В тот день, когда я решился обсудить эту тему с отцом, когда я собрался с духом поговорить с ним о моей Безумной Идее, я понимал, что сделать мне это нужно под вечер. Просто от того, что вечер – это лучшее время для папы. В этот час он бывал расслаблен, хорошо накормлен и отдыхал, растянувшись в своем глубоком кресле из искусственной кожи, перед телевизором в гостиной. И готов к непростым идеям.

И сегодня я могу, запрокинув голову и закрыв глаза, услышать смех зала, и песенки на заставке его любимых шоу, Wagon Train и Rawhide.

Его самой любимой программой было шоу Реда Баттонса, родом из 1950-х. Каждая серия начиналась с того, что Ред пел: «хо-хо, хе-хе, творятся странные дела…»

Я присел на стул с прямой спинкой возле кресла отца, натянуто улыбнулся и принялся ждать перерыва на рекламу. Я снова и снова прокручивал в голове речь, с помощью которой пытался покорить отца, особенно начало моей речи.

В перерыве передачи я спросил:

«В общем, пап, помнишь ту Безумную Идею, которая у меня была в Стэнфорде?..»

То, о чем я говорил, – это было одно из наших последних занятий, семинар по частному предпринимательству. Я написал исследовательскую работу про обувь. И она, эта студенческая работа, эволюционировала из обычного студенческого задания в настоящую манию.

Будучи бегуном, я кое-что понимал в том, как должна быть устроена наша обувь.

Будучи знатоком бизнес-процессов, я знал, что японские камеры совершили серьезный прорыв на рынке электроники, где – ну мы так думали – еще недавно доминировали немцы. В своей работе я доказывал, что японские беговые кроссовки способны сделать то же самое – революцию! Идея заинтересовала меня, затем вдохновила, а потом полностью захватила. Это казалось таким очевидным, таким простым и обладающим огромным потенциалом. Таким простым для меня, для моего решения.

Я посвящал этой работе неделю за неделей, дни за днями. Я практически поселился в библиотеке, пытаясь изучить все, что я мог найти об импорте и экспорте, и то, как открыть компанию. В итоге я представил свою работу однокурсникам, которые отреагировали на нее обычной скукой. Никто не задал ни единого вопроса. Они встретили мое страстное выступление унылыми вздохами и отсутствующими взглядами.

Профессор решил, что в моей Безумной Идее есть толк, и поставил мне высший балл. Но это было все. Ну, по крайней мере, предполагалось, что на этом все. Предел моих достижений. Но я-то сам никогда не прекращал думать об этой работе. Все время до конца учебы в Стэнфорде, во время каждой утренней пробежки и до момента встречи с отцом в гостиной перед телевизором, я мечтал поехать в Японию, найти компанию по производству обуви, представить там мою Безумную Идею. Я жил в надежде, что японские производители встретят ее с большим энтузиазмом, чем мои однокурсники, и что они захотят вести дело с застенчивым, бледным, тощим как шпала парнем из сонного Орегона.

Меня также влекла идея экзотического путешествия в Японию и обратно. Как я могу оставить свой след в мире, думал я, пока сам не пойду в этот мир и не увижу его? Перед тем как решиться бежать большую дистанцию, мы всегда хотим пройти по треку пешком, чтобы почувствовать его. Такой прогулкой и могло стать кругосветное путешествие с рюкзаком за спиной. Мне хотелось посетить самые чудесные места на планете. И самые священные.

Конечно, я хотел попробовать другую еду, услышать иные языки, погрузиться в чужие культуры, а больше всего я по-настоящему жаждал просветления с большой буквы. Мне хотелось познать на опыте, что китайцы именуют Дао, греки – Логос, хинду – джаной, а буддисты – Дхармой. То, что христиане называют духом. Прежде чем пускаться в свое жизненное путешествие, думал я, нужно познать величайшее путешествие человечества.

Да, говорил я себе, да. Я должен ехать. Во славу Господа и чтобы сделать мир лучше. Но для начала мне нужно было одобрение отца. Более того, мне нужны были деньги.

В прошлом году я уже заговаривал с ним о большом путешествии, и мой отец, казалось, поддерживал эту идею. Но, конечно, он уже о моих мечтах забыл. И наверняка ему покажется лишним добавлять к путешествию еще одну дорогостоящую поездку, да и куда – в Японию? Чтобы открыть компанию? Чтобы основать какую-то артель «Напрасный труд»? Наверняка все ему это покажется неразумным. И слишком дорогим.

У меня были небольшие сбережения, оставшиеся после службы в армии, и деньги, отложенные после различных временных подработок, которыми я занимался несколько лет. К тому же я планировал продать свою машину, вишнево-черный MG с гоночными шинами. Вместе с этим у меня выходило полторы тысячи долларов, а этого было очень мало, говорил я отцу. Он кивал, хмыкал и переводил глаза с телеэкрана на меня и обратно, пока я ему все это выкладывал.

«Помнишь, мы говорили с тобой об этом, папа? Как я рассказывал тебе, что хочу увидеть мир? Гималаи? Пирамиды? Мертвое море, папа? Мертвое море? Я также подумываю заглянуть в Японию. Помнишь мою Безумную Идею? Японские беговые кроссовки? Да? Это могло бы быть грандиозно, пап. Грандиозно».

Я продолжал расписывать ему этот проект, изо всех сил стараясь его «продать». Продавать я всегда ненавидел, а этот конкретный случай практически не имел шансов на воплощение в жизнь, именно поэтому я уговаривал его с таким отчаянием. Мой отец только что потратил сотни долларов на то, чтобы я учился в университете Орегона, еще тысячи – на Стэнфорд. Мой отец был издателем «Орегон Джорнал», это была приличная работа, которая позволяла вести хорошую, комфортную жизнь и оплачивать наш просторный белый дом на Клейборн-стрит, на самой тихой окраине Портленда, в Истморленде. Но он ведь не печатал деньги. К тому же это был 1962 год. Мир был тогда больше. Хоть правительство США уже и отправило человека в космос, но при этом 90 % американцев все еще никогда не летали на самолете.

Обычные мужчины и женщины нашей страны в эти годы никогда не выезжали дальше сотни миль от своего порога, так что одно лишь упоминание о кругосветном путешествии могло негативно подействовать на нервы любому отцу. А моему отцу – так особенно, ведь его предшественник по работе в газете погиб в авиакатастрофе.

Даже если оставить в стороне денежную сторону вопроса и беспокойство о моей безопасности, само это путешествие просто было ужасно непрактичным. Я знал, что большинство новых компаний – примерно треть из ста – прогорают, и отец мой тоже знал это. Поэтому-то идея рисковать деньгами была противна всем его жизненным ценностям.

Мой папа был традиционным англиканцем, то есть человеком, верующим в Иисуса Христа.

Но он также поклонялся и другому, тайному, божеству, имя которому респектабельность. Он любил, когда им восхищались, и наслаждался пребыванием в мейнстриме. Кругосветное путешествие ради забавы не представляло для него никакого смысла. Так в его кругу не делалось. Уж точно так не поступали уважаемые сыновья уважаемых отцов. Только дети чьих-то других родителей, не его круга, так делали.

