины – чего от них ждать? – Они, по-видимому, собрались ради короткой партии в канасту.

Сэр Хью прервал беседу легким покашливанием:

– Так они утверждают. Неприятность в том, что, согласно сообщениям прессы, декан попросил горничную не убирать на следующий день комнаты второго этажа, как она делала обычно. Декан вернулся в Сомерсет, а прислуга обнаружила тела лишь неделю спустя, когда поднялась наверх.

– Боже, когда же они умерли? – спросила королева.

– Полагаю, в воскресенье, неделю назад, – ответил сэр Хью, быстро подсчитав в уме. – Тридцать первого. В тот вечер, когда в доме играли в карты. Они, должно быть, пролежали там…

– Черт побери!

Все взгляды устремились на Филипа.

– Я сломал запонку. – Герцог протянул испорченную вещь ближайшему молодому адъютанту. – Разыщите моего камердинера и достаньте замену. Быстро, а то опоздаем.

Он встретился взглядом с королевой, и та увидела, как он раздражен. Похоже, это были те самые запонки “Британия”, которые он лично спроектировал и заказал в память о недавнем путешествии по Южному полушарию.

– Полагаю, в газетах напишут, что я тоже к этому причастен, – проворчал он.

Его новый личный секретарь кашлянул:

– Уже пишут. Прошу прощения, сэр, у меня не было возможности вас предупредить. Я только что прочел статью. В ней отмечено, что вы тоже ужинали в клубе тем вечером.

Филип мрачно уставился на него:

– Надо полагать, они указали, что уже в одиннадцать я благополучно лежал в своей постели?

– Нет.

– И не укажут. – Он театрально пожал плечами и взглянул на жену: – У меня есть лишь личная охрана и Ее Величество, чтобы засвидетельствовать мою невиновность.

При этих словах пять пар глаз вопросительно уставились на королеву. Помедлив секунду, она ответила им улыбкой и слегка приподняла бровь. Свита позволила себе легкий смешок.

– Газеты не утверждают, что вы были среди гостей декана, сэр, – заверил его личный секретарь. – Лишь то, что вы принадлежите к его кругу.

– Еще чего, ни к какому кругу я не принадлежу. И кто вообще этот чертов декан?

– Батское аббатство, – подсказала королева.

– А. Да, мы его знаем, слегка. Приличный тип. Служил в часовне Святого Георгия. Едва ли можно назвать его нашим другом.

– Запонки, сэр.

Румяный адъютант вернулся, побрякивая шпорами; в протянутой руке лежала замена.

– Пора двигаться, – сказал Филип. – Надену в машине. Газеты тоже захвати. Почитаю на коленях, никто не заметит. Время снова выступать животными в зоопарке.

Заключительным событием дня должна была стать речная прогулка по Сене, и королева ждала ее с огромным нетерпением. Что может быть романтичнее, чем проплыть в апреле под мостами Парижа в сопровождении мужа, оставив за спиной Эйфелеву башню и видя впереди освещенный силуэт собора Нотр-Дам?

О чем она не подумала – возможно, зря, ведь это было черным по белому написано в графике, – так это о том, что рядом с ней будет президент Франции. Они ведь находились на его катере. Президент и Филип стояли на расстоянии вытянутой руки от нее – слишком далеко, чтобы непринужденно беседовать с президентом, тем более чтобы Филип мог поделиться с ней своими мыслями о плакатах, развернутых в их честь вдоль набережных.

Разглядеть что-либо королеве было трудно, потому что прямо в лицо ей был направлен стоявший в паре футов от нее прожектор. Она лишь смутно различала на берегу толпу, еще более плотную, чем когда-либо. Люди, притиснутые друг к другу, вытягивали шеи, и королева забеспокоилась, как бы те, кто занимал первые ряды, не упали в воду. Если и существовал способ провести в Париже менее романтический вечер, ей он был неизвестен.

Но ее новое платье сияло в свете прожектора, а щеки сводило от улыбки. Филип, с ухмылкой глядя на Дом инвалидов и освещенную картину с изображением наполеоновских солдат, казался довольным. На воде он всегда чувствовал себя в своей стихии.

Пока они скользили по реке, королева размышляла о том, что говорила Бобо про клуб “Артемида” и про ночь, когда произошло убийство. Она представляла одетую в шелк и бриллианты бедную девушку, задушенную в комнате с мужчиной, которого, скорее всего, не знала. Чем не повод задуматься, особенно когда на тебе самой шелк и огромное количество бриллиантов.

Какая ужасная смерть. Наверное, девушка чувствовала себя одной во всем мире.

Королева осознала, что отвлеклась, и бросила взгляд на берег; перед собором Нотр-Дам в несколько рядов стояли хористы и пели неземными голосами. Вскоре катер миновал остров Сен-Луи и небо внезапно озарилось вспышками фейерверков.

Первоначальная настороженность постепенно сменилась радостью. Она представила себе безымянную молодую пару в толпе: его руки у нее на талии, спину прикрывает теплая и надежная грудь, и они вместе тянут шеи и, никем не замеченные, смотрят на фейерверки.

Да, это было бы прекрасно.

Она повернулась к президенту и по-французски произнесла что-то благодарственно-дипломатичное. Прожектор все еще светил ей в лицо; катер развернулся и пошел обратно.