Карл Ксаверий Земблянский без угрызений совести игнорирует Флёр де Файлер и без сожалений оставляет Гарх сидящей на земле с обнаженной грудью. В Зембле, однако, есть еще одна из отвергнутых им женщин, чье преследование глубоко тревожит его, пусть только и в сновидениях. От Дизы он отстраняется так же, как от Флёр или Гарх, сознавая, однако, что причиняет ей не просто мимолетную боль. Безнадежно преданная ему, Диза живет в непрерывных страданиях, поскольку она не в состоянии ни забыть о короле, ни вызвать у него малейшего проблеска любви.

Кинбот вводит Дизу в повествование в последнем из обширных примечаний, посвященных Чарльзу II. Совершив побег, король навещает ее на вилле «Диза» на Лазурном берегу. «Высокий, остриженный бородатый господин с букетом орхидей Disa uniflora, издали наблюдавший за ней, вошел к ней сквозь гирлянды теней. Она подняла глаза – и, конечно, никакие темные очки и никакой грим не могли ни на мгновение ее обмануть» (433–434/239). Путешествующий инкогнито, король «входит» («advanced») сквозь «гирлянды теней» («garlands of shade») – явное эхо двустишия из «Девы озера», в котором король является главной героине под видом простого охотника («“A stranger I,” the Huntsman said, / Advancing from the hazel shade»), и одновременно отсылка как к первому упоминанию Хэйзель в «Бледном огне» («У меня там была любимая молодая кария / С крупными темно-нефритовыми листьями и черным, щуплым, / Источенным бороздками стволом. Закатное солнце / Бронзировало черную кору, по которой, как развившиеся / Гирлянды, спадали тени ветвей. <…> / Белые бабочки становятся бледно-лиловыми, когда / Пролетают в ее тени, где как будто тихо покачивается / Призрак качелей моей маленькой дочери»), так и к ее последнему кружению в обличии бабочки Vanessа atalanta, которое едва ли не напоминает образ лаврового венка («в следующее мгновение мы увидели, как она резвится в упоении беззаботной быстроты вокруг лаврового куста <…>. Затем прилив тени дошел до лавров, и великолепное бархатно-пламенное создание растворилось в нем», 993–995/333).

Складывается впечатление, что душераздирающее описание Дизы подразумевает Хэйзель. На гербе Дизы нарисована бабочка Vanessa atalanta. Сама Диза названа по имени бабочки Erebia disa (англ. Arctic Ringlet), обитающей в Европе в северной Норвегии, Швеции и Финляндии, то есть, насколько мы можем предположить, как раз там, где находится Зембля²⁰. Имя королевы, Disa, перекликается с названием адского города Дит (ит. Dis) из «Божественной комедии». Диза носит титул «герцогини Больстонской, из Великой Боли и Стона» («Duchess of Great Payn and Mone»), что звучит отголоском описания невыносимых телесных страданий Хэйзель:

Отдавая дань имени Дизы, король дарит ей «цветок богов» (англ. Flower of the Gods), Disa uniflora, роскошный красный цветок, считающийся, пожалуй, самым красивым из всех орхидей, – своего рода превращение «красного адмирала» из насекомого в растение, перенос его из одно царства природы в другое.

Все это добавляет совершенно неожиданную модуляцию в самую таинственно-волнующую мелодию Комментария. Говоря о красоте Дизы, Кинбот ссылается на описание Сибиллы в «Бледном огне»:

В то время, когда писался этот поэтический портрет, модель была в два раза старше королевы Дизы. Я хочу избежать вульгарности, касаясь этих деликатных предметов. Но остается тот факт, что шестидесятилетний Шейд придает здесь хорошо сохранившейся сверстнице тот эфирный и вечный облик, который она сохранила или должна была сохранить в его добром, благородном сердце. Любопытно тут то, что Диза в тридцать лет, когда я видел ее в последний раз в сентябре 1958 года, странным образом походила – конечно, не на ту г-жу Шейд, которую я знал, а на идеализированный и стилизованный портрет, написанный поэтом в этих строках «Бледного огня». В действительности он был идеализирован и стилизован, лишь поскольку относился к старшей из двух женщин; в отношении королевы Дизы, какой она была в этот день на голубой террасе, он представлял собой прямое, неретушированное подобие. Верю, что читатель оценит странность этого, ибо если он не оценит ее, то нет смысла в писании стихов, или примечаний к стихам, или вообще чего бы то ни было (433–434/239–240).