По этим и многим другим причинам я и ожидал, что отец выслушает мою речь в гостиной, подняв бровь, и быстро свернет этот разговор. Ха-ха, Безумная Идея. Шикарная возможность, Бак. (Вообще-то, мое имя – Филипп, но отец всегда звал меня Бак. Он звал меня так даже до моего рождения. Мама говорила, что у него была привычка поглаживать ее живот, спрашивая: «Как там сегодня маленький Бак?»)

Однако, когда я окончил свою пламенную речь, отец качнулся вперед в своем кресле и бросил на меня веселый взгляд. Он сказал, что всегда жалел о том, что не путешествовал много, когда был молод. Он сказал, что такая поездка может стать завершающим штрихом к моему образованию. Он еще много чего сказал, больше по поводу поездки, чем на тему Безумной Идеи, но я не собирался его поправлять. Я не собирался жаловаться, потому что в целом он давал свое благословение на реализацию моей затеи. И наличные.

«О’кей, – сказал он. – О’кей, Бак. О’кей».

Я поблагодарил отца и слился из гостиной до того, как у него возникло бы желание передумать. Только позже я осознал, испытав при этом приступ вины, что именно тот факт, что отец путешествовал так мало, возможно, стал главной причиной моего желания отправиться в путь. Эта поездка, эта Безумная Идея, была моим шансом стать не таким, как он. Не столь уважаемым в обществе. Ну или не столь озабоченным уважением окружающих.

Остальная семья не была столь позитивно настроена в отношении моей затеи. Когда моя бабушка просмотрела мой маршрут, одна его часть особенно насторожила ее. «Япония! – воскликнула она. – Зачем туда ехать, Бак, там же Перл Харбор!»

Я любил маму моей мамы, мы звали ее Мама Хэтфилд. И понимал ее страх. Япония была ужасно далека от Розбурга, штат Орегон, и от той фермы, где она родилась и прожила всю жизнь. Я провел там много счастливых летних месяцев вместе с ней и папой Хэтфилдом.

Почти каждую ночь мы сидели на крыльце, слушая кваканье лягушек-быков, которые будто соревновались в громкости звука с напольным радиоприемником.

Мои сестры-двойняшки, Дженни и Джоанни, четырьмя годами младше меня, казалось, вообще не интересовались тем, куда я ходил и что делал.

А моя мама, насколько я помню, вообще ничего не сказала. Но это был ее особый вид молчания. Под ним скрывалось одобрение. Даже гордость.

Я проводил недели, читая, планируя маршрут, готовясь к поездке. Я отправлялся на долгие пробежки, обдумывая каждую деталь, обгоняя стаи гусей, пролетающие над головой. Я рассматривал их плотные, клинообразные стаи в форме латинской V. Я где-то читал, что гуси, летящие в хвосте, работают на 80 % меньше, чем лидеры стаи. Это понимает каждый бегун. Те, кто бежит впереди, больше всего работают и больше всех рискуют.

Задолго до того, как поговорить о моей затее с отцом, я решил, что хорошо бы отправиться в поездку с компаньоном, и этим компаньоном должен был стать мой однокурсник по Стэнфорду – Картер. Хоть он и был звездой Колледжа Уильяма Джевелла, Картер не был типичным красавчиком. Он носил толстые очки и читал книги. Хорошие книги. С ним было легко общаться и легко молчать – равно важные качества для друга. И для компаньона по путешествию. Но Картер рассмеялся мне в лицо.

Когда я выложил перед ним список мест, которые хотел увидеть, – Гавайи, Токио, Гонгконг, Янгон, Калькутта, Бомбей, Сайгон, Катманду, Каир, Стамбул, Афины, Иордания, Иерусалим, Найроби, Рим, Париж, Вена, Западный Берлин, Восточный Берлин, Мюнхен, Лондон, – он качнулся назад на каблуках и загоготал. Сбитый с толку такой реакцией, я уставился в пол и начал оправдываться.

«Какая грандиозная идея, Бак!»

Я посмотрел на него. Он не смеялся надо мной. Его смех был полон радости и ликования. Он был впечатлен. «Надо иметь большую смелость, чтобы придумать и осуществить такое путешествие», – сказал он. И он хотел присоединиться. Через несколько дней он получил согласие родителей, а отец одолжил ему денег. Картер никогда не ходил вокруг да около. Пришел, увидел и забрал – таков был его характер.

Я говорил себе, что многому смогу научиться у этого парня во время нашей кругосветки. У каждого из нас багажа было всего-то по чемодану и рюкзаку. Возьмем только самое необходимое, поклялись мы друг другу. Несколько пар джинсов, несколько футболок. Беговые кроссовки, ботинки для трекинга, солнечные очки, плюс пара походных брюк. Я еще взял один приличный костюм. Зеленый, с пиджаком на двух пуговицах, от Brooks Brothers.

Таким образом, моя Безумная Идея начала воплощаться.

Седьмого сентября 1962 года Картер и я загрузились в его убитый старый «Шевроле» и рванули на сверхзвуковой скорости по трассе I‑5, через долину Уилламетт, прочь из заросшего лесом Орегона. Мы будто спустились по корням дерева.

Мы ворвались в покрытую соснами Калифорнию, пролетели через высокие зеленые горные перевалы, затем вниз, вниз, и вот уже глубоко за полночь мы были в Сан-Франциско, укрытом туманом, словно плащом. Несколько дней мы гостили у друзей, спали на полу в их доме, затем проскочили сквозь Стэнфорд, по пути забрав несколько вещей Картера из камеры хранения. В итоге мы купили два билета со скидкой до Гонолулу на самолет Standard Airlines. Восемьдесят баксов в один конец. И, как нам почудилось, несколькими минутами позже мы с Картером ступили на занесенную песком посадочную полосу аэропорта Оаху. Мы оглядывались, смотрели в небо и думали: оно здесь не такое, как дома.

Мы взяли кеб до пляжа Вайкики и заселились в мотель прямо через дорогу от пляжа. Одним движением мы скинули сумки и натянули наши трико для плавания. Погнали, кто первый в воду! Как только мои ноги коснулись песка, я принялся вопить и смеяться, скинул кеды и вбежал в волны. Я не останавливался, пока не оказался по шею в пене. Я нырнул, достал до самого дна и затем всплыл, задыхаясь, смеясь, и перевернулся на спину. Наконец я выбрался на берег и повалился на песок, улыбаясь птицам и облакам. Наверное, я выглядел, как сбежавший пациент психушки. Картер, присевший рядом со мной, был в похожем состоянии.

– Мы должны здесь остаться, – сказал я. – К чему нам спешить уезжать?

– А как же наш План? – спросил Картер.

– Объехать вокруг света? Планы имеют свойство меняться.

Картер усмехнулся.

– Крутая идея, Бак.

И вот мы устроились на работу. Такая была работа – ходить по домам и продавать энциклопедии. Не шикарно, но хоть что-то. Мы не начинали работу раньше семи вечера, что давало нам много времени на серфинг. Научиться серфить стало для меня внезапно самым важным делом на свете. Всего несколько попыток спустя после первой попытки я смог стоять на доске, а через несколько недель у меня начало получаться, причем получалось хорошо. Благодаря оплачиваемой работе мы смогли съехать из мотеля в съемную квартиру, меблированную студию с двумя кроватями, одной настоящей и одной раскладушкой – это было нечто, похожее на гладильную доску, которую можно было сложить и прислонить к стене.

Так как Картер был выше меня и тяжелее, ему досталась нормальная кровать, а мне гладильная доска. Но мне было все равно. После дня серфинга и продаж энциклопедий я мог спать хоть на мангале. Аренда стоила сотню баксов в месяц, мы делили эту сумму пополам.

