ГЛАВА 7

ДЭННИ

Из-за постоянной жажды крови и, ну, его, мой разум не в состоянии сформулировать ни единой связной мысли. Счастье и душевный покой — это то, с отсутствием чего я давно смирилась после целой жизни, поглощённой горем. И всё же, после того как последние двадцать четыре часа мы неспешно изучали тела друг друга и упивались удовлетворением от того, что наконец-то сдались изголодавшейся связи, меня буквально убивает мысль, что я когда-то обходилась без этого. Без него.

Мы подходим друг другу. Не могу объяснить как или почему, но это так. Точно нечто такое, чего я никогда не испытывала ни с одним из своих предыдущих сексуальных партнёров. Мне всегда приходилось объяснять им, что делать и что мне нравится, от чего в девяти случаях из десяти пропадало всё желание. Нокс — другой; он был настолько на одной волне со мной, что время просто пролетело в тумане из крови и экстаза. Он предвосхищал каждую мою потребность ещё до того, как я сама осознавала, чего хочу.

Из-за этого безмятежного пузыря, в котором мы оказались, я пропустила рассвет — и напрочь забыла о том, что нахожусь в замке, полном кровожадных вампиров.

— Нокс? — сбивчиво выдыхаю я, пока его язык выводит круги по моему чувствительному клитору. Моя спина выгибается над кроватью, а пальцы сильнее впиваются в простыни.

— М-м-м? — Его язык кружит снова и снова. Мне требуются все крупицы самообладания, чтобы не расслабиться и не отдаться наслаждению.

— Нам нужно поговорить.

Нокс напрягается; его пальцы глубже впиваются в мои бёдра, когда он поднимает голову и встречается со мной взглядом, изо всех сил стараясь выглядеть недовольным.

Это моя любимая из его версий: растрёпанный, одурманенный сексом, покрытый потом и кровью.

— Хочешь поговорить сейчас? В смысле, прямо в эту самую секунду?

Я приподнимаюсь на локтях, вздёрнув бровь.

— Да, прямо в эту секунду.

Он закатывает глаза и со вздохом падает на спину. А это — моя самая нелюбимая из его версий: раздражительный, высокомерный и до краёв переполненный тайнами.

— Я всё ещё жду объяснений насчёт того, что произошло с Джеком. Почему всех так волнует, кто я такая и откуда взялась? Никому из других Фамильяров не уделяют столько внимания. Все на полном серьёзе думают, что я какая-то ведьма-ненавистница вампиров?

То есть я, конечно, ненавижу вампиров, но дело не в этом. Я кутаюсь в простыни и мысленно готовлюсь услышать то, что, надеюсь, окажется правдой. Нокс снова наваливается на меня сверху, крепко стиснув челюсти и обдумывая вопросы.

— Ну, для начала, есть… вещи… совершённые тобой, из-за которых их предположения могут оказаться правдой.

Я задумчиво склоняю голову набок.

— Ну? Не томи. Какие вещи?

— Способность не поддаваться чарам Цирка — это раз, — говорит он, загибая пальцы. — Затем тот случай, когда ты воспротивилась внушению одного из Великих, что, знаешь ли, не удавалось никому за всю историю вампиризма. О, и давай не будем забывать тот факт, что ты заявилась в наш Цирк Сновидений в полной боевой готовности, вооружившись свежезаточенными колами.

Я киваю и закусываю губу. Похоже, я и правда ворвалась сюда с кулаками наперевес. Но ничто из этого не вопит о принадлежности к ведьмам.

Словно в ответ на мои сомнения, Нокс добавляет:

— Кровь у всех закипает от того факта, что мы убили последних женщин из этой магической родословной. Я был там, когда это случилось. Видел всё своими глазами. И именно я обыскал дом после случившегося — там не осталось ни единого следа того, что в нём жил кто-то ещё. — Он неуверенно хмурится. — А я, поверь, делаю всё тщательно.

Я подтягиваю колени к груди и обхватываю ноги руками.

— Но это не могу быть я. Моя мама…

В горле пересыхает. Я редко говорю о ней вслух. Всякий раз, когда я упоминала её при тёте, эта богобоязненная святоша кричала, что моя мама получила по заслугам. Помню, как сидела в самой маленькой спаленке её дома и шёпотом пересказывала себе детские воспоминания. Записывала в дневник каждую мысль, лишь бы из страха не утратить воспоминания о маме навсегда.

— В чём дело? Ты словно витаешь в облаках.

Рука Нокса нежно касается моего лица. Этот жест застаёт меня врасплох, но я ловлю себя на том, что подаюсь навстречу. От его тёплой ладони по коже разбегаются искры.

Я вздрагиваю, осознавая, что ступила на совершенно неизведанную территорию. Я не из тех, кто заводит серьёзные отношения, у нас даже не было разговора о том, «кто мы друг другу». Узы лишь ободряюще гудят.

«Расскажи ему всё. Ты же знаешь, что и сама хочешь, чтобы он всё знал».

Я отмахиваюсь от разумного голоса в своей голове — ставшего таким сильным после того, как мы скрепили связь. Я пока не могу рассказать ему всю правду. По крайней мере, пока у меня не появится хоть какая-то твёрдая зацепка. Но я согласна с тем, что должна дать ему нечто иное: честность. Не хочу, чтобы он думал, будто я намеренно остаюсь для него закрытой книгой.

