От позднего обеда мой младший брат отказался. Ожидаемо. Нарушение привычного графика всегда было для Ромки проблемой и провоцировало у него нешуточный стресс. Обед возможен был в три часа — согласно расписанию. Но точно не в начале шестого. Теперь в Ромкином расписании значились иные занятия. Поэтому приём пищи сдвинулся до вечера, как бы мой младший братишка ни проголодался. Перемены в графике давались моему брату с большим трудом. Ужин в Ромкином графике значился только в девятнадцать часов — не раньше и не позже. Пока же у него оставалось время на чтение и на то, чтобы сделать уроки.

Ромка понемногу успокоился: вернулся в знакомую колею распорядка дня. Он проделал привычные манипуляции, которые совершал по возвращении домой: вымыл руки, переоделся. Он всё больше походил на обычного Ромку, деловитого и самостоятельного. Я выждал, когда мой младший брат уселся за письменный стол. Пару минут посидел в его комнате (в кресле), понаблюдал за тем, как он переворачивал листы книги и чуть заметно шевелил губами. Шелестели страницы. Громко тикали в большой комнате часы. За окном шумели машины на проезжей части. Ромка успокоился — мои мысли тем временем свернули в иное русло.

Надя встретила меня в прихожей, лишь только я покинул Ромкину комнату. Она пока не переоделась в домашний халат, словно предчувствовала: дома мы не засидимся. Надя строго посмотрела мне в лицо.

— Саша, что ты задумал? — спросила она.

— В гости схожу, — ответил я.

— К соседям?

— К ним. К мелким пакостникам.

Надежда прикоснулась кончиками пальцев к моей руке и попросила:

— Саша, успокойся.

В Надином голосе я услышал тревожные нотки.

Пожал плечами и сообщил:

— Я совершенно спокоен.

Бросил взгляд в зеркало на своё отражение. Невольно улыбнулся: в зеркале я спокойным не выглядел. Сердце в груди билось ровно. Но мой взгляд из зеркала не предвещал ничего хорошего — тем, кто испортил мне настроение.

Я посмотрел Наде в глаза и сказал:

— Такой поступок нельзя оставить безнаказанным. Иначе почувствуют вседозволенность. Что будет дальше? Дверь нам подожгут? Или побьют Ромку? На всякое действие должно быть противодействие.

Надя качнула головой.

— Саша, не сейчас, — сказала она. — Сперва успокойся.

Я вскинул руки и показал Наде свои пустые ладони.

Заверил:

— Всё будет хорошо. Без жертв и увечий. Только воспитательная беседа.

Я улыбнулся — специально для Нади. Обошёл её по дуге и вышел в коридор. Запах табачного дыма там всё ещё чувствовался. Ощущался и аромат Надиных духов: он пропитал воздух на лестничной площадке, пока я возился с замком. Я прошёл к двадцать пятой квартире — Надежда последовала за мной. Я отметил: она не прихватила с собой сумочку. Решила, что пистолет ей не понадобится? Я хмыкнул и вдавил большим пальцем кнопку соседского дверного звонка. Мысленно сосчитал до пяти. Затем трижды ударил по двери кулаком. Дверь под напором ударов задрожала — я между делом отметил, что выбью её без проблем (если захочу).

— Саша…

Я вскинул руку — Надя замолчала. За дверью двадцать пятой квартиры шаркнули шаги. Глухо щёлкнул замок — дверь приоткрылась: на ширину моей ладони. Я опустил взгляд на высунувшееся из квартиры женское лицо.

Посмотрел в светло-зелёные, точно обесцвеченные глаза. Увидел тонкие морщины на лбу соседки, похожие на черные штрихи с Ромкиных рисунков. Заметил следы помады (морковного цвета) на её тонких губах.

Спросил:

— Где он?

— Кто? — сказала Клава.

Её голос мне напомнил скрип металлических петель двери в Ромкиной комнате. Соседка вытянула шею — взглянула мне за спину: на стоявшую там Надю. Плотно сжала губы, словно выказала недовольство нашим визитом.