Если мы помним, что, став бабочкой Vanessa atalanta, «красным адмиралом», Хэйзель потеряла роковое внешнее сходство со своим отцом и каким-то образом стала похожа на мать, это сверхъестественное сходство Дизы и Сибиллы становится еще более сверхъестественным.

Сходство Дизы и Сибиллы наделяет нас ключом ко всему повествованию о Зембле, этой «Semblerland, т. е. стране отражений или “схожих”» (894/304). Джон Шейд находит два доступных ему пути побега от конечности смертной жизни, уподобляемой им клетке или запертому улью: выход за пределы самого себя посредством своего искусства и тот выход, который он обретает в своей любви к Сибилле, в разделении своего существования с другим человеком. Эти двое связаны самыми сокровенными нитями: «И все время, и все время, любовь моя (начинает Шейд стихотворный отрывок, написанный им в последний день жизни), / Ты тоже здесь, под словом, поверх / Слога» (строки 949–951). Каждую написанную им строку, за трагичным исключением этой и тех немногих строк, которые следуют ниже, Шейд читает Сибилле вечером того дня, когда ему удается завершить очередной фрагмент.

Подобно Шейду, Кинбот тоже испытывает властную необходимость вырваться за пределы собственного «я». И тоже находит два пути для достижения этой цели: маниакальное самоутверждение, которое, естественно, только отвращает от него других людей и тем самым подчеркивает его изоляцию, и стремительная смена сексуальных партнеров. Эти два способа сходятся в его жалкой попытке обессмертить себя посредством искусства, навязывая Шейду свою историю и находя удовлетворение в «лучезарный дружбе» с соседом, за которым Кинбот ухаживает словно «тощий осторожный любовник».

Шейд, разумеется, не в состоянии ни ответить взаимностью на чувства Кинбота, ни согласиться на то, чтобы увековечить его историю в своих стихах. Однако в земблянской части повествования сама Диза указывает «бедному королю, бедному Кинботу» еще один путь. Ее любовь помещает Чарльза II в центр ее собственного существования куда более естественным и человечным способом, чем тот, которого требует Кинбот в своей жажде всемирного признания. Диза – первый человек, с которым король делится рассказом о своем побеге, и она готова слушать его дальше. Но точно так же, как Шейд не в состоянии ответить взаимностью Кинботу, король не в состоянии ни почувствовать, ни подделать страсть к Дизе – он способен только изменять ей с чередой любовников, которых она находит в основном отвратительными.

Рассказывая предысторию встречи короля с Дизой, Кинбот объясняет, как необходимость произвести на свет наследника престола заставила его жениться на Дизе, но «передние черты ее несчастного пола фатально его отталкивали»:

[Диза] узнала все, относящееся к нашим мужественным земблянским обычаям, и стала скрывать свое наивное горе под великолепной маской саркастической искушенности. Он поздравил ее с занятием такой позиции и торжественно поклялся, что отказался, или по крайней мере откажется, от привычек своей молодости, но всюду на его пути стояли навытяжку мощные соблазны. Он поддавался им время от времени, потом через день, потом по несколько раз в день – в особенности во время здоровенного режима Харфара, барона Шальксбора, феноменально наделенного, брутального молодца (чья фамилия – «ферма плута» – происходит, вероятнее всего, от «Шекспира»). Кюрди Буфф (Curdy Buff) – как прозвали Харфара его поклонники – располагал огромным штатом акробатов и наездников без седла, и ситуация перешла все допустимые границы, так что Диза, неожиданно вернувшись из поездки в Швецию, застала дворец превращенным в цирк. Он опять обещал, опять пал и, несмотря на крайнюю осторожность, был опять изобличен. В конце концов она удалилась на Ривьеру, предоставив ему забавляться с кучей сладкоголосых протеже в итонских воротничках, привезенных из Англии (433–434/241–242).