Жизнь была хороша. Жизнь была почти раем. Все портила одна маленькая деталь. Я не мог продавать энциклопедии даже под дулом пистолета. Казалось, что чем я становлюсь старше, тем жестче я делаюсь, и мой дискомфорт был столь очевиден, что я часто заставлял незнакомых людей почувствовать себя неловко.

Продажи – в принципе дело нелегкое. А уж продавать энциклопедии на Гавайях, где они были столь же популярны, как комары для жителей континентальной Америки, было просто мучительно. Не важно, насколько страстно и пламенно произносил я ключевые фразы, которые в нас вдалбливали во время обучающей сессии («Парни, говорите покупателям, что вы продаете не энциклопедии – вы продаете Великое Собрание Знаний Человечества, Ответы на главные жизненные вопросы!»), я всегда получал один и тот же ответ: «Убери это, чувак».

Моя застенчивость сводила на нет мои способности к продажам энциклопедий, и я от души возненавидел это занятие. Я не был приспособлен для высоких доз отвержения. Я знал это о себе со времен старшей школы, когда меня не приняли в баскетбольную команду.

Это была вроде бы мелочь, но тогда она здорово выбила меня из строя. Этот эпизод впервые позволил мне осознать, что не все в мире будут любить нас или принимать нас, что часто нас отбрасывают в сторону именно тогда, когда нам больше всего нужно приятие. Никогда не забуду этот день. Я дотащился по обочине до дома, забился в свою комнату и рыдал и грустил там недели две, пока на край моей кровати не присела мама и не сказала мне: «Хватит». Она уговаривала меня попробовать что-то другое.

– Что, например? – проворчал я из-под подушки.

– Как насчет бега? – спросила она.

– Бега? – удивился я.

– Ты же можешь быстро бегать, Бак.

– Я могу? – произнес я и сел. И потом я отправился на бег.

Так я выяснил, что могу бегать. И никто не мог отнять это у меня.

Поэтому я бросил продавать энциклопедии и все так хорошо знакомое мне отвержение вместе с ними и обратился к объявлениям, где говорилось, что кто-то куда-то требуется. Довольно скоро я обнаружил маленькое объявление, выделенное в газете широкой черной рамкой: ТРЕБУЕТСЯ: ТРЕЙДЕР, ПРОДАВЕЦ ЦЕННЫХ БУМАГ. Для этого я подходил гораздо лучше. В конце-то концов у меня была степень MBA. И перед отъездом из дома я успешно прошел собеседование с Дином Виттером.

Проведя небольшое исследование, я выяснил пару вещей об этой работе. Во-первых, мне предстояло трудиться в компании Investors Overseas Services, которую возглавлял Бернард Корнфилд, один из самых известных бизнесменов 1960-х годов.

А во‑вторых, офис компании был расположен на последнем этаже башни, стоящей прямо на пляже. Двадцатифутовые окна смотрели прямо на бирюзовое море. Оба этих фактора мне понравились и заставили быть очень убедительным на собеседовании. Каким-то образом, после того как неделями я не мог уговорить ни единого человека купить энциклопедию, я уговорил команду Корнфилда взять меня на работу. Невероятный успех Корнфилда и захватывающий вид из окон заставляли забыть о том, что комната была всего лишь бойлерной.

Корнфилд был знаменит тем, что спрашивал всех своих сотрудников, действительно ли они хотят разбогатеть. И каждый день дюжина молодых людей с глазами голодных волков демонстрировали, что они этого хотят, очень хотят. С неистовой яростью и самоотдачей они терзали телефоны, совершая холодные звонки по буклетам и отчаянно добиваясь личных встреч.

Я не был хорошим переговорщиком. Я вообще не был переговорщиком.

И тем не менее я владел цифрами и знал продукт: Фонд Дрейфуса. Более того, я знал, как говорить правду. И похоже, людям это нравилось.

У меня получилось быстро назначить несколько встреч и сделать несколько продаж. За неделю я заработал на комиссионных достаточно, чтобы заплатить свою часть аренды за несколько месяцев вперед, и еще прилично денег осталось на воск для серфовой доски.

Я жил одним днем, и в последнее время это чувство у меня обострилось благодаря тому факту, что мир, похоже, катился к своему концу. Ядерное противостояние с Советским Союзом обострялось буквально каждую неделю. У Советов было три дюжины ракет на Кубе, США хотели, чтобы их там не было, и обе стороны выдвинули свои последние условия. Переговоры были окончены, и Третья мировая должна была начаться с минуты на минуту. Если верить газетам, ракеты должны были посыпаться с небес ближе к вечеру. Ну в крайнем случае завтра с утра. Мир представлял собой Помпеи, и вулкан уже выбрасывал пепел.

Ну ладно, соглашались все вокруг, когда человечеству придет конец, вид на ядерные грибы оттуда, где мы сейчас, будет ничем не хуже вида, который откроется из любого другого места. Алоха, цивилизация.

А затем – сюрприз, и мир был помилован. Кризис миновал. Небеса, казалось, вздохнули с облегчением, а воздух стал яснее и прозрачнее. Наступила идеальная гавайская осень. Дни, полные довольства и чего-то, близкого к блаженству. Но потом эти дни сменились острым беспокойством.

– Мне кажется, пришло время покинуть этот рай, – сказал я Картеру.

Я совсем на него не давил. Я не думал, что в этом может быть необходимость. Мне было очевидно, что пора возвращаться к нашему плану. Но Картер нахмурился и выпятил подбородок.

– Слушай, Бак, я не знаю.

Он встретил девушку. Он хотел остаться на Гавайях, и как я мог ему при таком раскладе возражать? Я сказал ему, что понимаю его. Но почувствовал себя подавленным. Я отправился на долгую прогулку по пляжу. «Игра окончена», – сказал я себе. Последнее из того, что я хотел, это упаковать свои вещи и вернуться в Орегон. Но я также не представлял себе, как поеду дальше, путешествовать вокруг света в одиночку. «Езжай домой, – сказал мне тихонько внутренний голос. – Найди нормальную работу. Будь нормальным человеком». Затем я услышал другой тихий голос с такой же интонацией. «Нет, не возвращайся домой. Продолжай. Не останавливайся».

На следующий день я подал заявление об уходе из своей бойлерной.

– Плохо, Бак, – сказал один из начальников. – У тебя было реальное будущее в продажах.

– Бог не велит, – пробубнил я.

Тем же вечером в туристическом агентстве в соседнем квартале я купил открытый билет на самолет, действительный в течение года для любой авиакомпании, летящей в любом направлении. В День благодарения 1962 года я подхватил свой рюкзак (не очень мне понятно, куда девался чемодан) и пожал руку Картеру. Капитан самолета заговорил по громкой связи на японском языке с пулеметной скоростью, и меня бросило в пот. Я посмотрел в окно, на сияющий красный круг на крыле. Была ли моя идея безумной? Может, кстати, безумным был я сам? Даже если так, то уже поздно было обращаться за профессиональной помощью.