Я дёрнул за ручку двери — соседка подалась вперёд и едва не свалилась в мои объятия. Вот только я не думал с ней обниматься. Поднял левую руку — Клава врезалась в мою ладонь холодным влажным лбом.

Шлепок прозвучал пошловато. Будто в сцене из фильма для взрослых. Клава отшатнулась и снова подняла на меня глаза. Ручку двери она выпустила — я распахнул дверь, вдохнул хлынувшие мне в лицо ароматы.

В двадцать пятой квартире пахло гнильцой, плесенью и нафталином. Эти запахи явственно проступали сквозь фон из запахов табачного дыма: свежего и застоявшегося. Почувствовал я и запашок лекарств: валерианы и… корвалола.

— Куда? — взвизгнула Клава.

Я положил ей руку на плечо. Взглянул поверх её головы вглубь квартиры. Смахнул соседку со своего пути одним движением. Клавка едва не упала — схватилась руками за дверной косяк. Я чиркнул по её плечу рукой, когда перешагнул порог.

Прочувствовал, как чиркнули пальцы соседки по моей спине. Клава в мою одежду не вцепилась: не успела. Пугливо скрипнул у меня под ногами паркет — непривычный звук, чужой и неприятный (как и витавшие в квартире соседей запахи).

— Куда⁈

Вновь раздавшийся женский визг будто бы подтолкнул меня в спину. Я ускорил шаг и буквально ворвался в ближайшую из комнат. Замер там на смявшейся у меня под ногами тонкой ковровой дорожке, скользнул взглядом по сторонам.

Комната размерами походила на Ромкину. Прикрытые гобеленами стены, две кровати, тумба — спальня. Запах лекарств здесь стал отчётливее. За окном покачивал ветвями росший около подъезда тополь. Я чуть склонил голову: заглянул под кровати.

— Стой! — крикнула Клавка.

Я хмыкнул, вернулся в прихожую. И тут же встретился взглядом с выглянувшим из соседней комнаты Анатолием. Тот выглядел едва ли не нарядно: в рубашке с длинным рукавом и в мятых коричневых брюках. Его наряд «одомашнили» потёртые тапки.

Сверкнули на щеках соседа седые волоски щетины, блеснули широко открытые глаза. Сосед заметно вздрогнул, поднял перед собой деревянный табурет: направил на меня его потёртые ножки. Словно нацелил мне в грудь орудийные дула.

— Ага, — сказал я.

Краем глаза заметил в прихожей движение: около входной двери. Бросил туда взгляд — в тот самый миг, когда Надя выбила из рук соседки похожий на пику металлический прут и повалила её на пол. Выполнила приём аккуратно и почти беззвучно.

Я мазнул взглядом по прижатому щекой к паркету лицу Клавки. Заметил слюну, стекавшую на паркет с испачканных морковного цвета помадой губ. Встретился взглядом с Надиными глазами: смотрел в них долю секунды, улыбнулся.

— Саша…

Я не дослушал: рванул к соседу — резко и почти мгновенно сократил разделявшее нас расстояние. Ножки табурета покачнулись. Я махнул рукой, точно медведь лапой; ударил по табурету, отбросил его в сторону — тот врезался в стену и развалился на запчасти.

Толик вскрикнул: пронзительно и визгливо, по-бабьи. Глаза его стали большими, словно у персонажа из японского мультфильма (или как у ежика, который какал — из того Даниного анекдота). Я сблизился с соседом, назвал его самкой собаки и схватил за грудки.

— Саша! Не надо!

Звуки Надиного голоса я выделил из фона прочих шумов. Он будто бы одёрнул меня, замедлил мои движения — укротил взметнувшуюся у меня в душе ярость. Я резко выдохнул, заглянул соседу в глаза; увидел в них крохотные отражения своего лица.

Те отражения мне не понравились. Слишком… злые? Я нахмурился; встряхнул соседа, будто старый тяжёлый тулуп (клацнули зубы, точно забытые в кармане ключи). Отражения из его глаз не исчезли, но они будто бы слегка поблекли.

Я снова поднял соседа — наши глаза оказались на одном уровне. Ткань в моих руках затрещала, рубашка соседа стрельнула мне в грудь пуговицей. Толик дёрнул руками и ногами, словно его тряхнуло разрядом электрического тока.