— Я ведь даже не рассказала тебе истинную причину, по которой оказалась здесь. С этим сложно, малость дерьмово и, хотя я хочу, чтобы мы были честны друг с другом, не знаю, готова ли сейчас довериться тебе полностью.

В его глазах мелькает грусть, от этого зрелища у меня внутри всё мгновенно сжимается и хочется взять свои слова назад.

— Это… справедливо, — говорит он, моргая. Стало видно, что он прячет эмоции. — В конце концов, я тоже не был с тобой до конца откровенен. — Он снова виновато отводит взгляд.

— К тому же я, эм-м, не особо умею вот это. — Я указываю жестом на нас двоих.

Он вздёргивает бровь и повторяет мой жест.

— Вот это?

— Да. Отношения, обязательства. Для меня всё это в новинку.

Я тереблю обёрнутую вокруг руки шёлковую простыню, чтобы отвлечься от вопроса, который — я точно знаю — сейчас прозвучит.

— Почему в новинку? У тебя что, не было любовников?

От его тона мой взгляд взлетает к его лицу. В нём читается не гнев, а искреннее любопытство. Я улыбаюсь тому, насколько старомодно звучат его слова.

— Ну, — начинаю я, но затем мешкаю. — Я никогда не задерживалась на одном месте надолго, постоянно переезжала из-за… работы. Отношения и даже дружба только усложняли отъезд, поэтому я поставила на них крест. К тому же, всякий раз, когда я пыталась с кем-то сблизиться, всё казалось каким-то неправильным. — Я пожимаю плечами. — Мама говорила, что когда встречаешь своего человека, с ним ты должен почувствовать себя «дома». Словно невидимое гравитационное притяжение. Но никто и никогда не заставлял меня почувствовать нечто подобное.

Я с улыбкой опускаю взгляд на свои руки, погрузившись в воспоминания.

— Она была неисправимым романтиком.

Он хмурится.

— Что ты только что сказала?

— Моя мама была неисправимым романтиком, — медленно произношу я, с неуверенностью наблюдая за тем, как взгляд Нокса лихорадочно мечется по простыням, словно он пытается угнаться за собственными мыслями. Что он делает? Я слегка наклоняю голову, осторожно пытаясь поймать его взгляд. — Что-то не так?

Его глаза перестают метаться и теперь смотрят в никуда, остекленев.

— Я уже слышал это раньше. Вот то, о своём человеке, с которым должно быть как дома.

— По-моему, это известное выражение.

Какое-то мгновение Нокс кажется погружённым в свои мысли, а затем моргает и снова фокусирует взгляд на мне.

— Что с ней случилось — с твоей мамой? Ты говорила о ней в прошедшем времени, а значит, её больше нет с нами.

Я сглатываю и киваю. Я никогда не произносила этих слов вслух и не собираюсь делать этого сейчас. Мой психотерапевт считает, что причина в странной надежде на её возвращение, за которую я всё ещё цепляюсь или, возможно, я верю, что она на самом деле не мертва. И это глупо, ведь я видела, как она умирала. Я вызвала полицию, потом её увезли в мешке для трупов. Я бесконечно долго обдумывала всё это. Знаю, что реально, а что нет. И всё же до сих пор не могу сказать этого вслух.

— Всё в порядке, — мягко отзывается Нокс. — Тебе необязательно рассказывать прямо сейчас, если не хочешь.

Я с благодарностью киваю, не в силах подобрать слова.

— Как насчёт того, чтобы прервать этот разговор? Солнце уже встаёт, а впереди у нас трудный день. Но сначала я хочу показать тебе кое-что. Думаю, тебе понравится.

Я снова склоняю голову набок.

— И что же это?

Он встаёт с кровати и направляется к массивному шкафу. Несмотря на эмоциональные качели нашей беседы, я не могу не пялиться на его идеальную, подтянутую голую задницу.

Он распахивает дверцы шкафа, чтобы выбрать одежду на день.

— Ну, как вчера упомянул раздражающий мелкий шпион моего отца, то-есть Джек, сегодня вечером тебя представят двору. Так что я подумал отвести тебя в деревню за стенами замка и заглянуть к портнихам. Если хочешь, я могу наколдовать тебе наряд, как тогда в шатре, но решил, что нечто более… человеческое может вызвать у тебя улыбку.

Я нарочно хмурюсь, сузив глаза. Он поднимает взгляд, не подозревая о моём притворстве.

— Или мы можем вообще ничего не делать, выбор полностью за тобой, — быстро произносит он, идя на попятную, словно меня не обрадовала мысль о шоппинге.

— Во-первых, благодаря всем тем оргазмам, что ты мне подарил, я и так улыбаюсь до ушей. — Я сбрасываю простыню и соскальзываю с кровати, переступая через следы любовных утех, что всё ещё усеивают пол. — А во-вторых, заткнись нахрен — это твоя лучшая идея с момента нашей встречи.

Он расплывается в улыбке от моей похвалы.

— Не думал, что ты любительница шоппинга.

Он обвивает руками мою талию и вжимает меня в своё всё ещё обнажённое тело.

— Красивый, чертовски богатый принц вампиров предлагает сводить меня за покупками, и ты думаешь, что я откажусь? — Я хихикаю. — Господи, за кого ты меня принимаешь? Я что, должна скромничать, ломаться и делать вид, что вся эта затея мне не…

Его губы накрывают мои прежде, чем я успеваю закончить фразу. И когда он подхватывает меня на руки, а я обвиваю ногами его талию, то понимаю: ни на какую прогулку на рассвете мы, чёрт возьми, не пойдём.