Самолет резко взмыл в небо, проревев над гавайскими белоснежными пляжами. Я смотрел, как массивные вулканы внизу становились все меньше и меньше. Пути назад нет. По случаю Дня благодарения на борту кормили шпигованной индейкой с клюквенным соусом. Так как мы направлялись в Японию, нам также подали сырого тунца и суп мисо. Я все это съел, читая романы в бумажных обложках, которые я запихнул в рюкзак. «Над пропастью во ржи» и «Голый завтрак». Я отождествлял себя с Холденом Колфилдом, подростком-интровертом, ищущим свое место в мире, но Берроуз просто будто стукнул меня по голове. Продавец на черном рынке не продает свой товар покупателю, он продает покупателя товару. Это было для меня уже перебором. Я заснул. А когда проснулся, мы уже резко зашли на посадку. Под нами лежал сверкающий огнями Токио. Гинза особенно напоминала рождественскую елку. Во время поездки к отелю я, однако, видел лишь темноту. Большие куски города были просто залиты чернотой. «Война, – сказал водитель. – Много домов еще с бомбами».

По пути сквозь длинные пустынные улицы мы с водителем больше не обмолвились ни словом. Нам нечего было друг другу сказать. И вот водитель остановился у здания, адрес которого был записан в моем блокноте. Это был сомнительный хостел. Более чем сомнительный. Я забронировал его через American Express, в глаза его не видя, и, как сейчас понимал, сделал ошибку. Я пересек мостовую, всю в дырках, и вошел в здание, которое, казалось, сейчас развалится. Старая японка за стойкой склонилась передо мной. Затем я понял, что она мне не кланяется, просто это ее спина согнута годами, будто дерево, пережившее множество бурь.

Медленно мы прошествовали в мою комнату, которая больше напоминала коробку. Татами-матрас, кривобокий столик – вот и вся обстановка. Правда, мне было все равно. Я почти не почувствовал своей спиной, что татами был с вафлю толщиной. Я поклонился сгорбленной японке и пожелал ей спокойной ночи. Оясуми насай. Я свернулся калачиком на матрасе и вырубился. Проснулся я спустя много часов в комнате, залитой светом. Я подобрался к окну. Я находился в каком-то производственном районе на краю города. Везде, куда ни глянь, царило опустошение. Здания стояли разрушенные или покрытые трещинами. Квартал за кварталом просто лежали в руинах. Они были стерты с лица земли.

Слава богу, что у моего отца оказались знакомые в Токио, включая группу американских парней, работавших в United Press International. Я приехал туда на такси, и эти парни встретили меня как члена семьи. Они напоили меня кофе и накормили завтраком, а когда я поведал им, где провел ночь, посмеялись.

Они нашли мне чистый, приличный отель. И написали названия нескольких хороших мест, где можно поесть. Что ты, ради всего святого, делаешь в Токио? Я объяснил, что путешествую вокруг света. Затем упомянул свою Безумную Идею. «Ух ты», – сказали они, чуть закатывая глаза. Ребята вспомнили двух бывших военных, которые теперь издавали ежемесячный журнал под названием «Importer». «Поговори с этими парнями, – сказали они мне, – прежде чем решишь что-то затевать». Я пообещал, что поговорю. Но сначала мне хотелось посмотреть город.

С путеводителем в одной руке и простенькой камерой «Minolta»в другой я посетил несколько достопримечательностей, которые пережили войну, старейшие храмы и часовни. Я проводил часы, сидя на скамейках в садах, обнесенных стенами, и читая о ведущих японских религиях, буддизме и синтоизме. Я был поражен концепцией кенсо, или сатори – просветления, которое нисходит на человека внезапной вспышкой, ослепляющей молнией. Это вроде как вспышка на моей камере. Мне нравился этот образ. Я тоже так хотел. Но сначала мне нужно было изменить все мое мировоззрение. Я мыслил линейно, а согласно философии учения Дзен линейное мышление есть не что иное, как заблуждение, одно из многих, которое делает нас несчастными. «Реальность нелинейна, – говорит Дзен. – Нет будущего, нет прошлого. Все существует только сейчас».

Любой религии эго человека видится препятствием, врагом. А Дзен так и просто заявляет, что твоего личного «я» не существует. «Я» – это мираж, лихорадочный сон, и наша упрямая вера в его реальность не только делает нашу жизнь бессмысленной, но и укорачивает ее. «Я» – это наглая ложь, которую мы рассказываем сами себе каждый день, а счастье требует от нас видеть сквозь эту ложь, развенчивать ее. Внутренний голос, внешний голос, это все одно и то же. Нет разделительной черты. Особенно в соревновании. Победа, согласно Дзену, приходит, когда мы забываем об идее, о своем «я» и об оппоненте, которые есть две половины одного целого. В Дзене и в «Искусстве стрельбы из лука» это высказано с кристальной ясностью. «Совершенство в искусстве владения мечом достигается… когда сердце больше не тревожит мысль о «я» и «ты», о противнике и его мече, о своем мече и том, как им управлять… Все есть пустота: твоя идея о себе, сверкающий меч, руки, которые держат его. Даже мысли о пустоте больше нет».

Голова моя плыла, и я решил сделать перерыв и посетить самое недзенское, даже антидзенское место в Японии, такое, где люди были сфокусированы на себе и ни на чем ином, кроме себя, – Токийскую фондовую биржу. Тошо помещалась в облицованном мрамором здании романского стиля с большими греческими колоннами. Она выглядела на своей улице как старомодный банк где-нибудь в тихом городишке в Канзасе. Внутри, однако, творился бедлам. Сотни мужчин махали руками, рвали на себе волосы, кричали. Ухудшенная версия бойлерной Корнфилда. Я не мог оторваться, смотрел и смотрел на них, спрашивая себя, неужели в этом и есть весь смысл? Серьезно?

Я ценил деньги не меньше, чем эти парни. Но я бы не хотел, чтобы моя жизнь сводилась только к добыче этих денег.

После Тошо мне нужен был покой. Я погрузился в тихое сердце города, углубившись в сад императора Мэйдзи и его императрицы, место, которое, как считалось, обладало огромной духовной силой. Там я сидел в задумчивости и благоговении под раскачивающимися деревьями гингко, рядом с красивыми воротами тории. В своем путеводителе я прочитал, что тории обычно означают вход в священные места, и я наслаждался безмятежностью, стараясь напитаться ею. Следующим утром я надел беговые кроссовки и побежал на Цукидзи, самый большой рыбный рынок мира.

Это оказалась еще одна версия Тошо, но только с креветками вместо акций. Я наблюдал как рыбаки, мало изменившиеся с древних времен, раскладывают свой улов на деревянных тележках и торгуются со скупщиками, чьи лица были будто сшиты из дубленой кожи.

Той ночью я поехал на автобусе в озерный край, в северные горы Хаконе, место, вдохновлявшее множество великих дзен-буддистских поэтов. Ты не можешь идти по пути, пока сам не станешь путем, говорил Будда, и я в восхищении стоял перед дорогой, которая вилась от зеркальных озер до одетой в облако вершины горы Фудзи, идеального, покрытого снегом треугольника, который напоминал мне гору Худ дома.

Японцы верят, что подъем на Фудзи – это мистический опыт, ритуальный акт празднования, и меня захватило желание подняться на гору, вот прямо сейчас. Я хотел прикоснуться к облакам. Однако я решил подождать. Поднимусь, когда мне будет что отпраздновать. Я вернулся в Токио и решил познакомиться с редакцией журнала Importer.