Прозвище «Curdy Buff» происходит от французского cœur de bœuf²¹, «бычье сердце», наглядно намекая на то, в каком именно отношении Харфар был «феноменально наделен». Мотив красного – в противовес зеленому цвету гетеросексуальной любви Ирис Ахт и Тургуса Третьего, или Джеральда Эмеральда (Изумрудова), падкого до «упругих прелестей какой-нибудь грудастой студентки» (1000/342), или отношений Шейдов на их «квадрате зелени» – достигает в этом эпизоде пика отвратительности. Красный цвет и гомосексуальность связываются с Шекспиром и «Тимоном Афинским», когда Чарльз II, идя по следам своего детского приключения с Олегом, прихватывает томик «Timon Afinsken» и, сам того не зная, наряжается во все красное, прежде чем выйти через зеленую дверь в Королевском театре, а оттуда в Кориоланов переулок и Тимонову аллею. Здесь сочетание красного цвета и Шекспира порождает омерзительную для Дизы комбинацию – «Кюрди Буффа» из «Шальксбора». «Тимон» вновь и вновь ассоциируется с теми, с кем король изменял Дизе – «с Фринией с колючим подбородком, хорошенькой Тимандрой с бревном под передником» (433–434/244)²², а вызывающий у нее неприятие «цирк» декадентов кажется еще более извращенным отзвуком «игрушечного цирка <…> коричневых мальчиков-акробатов с ягодицами в блестках» (130/143), на поиски которого отправился юный принц Чарльз, чтобы развлечь Олега, а в результате обнаружил вход в туннель. Судя по всему, в этом эпизоде красный цвет наконец открыто связывается с педофилией, невоздержанностью, упадничеством.

Даже зная, что находится в центре жизни Дизы, король не в состоянии ответить ей взаимностью. Кинбот, правда, сообщает, что, несмотря на полное безразличие к Дизе наяву, король испытывает острую тоску, когда она является ему во сне:

Его сны о ней были все более частыми и щемящими, куда более, чем это могло соответствовать его поверхностному чувству к ней. Эти сны случались, когда он меньше всего о ней думал; никак не связанные с ней тревоги принимали в его подсознательном мире ее образ, как битва или реформа становится в детской сказке чудо-птицей. Эти душераздирающие сны превращали серую прозу его чувства к ней в сильную и странную поэзию, постепенно утихающие волны которой вспыхивали и тревожили его в продолжение всего дня, воскрешая боль и яркость – потом только боль, потом только мгновенный отблеск боли, – но никак не изменяя его позиции в отношении настоящей Дизы.

Ее образ, вновь и вновь появлявшийся в его снах, то опасливо поднимающейся с далекого дивана, идущей на поиски посыльного, который, как говорили, только что прошел сквозь портьеры, принимал во внимание изменения моды; но Диза в платье, в котором он видел ее в лето взрыва на стеклянном заводе, или в прошлое воскресенье, или в любом другом вестибюле времени, навсегда осталась такой, какой была в тот день, когда он впервые сказал ей, что не любит ее (433–434/242–243).

Терзающие его сны представляют собой мучительные вариации на тему постоянного отрицания им того, что он не любит Дизу. «Снившаяся ему любовь к ней превышала по эмоциональному тону духовной страсти и глубине все то, что он испытывал в часы существования на поверхности. Эта любовь была как непрестанное ломание рук, как блуждания души по бесконечному лабиринту безнадежности и раскаяния» (199–200/243). В своих снах король сознает близость другого человеческого существа так, как не может сознавать Кинбот: он осознает тревогу Дизы и ее покинутость, ее горе, вызванное его бесконечными изменами, ее высокое бескорыстие, позволяющее ей возвыситься над своей болью, чтобы прийти на помощь нуждающимся.

Совершенствуя в сознании Кинбота образ Зембли, дух Хэйзель, по всей видимости, предлагает ему способ побега от холода его одиночества и отчаяния, утешительную фантазию о триумфе, достигающем зенита нарциссизма в мысли о героических молодых «любителях моды», изображающих дорогого их сердцам красного беглеца по всей стране. В то же самое время она являет ему сперва сновидческую тень его вины и заставляет содрогнуться от «alfear» при взгляде на озеро, а позднее – и вторую сновидческую тень, куда более многообещающий путь из тюрьмы его «я», путь, которым Кинбот не в состоянии воспользоваться в мире своей фантазии – только во сне, путь, олицетворенный Дизой, которая кажется идеализированной версией самой Хэйзель и неотвязно напоминает Сибиллу, Хэйзель, которая наделена твердой и бесстрашной способностью принять свое положение отверженной женщины.