— Никогда больше, — сказал я.

Приблизил лицо соседа к своему.

Уловил запашок алкогольного перегара.

Повторил:

— Никогда больше. Ты понял меня?

Я снова встряхнул «тулупом» — маскировавшийся под него сосед кивнул головой. Я не понял: был ли то ответ на мой вопрос. Или же Анатолий сейчас лишь вздрагивал в моих руках, подобно развешенному на верёвке во дворе постиранному белью.

— Я не слышу!

Толик вздрогнул и снова закивал — на этот раз без моей помощи.

— Да, да, да. Я понял. Никогда. Не буду. Это не я.

Каждая его фраза сопровождалась клацаньем зубов, будто этим звуком сосед расставлял точки в коротких предложениях. Отражения моего «бешеного» лица в его глазах покачивались. Словно я сейчас приплясывал на ринге, уклоняясь от ударов.

— Саша!

Я разжал пальцы — «тулуп» рухнул на пол. К моим ногам. Ковровая дорожка приглушила звук падения. Но тот всё же прозвучал: Толик громыхнул локтями о порог комнаты. Сосед распластался у моих ног и замер — посмотрел на меня снизу вверх.

Толик не шевелился. Будто предчувствовал, что я среагирую на движение: пну его по рёбрам. Словно сообразил: «лежачих» не бьют только тогда, когда они того не заслужили. Мы с Толиком оба понимали: он сейчас такого пинка вполне достоин.

Я указал на соседа рукой и сообщил:

— В следующий раз набью тебе морду. Усёк?

Толик моргнул.

— Усёк⁈ — повторил я.

Сосед перестал быть тулупом: кивнул и произнёс.

— Да.

Его жена тоже ответила: не так коротко и грозно. Из потока её ругательств я выделил обещание вызвать милицию — немедленно, сейчас. Я ухмыльнулся и покачал головой. Отбросил от себя к стене ножку от разбитого табурета (подальше от рук Толика).

Шагнул к прижатой к полу соседке и ответил:

— Вызывай. Давай. Сколько там лет сейчас дают за расхищение социалистической собственности?

Надя ослабила хватку — Клава приподняла голову.

— Какой собственности? — переспросила она.

— Социалистической, — повторил я. — Мясо. Уловила мою мысль?

Соседка растерянно моргнула.

Надя убрала колено с её спины, выпрямилась, одёрнула подол платья.

Я указал на Клаву пальцем и сообщил:

— Тебя посадят, а ты не воруй. Помнишь такое выражение? Вспоминай.

Я вытер о штаны ладони, точно испачкал их тканью рубашки Толика. Увидел, что сосед уже уселся на пороге комнаты. Толик посматривал на меня обиженно и будто бы с затаённой злобой во взгляде. Я дёрнулся, было, к нему…

Меня окликнула Надя:

— Саша, всё. Хватит. Он тебя понял.

Толик отодвинулся к стене. Клава встала на колени. Они скрестили взгляды на моём лице. Испуг в этих взглядах уже сменился на злобу и негодование. «Дед Женя остался без ворованного мяса», — подумал я.

Надя взяла меня за руку, заглянула мне в глаза, улыбнулась. Вот так же улыбалась Катя Татаринова на Ромкином рисунке: открыто, по-доброму. Сквозь соседские запахи явственно проступил аромат ландышей.

Надежда погладила меня по плечу и попросила:

— Идём домой, Саша. Сейчас. Пожалуйста.

* * *

В квартиру деда Жени мы зашли лишь на минуту — я убедился, что у Ромки всё хорошо. Мой младший брат по-прежнему сидел за письменным столом и читал роман Беляева. Я отметил свой интерес: погладил Ромку по голове. Затем снова вернулся на лестничную площадку и позвонил в двадцать седьмую квартиру. Надя подобно тени замерла у меня за спиной.

Вера приоткрыла дверь. Увидела меня — тревога в её взгляде сменилась сперва на удивление, а затем на любопытство. Она открыла дверь шире, бросила настороженный взгляд мимо меня — через лестничную площадку. Словно убедилась в том, что работники мясокомбината за нами сейчас не подглядывали. Подняла взгляд на моё лицо, улыбнулась.