Двое бывших военных, обладатели толстых шей и бронзового загара, были невероятно заняты. Они выглядели так, будто могли сожрать меня за то, что вмешиваюсь и трачу их время. Но буквально за пару минут их сердитый вид улетучился, и они приняли меня очень тепло и дружелюбно, радуясь, что могут пообщаться с соотечественником.

Мы в основном говорили о спорте. Вы можете поверить, что «Янкиз» снова всех победили? Как насчет этого Уилли Мейса? Нет никого лучше. Да, сэр, он непревзойден.

Эти бывшие военные рассказали мне свою историю. Они были первыми американцами из встреченных мною, которые любили Японию.

Их забросили сюда во времена Оккупации, и они поддались очарованию местной культуры. А когда их срок службы закончился, они просто не смогли заставить себя уехать. Они запустили журнал об импорте еще в те времена, когда никто не был заинтересован в импорте в США чего-либо японского, и каким-то образом умудрялись поддерживать его на плаву уже 17 лет. Я рассказал им о своей Безумной Идее, и они выслушали мой рассказ даже с некоторым интересом. Сварили большой кофейник кофе и пригласили меня присесть.

Выбрал ли я уже линию японской обуви, какую я хотел бы импортировать, поинтересовались издатели. Я ответил, что мне нравится Tiger, стильный бренд, производимый компанией Onitsuka Co в городе Кобе, самом большом на юге Японии. «Да, да, мы их знаем», – сказали издатели. Я поделился с ними планом поехать туда и встретиться с людьми из Onitsuka. В этом случае, заметили мои собеседники, вам лучше бы знать некоторые особенности ведения бизнеса с японцами.

«Ключевой момент переговоров – не давите на них. Не ведите себя, как типичный американец, как обычный гайдзин – грубый, крикливый, агрессивный, не понимающий слова «нет».

Японцы плохо реагируют на агрессивные продажи. Переговоры здесь ведутся очень мягко. В этой культуре нет простых слов. Никто никогда не откажет вам напрямую. Японцы никогда не говорят «нет». Но и «да» они тоже не говорят. Они ходят кругами, их речь туманна, не разберешь, где объект, где субъект. Не теряйте надежды, но и не будьте слишком самоуверенны. Вы можете уйти с переговоров, думая, что ничего не вышло, а на самом деле ваш партнер готов на сделку. Вы можете также уйти, будучи уверенным в скорой победе, однако на деле вам только что ответили отказом. Их не поймешь.

Я нахмурился.

Даже в самых комфортных условиях я был плохим переговорщиком. А теперь что, мне придется еще и общаться в каком-то Королевстве кривых зеркал? В котором никакие нормальные правила не работают? Спустя час этих удивительных наставлений я откланялся и попрощался.

Внезапно ощутив, что не могу ждать и хочу действовать, пока их слова еще свежи у меня в голове, я понесся в свой отель, побросал немногочисленные пожитки в небольшой чемодан и рюкзак и позвонил в компанию Onitsuka, назначив встречу. Чуть позже я уже сидел в поезде, идущем на юг.

Япония была знаменита своим невероятным порядком и удивительной чистотой.

Японская литература, философия, одежда, быт – буквально все несло в себе отпечаток прекрасной чистоты и сдержанности. Ничего не ожидай, ничего не ищи, ничего не желай – бессмертные японские поэты шлифовали свои строки до тех пор, пока те не начинали сверкать, как лезвие самурайского меча или алмазы на дне горного ручья. Так почему же, поражался я, этот поезд до Кобе такой уделанный? Полы были завалены рваными газетами и сигаретными окурками, а сиденья – апельсиновыми корками. Еще хуже было то, что все вагоны были битком набиты людьми. Даже стоя можно было еле-еле приткнуться. Я нашел петлю возле окна и провисел на ней все семь часов, в то время как поезд, покачиваясь, проезжал глухие деревни и фермы, размерами своими не превышающие стандартный задний двор дома в Портленде.

Поездка была долгой, но ни мои ноги, ни мое терпение не сдали. Я был слишком увлечен, прокручивая в голове вновь и вновь инструкции по общению с японцами.

По приезде я снял комнату в маленьком рёкане. Встреча с Onitsuka была назначена на следующее утро, поэтому я почти сразу же улегся спать на татами. Но я был слишком взволнован, чтобы уснуть.

Я так и вертелся на своем мате большую часть ночи, а на рассвете поднялся и принялся рассматривать подбородок, расплывчато отражавшийся в зеркале. После бритья я надел свой зеленый костюм от Brooks Brothers и постарался настроиться на встречу. Ты профессионально подготовлен. Ты внушаешь доверие. Ты обязан это сделать. Ты можешь это СДЕЛАТЬ.

А потом я приехал не туда – в шоу-рум Onitsuka, тогда как меня ожидали на фабрике, на другом конце города. В итоге я прыгнул в такси и бросился на фабрику, опоздав на полчаса. В лобби меня встречала группа из четырех руководителей компании. Они поклонились. Я поклонился в ответ. Один из них выступил вперед. Он сказал, что его зовут Кен Миядзаки, и он хотел бы показать мне фабрику.

Я впервые был на обувной фабрике. И мне абсолютно все было интересно. Я даже находил ее музыкальной. Каждый раз, когда ботинок был собран, металлическая колодка выпадала на пол с серебристым звоном, мелодичным «клинг-клонг». Каждые несколько секунд раздавалось это «клинг-клонг», «клинг-клонг», такой концерт сапожника. Руководители фирмы, казалось, тоже наслаждались этой музыкой. Они улыбались мне и друг другу.

Мы прошли через бухгалтерию. Все, кто был в комнате, мужчины и женщины, повскакивали со своих мест и поклонились в унисон. Это был жест, подчеркивающий уважение к американскому «олигарху». Я слышал, что в японском языке слово «олигарх» произносится как «тайкун», что означает «главнокомандующий». Я не знал, как ответить на их поклон. Кланяться или нет – это вечный вопрос в Японии. Я слегка улыбнулся, чуть поклонился и продолжил идти.

Руководители рассказали мне, что собирают 15 тысяч пар обуви в месяц. «Впечатляет», – сказал я, понятия не имея, много это или мало. Меня провели в переговорную и посадили на место во главе большого овального стола. «Мистер Найт, – сказал кто-то, – сюда».

Почетное место. Снова поклоны. Японцы расселись за столом, подтянули галстуки и воззрились на меня. Настал момент истины. Я прокручивал эту сцену в голове так много раз, так же, как прокручивал каждую гонку задолго до того, как звучал стартовый пистолет. Но сейчас я понял, что это не гонка. У нас есть такая привычка сравнивать все подряд – жизнь, бизнес, приключения любого рода – с гонкой. Но эта метафора не всегда права. Она верна только до определенной степени.

Я понял, что сейчас не в состоянии не то что вспомнить, что хотел сказать этим людям, но не понимаю вообще, почему я здесь. Поэтому я сделал несколько быстрых выдохов и вдохов. Все в тот момент зависело от моего выступления. Все. Если я не смогу, если буду мямлить, я буду обречен остаток жизни продавать энциклопедии, или акции, или еще какой-то мусор, до которого мне не было дела. Я буду большим разочарованием для своих родителей, школы, города. Для самого себя.

Я всматривался в лица своих собеседников. Сколько раз я представлял в своем воображении эту сцену, а вот один существенный момент упустил. Я не предполагал, что вместе с нами за столом будет сидеть и сама Вторая мировая война. Война была везде – рядом с нами, между нами, окрашивая собой подтекст каждого слова, которое мы произносили.

