– Нет, нет, нет! Не так! Артем, это не то. Твои движения – это твой язык, речь, мысли и чувства. Ты жестом, движением, танцем рассказываешь историю своего героя. Твою историю. И стиль движения – это необходимая часть речи. Ты француз и говоришь не по-русски. При этом ты крестьянин, обезумевший от любви, ослепленный ею. Тебя окружают видения девушки, которая тебя не любит. Голоса шепчут жуткие вещи. Ты пытаешься убежать. Спастись. Скрыться во мраке ночи. И не только. Любовь вместо того, чтобы нести свет, погрузила тебя в бездну отчаяния. Именно это свело тебя с ума. Убиваешь себя прыжком в свободу. Полет и смерть. И не забывай про пластику – движения должны быть одновременно легкими, как вполноги, плавными и, несмотря на безумие, широкими. Вспомни, мы ходили с тобой на выставку Ван Гога. Помнишь картину «Красные виноградники в Арле»? Краски, мазки, нанесенные на холст. Они должны быть такими же – условными, но максимально конкретными. И не забудь про перелом, когда ты начинаешь видеть и слышать то, чего никто, кроме тебя, не видит. И музыка, музыка! Чувствуй ее переходы. Под кажущейся веселостью скрывается бездна грядущей трагедии. Внутреннее напряжение. Ощути его. Передай его зрителю. Он должен тебе верить.

Артем держал руки на поясе и глубоко дышал, смотря немного исподлобья. Парень внимательно слушал и анализировал. Ребра тяжело поднимались и опускались после сложнейшей вариации. Мы замахнулись на великое – шедевр Ролана Пети «Арлезианка». Сумасшедших очень сложно играть, трудно проникнуть в их сознание и донести это зрителю. А здесь еще требуется филигранная техника движения, когда важны даже положение пальцев и направление взгляда.

– Да! Лучше! Лучше! Короче движение! Не лети! Ты не «Лебединое озеро» танцуешь! Короче движение! А ноги раскрывай как положено! Прыгай без прыжка! Резче руками! Нет, ты не видишь призрака, ты видишь рояль! А вот прыжок в окно хороший.

На часах восемь утра. Раз за разом мы проходим эту вариацию. Что-то исправляется, что-то нет, появляются новые детали. Этот номер должен быть лучшим. Я верю в Артема. А он – мне.

Сначала ему казалось дикостью идти со мной после репетиции в Пушкинский музей, смотреть картины, читать рассказ Альфонса Доде «Арлезианка», слушать музыку до момента, когда можно спеть ее наизусть, бесконечно беседовать вместо репетиций, смотреть, как танцуют разные артисты. Но это дало свои плоды. Артем понял меня. Результаты этой внутренней работы появились почти сразу.

Мы репетировали практически каждый день. Французский стиль танца давался тяжело. Тело сопротивлялось. Оно привыкло совсем к другим подходам: другие прыжки, руки, другая манера. Но шаг за шагом, час за часом, репетиция за репетицией – Артем начал говорить на французском языке.

Пот, застилающий глаза, сцепленные до скрежета зубы, ноющие мышцы, срывы, ранние подъемы и недосып – но мы вышли на сцену. Артем вжился в роль.

На экзамене я сидел в световой рубке и вел его лучом прожектора в темноте сцены. У самого пот стекал по вискам от напряжения. Ничего не спрятать и не скрыть.

Он один, освещенный светом, живет на огромной сцене. Его герой мечется по ней. Он действительно слышит жуткие голоса, доказывающие, что жизнь бессмысленна, его любовь предана и единственный выход – смерть. Безумный взгляд виден даже сверху. Блеск пота на теле подчеркивает каждую мышцу, каждое движение, добавляя игру света и тени в танце. Кажется, что это пот от лихорадки.

Последний прыжок. Свет резко гаснет.

В зале сначала царит молчание. А потом он взрывается аплодисментами. Победа. Мы покорили недосягаемую вершину.

А потом пришла беда.

В кармане завибрировал телефон. На часах было восемь вечера.

– Да? Артем, что случилось?

– Дмитрий Валерьевич, я не смогу завтра прийти на репетицию.

– Почему?

– У меня травма, – это был удар под дых, – я сегодня упал, выполняя прыжок, и подвернул правую стопу. Там что-то хрустнуло, отекло, а теперь синяк.

Год назад я сам упал, подвернул стопу, и все было именно так, как описал Артем.