— Мы войдём? — спросил я.

Вера кивнула, посторонилась.

Я шагнул в тесную прихожую, вдохнул запах свежезаваренного чая. Заметил высунувшуюся из комнаты любопытную детскую мордашку. Подмигнул пятилетней соседке — ты улыбнулась, продемонстрировала мне дыру на месте верхнего резца. Надя вошла в квартиру соседей следом за мной. Вера Полушкина поспешно прикрыла дверь, словно опасалась сквозняка.

— Ходили к ним? — сказала Вера, указала рукой в сторону лестничной площадки.

— Да, — ответил я. — Побеседовали.

— Чаю хотите? — спросила Вера.

— Чаю хотите? — продублировала её вопрос пятилетняя Юля. — С печеньем!

Я покачал головой.

Посмотрел Вере в глаза, указал большим пальцем себе за спину и сообщил:

— Там Ромка.

Вера кивнула.

— Мы вот зачем пришли… — произнёс я.

Сообщил Полушкиным о своём намерении посетить завтра дебютное выступление «моих друзей» в ресторане «Ленинград». Вера среагировала на упоминание ресторана печальным вздохом. Но тут же понимающе тряхнула головой.

— Ромочка… — сказала она.

— Да.

Я попросил соседку, чтобы она проконтролировала завтра моего младшего брата. Ромка давно уже был самостоятельным парнем, в чужом присмотре не нуждался. Вот только в свете сегодняшней ссоры с соседями…

— Конечно, Саша, — сказала Полушкина. — Я загляну к нему завтра. Мы с Юлей заглянем.

Она взглянула на свою дочь.

Вера тут же повернулась ко мне и добавила:

— Не сомневайся, Саша. Это Анатолий спички в замок сунул. Как и нам — тогда.

* * *

Сегодня мы сели ужинать в девятнадцать часов — в знак солидарности с пропустившим обед Ромкой. Милиция к нам до ужина так и не нагрянула. Хотя соседи и твердили, что не воруют мясо, а лишь берут то, что и так «ничейное». Я рассуждал над этим их утверждением до ужина. Отметил, что раньше я был солидарен с их мнением. И даже сам… тащил с работы «ничейные» реактивы и посуду — в хозяйстве они очень даже пригождались. Вот только при «капитализме» моё мнение изменилось. Потому что сработала социальная реклама? Или по причине того, что ничего ничейного в стране не осталось?

Будет ли это «ничейное» году эдак в двухтысячном теперь — если сработает проект «Будущее»? Этот вопрос я озвучил за ужином для Нади. Надя пожала плечами и заявила: «ничейного» нет и сейчас — иначе бы за расхищение социалистической собственности людей не судили. Поинтересовалась, не изжили ли в будущем воровство на предприятиях. Я ответил… что воровали и в будущем. Вот только это воровство потеряло одобрение общества. Понятие «государственное — это и моё» утратило в народе своё значение. Поэтому исчезло и мнение, что «я просто беру то, и так принадлежит мне по праву».

* * *

Почти до полуночи за стеной, в двадцать пятой квартире, орал телевизор — словно в отместку за мой сегодняшний визит. Я прослушал вечернюю программу новостей, затем насладился концертом советской эстрады (давно я не слышал столько песен о партии и комсомоле). Никакого раздражения по этому поводу я не испытал (постоянное сопение, кряхтение и храп французского бульдога на закате прошлой жизни отучили меня от тишины). Не искал я абсолютной тишины и теперь. Шум соседского телевизора стал лишь фоном для моих размышлений: сегодня меня потянуло на философию — после разрядки накопившейся агрессии.

Придавался размышлениям я лишь до того, как рядом со мной на диван легла Надя. Раскладушку она проигнорировала и сегодня — положила на диван вторую подушку. Шум телевизора за стеной пришёлся кстати: он заглушил те шумы, которые раздавались этой ночью в нашей комнате. Я не побоялся, что мы разбудим Ромку: мой брат обычно спал крепко (Надя убедилась, что он уснул ещё до того, как забралась ко мне под одеяло). Но вчера Надежду смущало, что о наших ночных развлечениях прознают соседи. Сегодня соседи лишили себя удовольствия «прознать» — по собственной инициативе (или по собственной глупости).