Но мои японцы будто бы оставили эту войну в прошлом. Все руководители в этой комнате были молоды, примерно моего возраста. И по ним чувствовалось, что они решили, будто эта война не имеет к ним отношения. Прошлое надо оставить прошлому.

И тем не менее вопросы выигрыша и проигрыша затуманивают и усложняют многие сделки. Особенно если потенциальные победители и проигравшие лишь недавно были вовлечены, пусть даже не сами лично, а их предки, в пожар мировой войны. Все это смущение по поводу войны и мира создало низкочастотный шум у меня в голове, странное ощущение, к которому я не был готов. Реалист во мне хотел понять, что это такое, а идеалист пытался оттолкнуть это ощущение в сторону. Я прочистил горло.

– Джентльмены, – начал я.

Мистер Миядзаки прервал меня:

– Мистер Найт, какую компанию вы представляете? – спросил он.

«Да, это хороший вопрос», – подумал я.

Я почувствовал прилив адреналина и немедленное желание убежать и спрятаться, которое заставило меня подумать о самом безопасном месте на планете. Я вспомнил дом родителей. Дом был старинный, построенный людьми гораздо богаче моей семьи. В нем были комнаты для слуг, переделанные в мою спальню, которую я наполнял бейсбольными карточками, пластинками, постерами, книгами. И целую стену я завесил голубыми лентами с соревнований по бегу, которыми безумно гордился. Итак?

– Blue Ribbon, – выпалил я. – Джентльмены, я представляю компанию Blue Ribbon Sports of Portland, Oregon. Мистер Миядзаки улыбнулся. Другие руководители тоже улыбнулись. Вокруг стола послышалось урчание: lueribbon, blueribbon, blueribbon. Японцы сложили руки и продолжили на меня таращиться.

– Итак, – снова начал я, – джентльмены, американский обувной рынок огромен. И, по большей части, не освоен. Если Onitsuka сможет проникнуть на этот рынок, если у Onitsuka получится представить свои Tigers в американских магазинах и сделать цену ниже, чем у Adidas, которые сейчас носят большинство американских атлетов, это будет очень прибыльное предприятие.

Я просто цитировал наизусть свою презентацию для Стэнфорда, выдавая строчки и цифры, которые писал, изучал и запоминал неделями, и это помогло создать иллюзию красноречия. Было видно, что руководители компании впечатлены. Но, когда я закончил, настала гробовая тишина. Затем заговорил один, потом второй, и вот они уже перекрикивали друг друга, о чем-то возбужденно дискутируя. Друг с другом, не со мной. А потом все просто встали и ушли.

Это что, традиционный японский способ отказа от Безумной Идеи? Просто вставать всем вместе и уходить, да? Я что, зря им тут кланялся? Меня отправили восвояси? Что мне теперь делать? Может, просто… уйти? Через несколько минут японцы вернулись. Они несли скетчи и образцы, которые мистер Миядзаки разложил передо мной.

– Мистер Найт, – сказал он, – мы уже давно думаем об американском рынке.

– Правда? – удивился я.

– Мы уже продаем борцовки в США. На, э, Северо-Востоке (видимо, речь идет про Аляску)? Но мы много раз обсуждали возможность привезти и другие наши обувные линии в остальные части Америки.

Японцы показали мне три разных модели Tigers. Все три были названы по-английски. Кроссовки для обычных занятий назывались «Разминка».

– Отлично, – сказал я.

Кроссовки для прыжков в высоту – «Взлет».

– Прекрасно! – заметил я.

Модель для метателей дисков носила имя «Отрыжка».

«Не вздумай ржать, – сказал я себе. – Только не вздумай ржать…»

Они забросали меня вопросами о США, американской культуре и потребительских трендах, о разных типах спортивной обуви, продающейся в американских спортивных магазинах. Они спросили, насколько большой обувной рынок в США, насколько он мог бы вырасти, и я сказал им, что он может дорасти примерно до 1 миллиарда долларов. По сей день я без понятия, откуда свалилась эта цифра. Японцы откинулись на стульях и посмотрели друг на друга в изумлении. А затем, уже к моему изумлению, они начали пытаться меня заинтересовать: «Было бы компании Blue Ribbon… интересно… привезти кроссовки Tiger в США?»

– Да, – ответил я. – Было бы.

Я принялся разглагольствовать о «Разминке».

– Это хорошая модель, – сказал я. – Я мог бы продавать ее.

Я попросил их отправить мне образцы сразу же. Я дал им свой адрес и пообещал отправить денежный перевод в 50 долларов. Японцы встали. Они низко поклонились. Я тоже низко поклонился. Мы пожали руки. Я снова поклонился. Они снова поклонились. Мы все улыбались. Мы были партнерами. Мы были братьями. Встреча, которая, по моим ожиданиями, должна была занять 15 минут, продолжалась два часа.

Прямо из офиса Onitsuka я отправился в ближайшее отделение American Express и отправил отцу письмо. В нем я писал: «Дорогой отец, срочно: пожалуйста, вышли перевод 50 долларов на адрес: Onitsuka Co. в Кобе».

«Хо-хо, хе-хе… творятся странные дела».

Вернувшись в отель, я стал нарезать круги вокруг моего татами, пытаясь принять решение. Одна моя часть призывала немедленно отправиться в Орегон, дождаться этих образцов и дать старт моему новому деловому предприятию. К тому же меня сводило с ума одиночество, отрезанность от всего и всех, кого я знал. Случайно попавшийся на глаза номер New York Times или журнала Time могли вызвать спазм в горле. Я чувствовал себя потерпевшим кораблекрушение, эдаким современным Робинзоном. Я хотел домой. Немедленно. Сейчас же.

И в то же время я был все еще охвачен любопытством, интересом к миру. Я хотел его увидеть, хотел исследовать, понять.

Любопытство победило. Я поехал в Гонконг и бродил по безумным, хаотичным улицам этого города, пугался безногих и безруких бродяг, стариков, стоящих на коленях в грязи, рядом с молящими сиротами. Старики были немы, а вот дети заходились в крике: «Эй, богач, эй, богач, эй, богач!» А потом они плакали или стучали по земле. Даже когда я отдавал им все деньги, которые были у меня в карманах, их плач не прекращался.

Я поехал на окраину этого города, взобрался на пик Виктории и смотрел на видневшийся вдали Китай. В колледже я прочитал изречение Конфуция – «Тот, кто передвигает горы, сначала убирает маленькие камешки» – и в тот момент чувствовал со всей ясностью, что именно вот эту гору мне никогда не сдвинуть с места. Я понимал, что в своей жизни я не смогу добраться до этой загадочной, огороженной стеной земли, и эта мысль причиняла невероятную грусть. Я ощущал свою незавершенность.

Я отправился на Филиппины, которые оказались такими же безумными и хаотичными, каким был и Гонконг, только еще в два раза более нищими. Я бродил медленно, будто в ночном кошмаре, по столице – Маниле, сквозь бесконечные толпы и несусветные пробки.

Затем я отправился в Бангкок, где плавал на длинной деревянной лодке по мрачным каналам на плавучие рынки, которые мне напоминали тайскую версию картин Иеронима Босха. Я ел птиц, фрукты и овощи, которые никогда раньше не видел и не увидел бы никогда после. Я ездил на рикшах, скутерах, тук-туках и слонах, чтобы добраться до Храма Изумрудного Будды и увидеть невероятного 600-летнего Будду, вырезанного из цельного куска нефрита. Стоя перед его невозмутимым ликом, я спрашивал: «Почему я здесь? В чем мой смысл?»