– Ты был у врача? – я чувствовал, как в горле начало пересыхать. Через месяц у парня главный экзамен, «путевка в жизнь» – классический танец. Если это разрыв связок голеностопа, то сдать практически нереально.

– Да. Он сказал, что разрыв.

Сердце в груди на секунду замерло, а потом бешено заколотилось.

– И? Какое-то лечение назначил?

– Ну… Сказал – три недели полного покоя.

«Но это самоубийство!» – заорал внутренний голос.

– Плохо, – прохрипел я, стараясь не терять контроль над собой.

«Ну почему у нас нет балетных врачей?! Или хотя бы спортивных, разбирающихся в балетной специфике?!» – продолжил бушевать внутренний голос.

– Ты же понимаешь, что покой – это плохая идея?

В трубке повисла тишина, но я почувствовал, что парень кивнул.

– Хорошо. Тогда слушай…

Я рассказал Артему, как восстанавливался сам. Мне помог пройти реабилитацию отец, человек с ветеринарным образованием. Звучит дико, но через две недели я уже мог полноценно заниматься и выходить на сцену.

А еще это событие привнесло новизну в мою жизнь. В голове зародилась мысль, и я думал о ней. Долго. Я ее отрицал. Говорил, что это невозможно. Я не справлюсь. Слишком глупый и не смогу нести такую ответственность. А потом, когда уже начал чувствовать, что эта проклятая идея не дает спать, заключил с собой сделку.

Я пойду в медицину. Но не лечить людей. А помогать балетным восстанавливаться после травм и, главное, не допускать таких ушибов.

Я был уверен тогда и сейчас тоже – система обучения детей балету устарела. Парадигма, что травмы нормальны, ошибочна.

Артем получил травму не потому, что неудачно приземлился. Это произошло на уставшие ноги. Целый год ребенка гоняли по соревнованиям, он брал золотые медали практически нон-стопом. А еще бесконечные спектакли, концерты и дикие нагрузки помимо обучения – и организм просто не выдержал. Хотя сейчас я понимаю, что и это не основная проблема. Нет культуры здоровья. Оно не ценится и выступает разменной монетой в угоду амбициям.

Артем успел частично восстановиться к экзаменам. Его взяли в Большой театр.

Сейчас у него все хорошо.

Но мысль, засевшая в голове, терзала меня до самого выпуска.

Я сидел в кабинете декана после защиты диплома и вполуха слушал утешения о том, что не удалось защититься так, как ожидалось. Мне было все равно.

– Елена Николаевна, мне безразличен этот диплом. Получил, и слава Богу. Верите, мне все равно на Алевтину Георгиевну и ее друзей. О том, что так будет, стало понятно на третьем курсе, когда я высказался о ее компетентности. Точнее, об отсутствии таковой. Тем более, Александр Александрович поставил мне «неуд» за диплом, но сам сказал, какие видео показывать на защите. Я вообще не планирую работать в этой сфере. Буду поступать в медколледж на лечебное дело.

Повисла тишина.

– Дима, ты точно понимаешь, что делаешь? – декан очень удивилась. – Ты же понимаешь, что это будет работа с бомжами и алкашами? – Было весьма необычно слышать от кандидата филологических наук такой сленг. Я не удержался от улыбки, но, честно говоря, об этом как-то не подумал. Уверенности у меня чуть поубавилось.

– Конечно, понимаю, – не моргнув, ответил я. – Только не планирую ездить на скорой помощи.

– А зачем тогда? – Елена Николаевна с интересом посмотрела на меня поверх очков.

– Потом как-нибудь расскажу. Когда все получится.

Так я сделал шаг в новый для меня мир медицины, бессонных ночей, анатомии, крови, больных людей, цинизма, черного юмора и иногда спасенных жизней.

* * *

– Дима, как тебя занесло в медицину?

– Д-а-а-а… Это длинная история.

И сразу в голове появляется образ балетного зала, темнота за окном, восемь часов утра. И Артем стоит, упершись руками в бока. Грудная клетка поднимается и опускается. Пот стекает по лицу и шее. А я стараюсь объяснить ему, как сыграть шизофренический бред с голосами в голове и галлюцинациями. Интересно, а сам хореограф понимал, какую болезнь заставлял играть первого танцора? Скорее всего, да. Очень уж натурально получилось. Хотя это мог быть и алкогольный делирий. Но про алкоголь в балете ничего не сказано. Так что…

А Артем молодец. Иногда я смотрю записи, где он танцует сольные и даже ведущие партии в Большом театре.