Исполнение супружеского долга не помешало нам с женой побеседовать о будущем. Ночью Надя прижалась щекой к моему плечу и слушала мои рассказы о достижениях науки и техники, к которым я приобщился в своём сне (так мы теперь называли мою прошлую жизнь). Я рассматривал мелькавшие на потолке тени (их там оставляла заглядывавшая в комнату луна), рассказывал Наде о преимуществах персональных компьютеров и мобильной связи, об интернете и искусственном интеллекте. Признался, что после две тысячи двадцатого года почти не включал телевизор — черпал информацию из новостных каналов в социальных сетях.

Временами я замолкал, погружался в воспоминания. Надя напоминала, что не спит — тормошила меня вопросами. Не расспрашивала меня о личной жизни (той, что была «во сне») — эту тему мы сегодня обходили стороной. Её заинтересовали произошедшие в стране перемены: не политические, а урбанистические — Надя расспрашивала меня о Москве будущего. Я ей честно признался, что по-прежнему чувствую себя жителем культурной столицы, сторонником «поребриков», «шавермы» и «парадных». Хотя и московской жизнью (развитием Москвы) в будущем тоже интересовался — не без толики «культурной» зависти.

Первым делом я рассказал Наде о судьбе гостиницы «Россия» (это «изменение» мне пришло на ум первым, как настоящему питерцу). Сообщил о пожаре семьдесят седьмого года, о демонтаже гостиницы, который завершился в две тысячи десятом. Сообщил о строительстве памятника Юрию Гагарину на одноимённой площади в Москве. О подготовке к московской Олимпиаде: строительстве спортивных объектов и гостинцы «Космос» на проспекте Мира. Сообщил о восстановлении Храма Христа Спасителя. Описал башни «Москва-Сити». Но главное: обрисовал масштабы развития к две тысячи двадцать шестому году московского метро.

— Ух-ты, — выдохнула Надя. — А в Ленинграде что построили?

— Ну… — произнёс я. — Стадион появился. «Газпром-арена».

— Красивый?

— Нормальный.

Я зевнул.

— Саша, а какие хорошие фильмы появятся в будущем?

— Советские или российские?

— Любые.

— Советские, — сказал я.

На пару секунд задумался и сказал:

— В следующем году покажут «А зори здесь тихие». И «Бумбараш»…

О советских фильмах семидесятых и восьмидесятых годов я рассказывал Наде с особым удовольствием. На закате прошлой жизни я заново просмотрел многие советские хиты. Потому что современный кинематограф меня «подбешивал». Снятые впопыхах российские кинокартины, где актёры зачитывали диалоги наспех и едва ли не по бумажке, вызывали у меня (у пенсионера) недоумение и раздражение. Особенно меня злили переснятые на «современный» лад советские кинокартины — они либо пробуждали у меня брезгливость, либо доводили своей беспросветной глупостью до предынфарктного состояния.

Я вспомнил один из таких «шедевров» — покачал головой. Замолчал и уставился на потолок, где скудный лунный свет из окна подсвечивал похожие на трещины разводы. Попытался сообразить, какие фильмы из будущего мне действительно понравились — те, снятые в новом тысячелетии. Пару неплохих кинокартин всё же вспомнил. Относительно неплохих — в сравнении с прочими. Но ничего сравнимого с фильмами Гайдая или Рязанова мне на ум не пришло. Я был слишком стар для восприятия нового? Или всё лучшее тогда прошло мимо меня стороной: я пропустил это лучшее, отвлёкшись на жизненные неурядицы?

Я вздохнул. Сообразил: уже давно не слышал Надины вопросы. Скосил на Надино лицо взгляд — улыбнулся.

Моя жена и телохранительница совсем по-детски обиженно надула гулы, тихо посапывала.

Я поцеловал её в тёплый кончик носа и произнёс:

— Спокойной ночи.