Я ждал.

В ответ ничего.

Или же молчание и было мне ответом.

Я отправился во Вьетнам, где глаза рябили от формы американских солдат и содрогались от страха. Все мы знали, что грядет война.

За несколько дней до Рождества я приехал в Калькутту, где снял комнату размером не больше гроба. Ни кровати, ни стула – они там просто не помещались. Только гамак, подвешенный над бурлящей дырой – туалетом. Через пару часов я свалился совершенно больным. Я подхватил какую-то инфекцию или это было отравление. Целые сутки я был уверен, что не выживу. Я просто знал, что вот-вот помру.

Но как-то я это пережил, вытащил себя из гамака и на следующий день уже шагал, покачиваясь, в толпе из тысяч паломников и дюжин священных обезьян по крутой лестнице храма Варанаси (очень сомнительно утверждение, так как Калькутта – это самый юг Индостана, а Варанаси на севере).

Ступеньки вели прямо в воды горячего, бурлящего Ганга. Зайдя по пояс в воду, я поднял глаза – что это, мираж? Нет, похороны. Обряд проходил посреди реки. Даже несколько обрядов одновременно. Я наблюдал, как плакальщики шли вброд по течению, помещали своих любимых покойных на носилки и поджигали. Не далее чем в 20 ярдах от них преспокойно купались другие люди. А некоторые и утоляли жажду той же водой из реки.

В Упанишадах сказано: «Проведи меня от нереального к реальному». И я сбежал от нереального. Я полетел в Непал, в Катманду и отправился в поход по чистой белой стене Гималаев. На спуске с гор я остановился на оживленном местном рынке и смолотил чашу буйволиного мяса с кровью. Я заметил, что тибетцы на рынке носили ботинки из красной шерсти и зеленой фланели с загнутыми деревянными носами, которые напоминали саночные полозья. Внезапно для самого себя я стал обращать внимание на обувь окружающих.

Я вернулся в Индию и провел новогоднюю ночь, слоняясь по улицам Бомбея, выписывая зигзаги между быками и длинноногими коровами и чувствуя приближение эпической мигрени, – запахи и звуки, цвета и сверкание, несущиеся со всех сторон, сделали свое дело.

Я отправился в Кению и заехал на местном автобусе далеко в буш. Гигантские страусы пытались обогнать автобус, а за окнами проплывали аисты размером с питбулей. Каждый раз, когда водитель останавливался в чистом поле, чтобы подобрать нескольких масаев, к нам в автобус также пытались подсесть один-два бабуина. Водитель и воины-масаи гоняли их, отмахиваясь ножами-мачете. Покидая автобус, бабуины оборачивались через плечо и бросали на меня взгляд, полный уязвленной гордости. «Извини, старик, – думал я. – Если бы от меня что-то зависело, я бы обязательно тебя взял…»

Был я и в Каире, где на плато Гизы стоял рядом с кочевниками пустыни и их покрытыми шелком верблюдами у подножия гигантского Сфинкса, глядя в его вечно распахнутые глаза. Солнце било мне в голову, то же самое солнце, что било по головам тысяч мужчин, которые строили эти пирамиды, и миллионам посетителей позже. Памяти ни о ком из них не сохранилось, думал я. Все суета, как говорит Библия. Все есть настоящий момент, говорит дзен. Все есть пыль, говорит пустыня.

Я побывал в Иерусалиме у камня, на котором Авраам был готов принести в жертву Богу своего сына, где Мухаммед начал свое восхождение на небеса. В Коране сказано, что камень хотел последовать за Мухаммедом, но тот прижал его ступней и остановил на земле. Как говорят, его след все еще виден. Интересно, пророк был босиком или в обуви?

Я съел ужасный обед в темной забегаловке в окружении рабочих с закопченными лицами. Все они выглядели усталыми до смерти. Пищу они жевали медленно, с отсутствующим видом, будто зомби. «Почему мы должны так тяжело работать?» – думал я. «Смотрите на полевые лилии, как они растут. Не трудятся, не прядут…» (Матфей 6:26–34. – Прим. пер.).

И тем не менее в первом веке нашей эры раввин Элазар бен Азария сказал, что наша работа – это самая священная наша часть. Все мы горды своим мастерством. Бог непрерывно работал; сколько же должен тогда трудиться человек?

Я поехал в Стамбул, где подзарядился турецким кофе, затерялся в перекрученных улицах у Босфора. Останавливался, чтобы зарисовать сияющие минареты, и ходил по золотым лабиринтам дворца Топкапы, который когда-то служил домом султанам Османской империи и где и сегодня хранится меч пророка Мухаммеда. «Не ложись спать однажды ночью, – писал Руми, персидский поэт XIII века. – То, чего ты больше всего хочешь, придет к тебе тогда. Согретый внутренним солнцем, ты увидишь чудеса».

В Риме я проводил дни в маленьких тратториях, поглощая горы пасты, разглядывая самых красивых женщин и обувь, самую красивую из всех, что я когда-либо видел. (Во времена Цезаря римляне верили, что, надевая сперва правую сандалию, а затем левую, они привлекают в свою жизнь удачу и процветание.) Я исследовал поросшие травой руины спальни Нерона, грандиозные руины Колизея, просторные залы и комнаты Ватикана. Не желая бродить в толпе, я всегда стоял у дверей музеев уже на рассвете, желая быть первым в очереди. Однако и очередей не бывало. Город увяз в холодной исторической схватке. Он весь был предоставлен мне.

Полностью моей была даже Сикстинская капелла. Один под куполом, расписанным Микеланджело, я мог барахтаться в своем безверии. В путеводителе я прочел, что Микеланджело был несчастен, когда создавал эту работу. У него болели спина и шея. Краска постоянно проливалась ему на волосы, а штукатурка сыпалась в глаза. Он не мог дождаться момента, чтобы наконец закончить с этим делом, так он говорил друзьям. Если уж самому великому Микеланджело не нравилась его повседневная работа, то чего же ожидать от всех остальных?

Во Флоренции я проводил дни, ища Данте, читая Данте, этого злого мизантропа-изгоя. Интересно, мизантропия у него появилась до изгнания или уже после? Была ли она причиной или, наоборот, следствием его ярости и изгнания?

Я стоял перед Давидом Микеланджело, пораженный яростью в его глазах. И понимал, что у Голиафа никогда не было ни единого шанса победить в этой схватке.

Доехав поездом до Милана, я приобщился к творчеству Да Винчи, познакомился с его невероятными тетрадями, поизумлялся его необычным увлечениям. Чемпионом среди них была страсть к человеческой ступне. Он называл ее инженерным шедевром. Произведением искусства. Кто я такой, чтобы с ним спорить?

В свой последний вечер в Милане я посетил оперу в театре Ла Скала. Это был шикарный повод проветрить мой приличный костюм от Brooks Brothers, и я с гордостью фланировал в нем среди господ в смокингах, пошитых на заказ, и сверкающих драгоценностями дам в вечерних туалетах. Мы все завороженно слушали «Турандот». Когда Калаф запел арию «Nessun dorma» («Никто не спит»): «О ночь, рассейся! Исчезайте, звёзды, исчезайте, звёзды! С зарёй мне побеждать! Побеждать! Побеждать!» – из моих глаз брызнули слезы, и, когда упал занавес, я вскочил на ноги. Брависсимо!

В Венеции я провел несколько расслабленных дней, гуляя по следам Марко Поло и стоя уж не знаю как долго перед палаццо Роберта Браунинга. Если вы понимаете простую красоту и презираете другое, то вы понимаете лучшее, что придумано Богом.

Мое время путешествия заканчивалось. Дом звал меня. Я поспешил в Париж, где бродил по подземельям Пантеона, коснулся слегка склепов Руссо и Вольтера. «Любите истину, но прощайте ошибку».

Я устроился в захудалом отельчике, наблюдал, как стены дождя поливали аллею под моим окном, молился в Нотр-Даме, пропадал в Лувре. Купил несколько книг в книжном магазине «Шекспир и Компания» и постоял там, где спал Джойс, и Френсис Скотт Фицджеральд. Затем я медленно брел к Сене, останавливаясь глотнуть капучино в кафе, где Хемингуэй и Дос Пассос вслух читали друг другу Новый Завет. В последний день я лениво бродил по Елисейским полям и думал о генерале Паттоне. «Не говорите людям, как что-то делать, говорите им, что нужно сделать, и позвольте им вас удивить своими результатами». Из всех великих генералов он больше всех уделял внимание обуви: «Солдат в обычной обуви – это просто солдат. Но в армейских ботинках он становится воином».

Я полетел в Мюнхен, посетил Бюргербройкеллер, где Гитлер выстрелил в потолок и запустил то, что в итоге привело ко Второй мировой войне. Хотел поехать в Дахау, но, когда спрашивал туда дорогу, люди отворачивались от меня, будто не знали. Приехав в Берлин, я пришел к стене, разделяющей город на Чекпоинт Чарли. Русские пограничники в тяжелых шинелях изучили мой паспорт, всего меня обхлопали и спросили, какое дело у меня в коммунистическом Восточном Берлине. «Никакого», – ответил я. Меня пугало, что они как-то могут выяснить, что я учился в Стэнфорде. Как раз перед моим приездом в Берлин два стэнфордских студента пытались нелегально провезти подростка через границу в «Фольксвагене». Они до сих пор были в тюрьме.

Пограничники пропустили меня. Я немного прошел и остановился на углу площади Маркс-Энгельс-Платц. Я оглядывался по сторонам, во всех направлениях. Ничего. Ни деревьев, ни историй, ни жизни. Вспомнилась вся бедность, которую я видел в Азии. Здесь бедность была другая, более дурацкая, такая, которую можно было бы предотвратить. Я видел троих детей, играющих на улице. Двух мальчишек и девочку восьми лет от роду. Девочка – в красной шерстяной шапочке, розовом пальто посмотрела прямо на меня и улыбнулась. Забуду ли я ее когда-нибудь? Или ее ботинки? Они были сделаны из картона.

Я отправился в Вену, на эти судьбоносные, пахнущие кофе перекрестки, где Сталин и Троцкий, Тито и Гитлер, Фрейд и Юнг жили в один и тот же исторический момент и все ошивались в одних и тех же дымных кафе, придумывая планы, как спасти (или, наоборот, прикончить) этот мир. Я ходил по одной брусчатке с Моцартом, пересекал величавый Дунай по самому красивому мосту, который в жизни видел, останавливался перед стремящимися ввысь шпилями Собора Святого Стефана, где Бетховен выяснил, что глух. Он тогда посмотрел вверх, увидел птиц, взлетающих с колокольни, и, к своему ужасу, понял, что не слышит колоколов собора.

В конце концов я отправился в Лондон. Я быстро пробежал к Бирмингемскому дворцу, Ораторскому уголку, Харродсу. Я даровал себе немного дополнительного времени в Коммонсе. Закрывая глаза, я вызывал в памяти великого Черчилля. «Вы спрашиваете, какова наша цель? Я могу ответить одним словом. Это победа, победа любой ценой, победа вопреки любым ужасам, победа… без победы нет жизни». Я отчаянно хотел доехать на автобусе до Стратфорда, чтобы увидеть дом Шекспира. Но у меня было очень мало времени. Я провел последнюю ночь здесь, обдумывая свою поездку, делая заметки в журнале. Я спросил себя, какая из стран самая важная? Греция, подумал я. Без сомнений. Греция.

Когда я уезжал из Орегона, два места на моем маршруте волновали меня больше всего. Япония, так как я хотел продать японцам мою Безумную Идею. И Греция, ведь я хотел предстать перед Акрополем. Сидя в аэропорту Хитроу перед посадкой на рейс, я медитировал на этот момент, глядел на эти невероятные колонны, испытывал живительный шок, тот, который получаешь при виде великой красоты, но смешанный с сильным ощущением – даже не знаю, наверное, узнавания? Было ли это лишь мое воображение? В конце концов, я стоял у колыбели западной цивилизации. Может быть, я просто очень хотел, чтобы это все было мне уже знакомо. Однако на самом деле я так не думаю. У меня мелькнула ясная мысль: я бывал здесь когда-то.

Затем, когда я поднимался по вытертым ступеням Акрополя, мне в голову пришла другая мысль: вот место, где все начинается. С левой стороны от меня высился Парфенон, за строительством которого, за архитекторами и рабочими, наблюдал сам Платон. С правой стороны был храм Афины Ники. Двадцать пять веков назад, как сообщал мне путеводитель, в этом храме был красивый фриз богини Афины, которая, как считалась, приносила «Нику», или победу.

Это было одно из тех благ, которое даровала Афина. Она также награждала тех, кто заключал сделки. В «Орестее» она говорит: «Я восхищаюсь искусству убеждать». В некотором смысле она была святой покровительницей купцов.

Не знаю, сколько я простоял там, вбирая энергию и силу этого эпохального места. Час? Три? Я не помню, через сколько дней после этого я открыл для себя пьесу Аристофана, поставленную в храме Ники, в которой воин дарит правителю пару новых сандалий. Не помню также и того, когда же я выяснил, что пьеса называлась «Рыцари» (Knights, аналогично фамилии автора. – Прим. пер.). Я помню, что, собравшись уходить, я заметил мраморный фасад храма. Греческие художники украсили его несколькими фризами, самым знаменитым из которых был тот, на котором богиня наклоняется… чтобы поправить ремешок своих крылатых сандалий.

24 февраля 1963 года. Мой 25-й день рождения. Я вошел в двери дома на Клейборн-стрит, с волосами по плечи и бородой в три дюйма длиной. Мать вскрикнула. Мои сестры моргали, будто они не узнавали меня или не понимали, что я вообще уезжал. Последовали объятия, крики, взрывы смеха. Мать усадила меня, налила чашку кофе. Она хотела слушать обо всем. Но я был измотан. Поставив чемодан и рюкзак в холле, я пошел в свою комнату. Я разглядывал свои голубые ленты. «Мистер Найт, как называется ваша компания?»

Я свернулся на кровати и провалился в сон. Спустя час я проснулся от того, что мама звала меня вниз, ужинать. Отец уже вернулся с работы, и он обнял меня, стоило мне показаться на пороге столовой. Он, как и мама, хотел знать все подробности. И я хотел их ему рассказать.

Но вначале я хотел знать лишь одно.

– Пап, – сказал я. – Мои кроссовки пришли?